Our last summer

Хенджин, что ты творишь, черт. Это же просто парень, обычный, в обычных джинсах драных и странной футболке, с дорожной сумкой, набитой мятыми вещами и покоцанным диском со старыми песнями. Такой красивый, блять, с этими волосами мокрыми, смущенным румянцем и глазами — по-кофейному тёплыми. Хенджин отвык в Париже — пить кофе, он тут невкусный, и все, ну, на завтрак и ужин предпочитают вино… А Феликс — по-родному красивый, с этими глазами кофейными, в обычной футболке, оступившийся и полетевший — прямо в фонтан. Боже, в этом дурацком городе любви Хенджин спустя два года и семь месяцев бесповоротно влюбился — в красивого парня с веснушками с мокрой футболкой и джинсами, смеющегося громко, пока Хенджин пытается вылезти из своей рубашки, ну, в клетку, потому что на нем и так майка, а парень красивый и мокрый. Блять, боже, пиздец. Феликс смущенно смеется и рассказывает, рассказывает, рассказывает ему, что прикинь, я вообще хочу не сюда, я хочу к черту отсюда, куда-нибудь в Грецию. На какой-нибудь крошечный очаровательный остров, где только море и лето. Господи, Хенджин смотрит на него, в этом осточертевшем Париже, с двумя годами учёбы из пяти позади, на такого живого, красивого, яркого, с сумкой спортивной и гитарой в наклейках, и не может поверить — что он настоящий вообще. Даже тогда, когда сам же целует его жарко, все в том же Париже, когда они попадают — чисто случайно — под невероятнейший дождь, и Феликс смеется, ну, громко, потому что мог бы и не отдавать свою рубашку, не помогло… Черт, Хенджин как будто попал куда-то кино, потому что по телеку — «Как украсть миллион», а Феликс курит у него на балконе, подвыпивший после красного полусладкого, весь красный, красивый, и черт. Хенджин совершенно не был готов — к этому, не был готов, что его за один день так накроет — обычным, блять, парнем, который просто проездом в Париже, со спортивной сумкой и гребанными веснушками. Феликс не хочет, чтобы он на вокзал его провожал, поэтому и не говорит ничего. Исчезает из его квартиры с утра — бесшумно и тихо, оставив открытку с короткой запиской от руки на столе и свою мокрую дурацкую футболку. Прости, я украл твою рубашку Спасибо за Париж И короткая роспись в конце. На открытке — кажется, Санторини. Черт, Хенджин творит — полную чушь, абсолютную глупость, потому что, боже, он про этого парня не знает, ну, ничего, ничего совершенно, у него с собой — только рюкзак и гребанный паспорт, у него — жизнь и учёба в Париже, все, блять, в Париже. Только в паспорте — уже изрядно помятая открытка, блять, с Санторини. Хенджин давно столько не летал. И уж тем более — не ехал куда-либо. Поэтому когда он успевает — на какой дурацкий, шатающийся, изрядно разваливающийся паром — ему кажется, что это все, ну, точно не настоящее. Это все точно не настоящее, и море, и волны, и песок этот, потому что он находится Феликса — на пляже, прямо на пристани, в его, Хенджина, рубашке, босого, с гитарой в руках и такой широкой улыбкой. У него веснушки на солнце — еще ярче, улыбка, кажется, тоже, кожа солёная от воды, а волосы — мокрые — собраны на затылке, но он бесконечно, блять, улыбается, и болтает, болтает, болтает все что-то… У них комната — крохотная, одна на двоих, в какой-то мансарде, которую им сдает какая-то очаровательная местная леди в годах, которая десять минут на ломанном английском возмущается, что таких красивых парней нужно срочно познакомить с местными приличными девушками, и Хенджин пытается, ну, не смеяться. Феликс сжимает его ладонь — сильно, и любит засыпать у него на плече прямо под утро. Боже, Хенджин, кажется, счастлив. У них даже в комнате с видом на далёкое море — далеко там внизу — кажется, пахнет солью и водорослями, от матраса — жарой, счастьем и летом, и Феликс, боже, готовит божественный кофе. И совершенно плевать — что турка вся ржавая, кофе, ну, горький, и что Хенджин не переносит, блять, кофе без молока. У Феликса тёплые руки, улыбка, глаза, он сам весь — как лето, как солнце, как вся эта чертова Греции с этими домиками, песком, морем, с прозрачной водой и их развороченными сумками. С сушащимися рубашками прямо, ну, на окне. Курящий — прямо у самого моря, пряча окурки — прямо в пачку пустую и в карман шорт. Хенджину кажется — что он и не жил никогда до этого, когда он Феликса целует снова, снова и снова, с привкусом асиртико, жары, лета, и… Боже, у них песок — даже в постели, и Феликс громко смеется, шатаясь, заставляя его встать и помочь ему — стряхнуть все на пол, прям под кровать, Феликс смеется ему в плечо куда-то — полночи — рассказывая что-то бессвязное, рукой водя невесомо, и от него — всем этим. Свободой, и морем, и счастьем. И жизнью. Хенджину наконец-то захотелось просто снова — блять, жить. Хенджин с Феликсом — творит что-то, что не делал давно. Отрезает свои длинные, привычные волосы, потому что жарко и сохнут после моря, ну, долго, хотя Феликса это кажется — ничуть не волнует, пьёт вино — правильно — только по вечерам, и ест — от силы — только завтрак и ужин. И, боже, он снова пьёт кофе по утрам. Чёрный и чертовски, блять, вкусный. Потому что хочется простого человеческого жить. Потому что жить — чертовски, блять, сложно, потому что в Париже — вся жизнь, и… Потому что Хенджину — за тридцать. Он в Греции был когда-то давно, однажды, и больше ни разу. Потому что как будто — не в море и песке дело, не в кофе и асиртико… И вот он здесь — снова. Второй раз за всю жизнь и только ради Джисона, которому он, ну, блять, обещал. И это черт пойми какой архипелаг, Хенджин в жизни не выговорит, какой-то крохотный остров, море и волны, какая-то водка — анисимовая, и… И, блять, Хенджин просто не верит — ни себе, ни глазам, потому что здесь прямо, в крошечном баре посреди жизни и океана, потому что у Джисона, блять, свадьба… Хенджин, честно, не верит. Не верит, потому что, блять, Феликс — друг жениха, с которым Хенджин, ну, не то чтобы сильно знаком, он не так часто видит Джисона — в его гребанной Англии, и… Блять. Это действительно он. Такой живой, настоящий, безбожно красивый, на расстоянии трех шагов и бесконечности — для Хенджина. Потому что к нему подходить — страшно, страшно и больно, потому что даже тогда — утренний кофе и Греция разбились о рифы, о ругань, о плохую погоду, и… Хенджин насмотреться — не может, и не сразу понимает — что на него, блять, смотрят в ответ. Конечно, он старше, конечно, под глазами синяки и морщины, на нем не футболка и джинсы, а свободные брюки и рубашка — муслиновая, на руках звенят браслеты (не кольца), а в глазах… Хенджину так страшно — смотреть, что там в глазах. Он видит только веснушки не щеках яркие, волосы — такие же длинные, такие же по-свободному светлые, как и тогда, и, боже, улыбку — мягкую и как будто неловкую. Черт, он спотыкается о его взгляд. О взгляд парня, упавшего в фонтан посреди гребанного Парижа. Конечно, он смущенно смеется, потому что кажется, Греция действительно творит чудеса, и Хенджин — задыхается. Задыхается — им, снова, и Грецией, тёплым воздухом — солёным — на пляже, блять, ночью, задыхается — босиком по песку. Задыхается — с помятым и выцветшим Санторини в паспорте, под обложкой, потому что казалось бы ближе некуда. Задыхается, когда Феликс целует его все-таки — невесомо — свесив ноги с каменного причала прямо к воде. Задыхается — когда его со смехом вдруг толкают — прямо, блять, в море. Ловят руками ладони — улыбаясь обезоруживающе, широко, ярко, и черт. Хенджин не верит особо — в курортные, блять, романы, но он верит в жизнь. В розовый цвет и так далее. Он верит — или хотя бы пытается. В кофе по утрам, греческий песок и выцветший Санторини. Верит, потому что Феликс спит — в его квартире в Париже, на смятой постели, у Хенджина на плите — ржавая турка, а в телефоне — билеты на самолет в Грецию, через два месяца.