Легенда о Хозяине Времени

***

… я забираю у Курильщика дневник, уползаю на другой конец кровати. Потому как излагать все требуется в комфортной обстановке, а кислое лицо Курильщика этому совершенно не способствует. Отгораживаюсь подушками, и приступаю. Когда исписано уже три листа, дверь в стайную грохает. В спальню вваливаются Стервятник с Красавицей. Следом входит Слепой. Я почти их не замечаю, потому что у нас и так уже полно народу. Где-то вне досягаемости моего взгляда жалуется на Кошатницу Рыжая, а по кровати топчется здоровенный котяра с шерстью цвета мышиных спинок. Ждет, когда его почешут за ухом. Старательно игнорирую и его, и раздражающее ерзанье Курильщика  рядом, и вдохновленные рассказы Стервятника о собственных похоронах, и запах разливаемого по стаканам «Хвойного». Потом Македонский выключает свет, и терпеть становится совершенно невозможно. Начинаю вопить, что мне ни черта не видно. И как я вообще, по их мнению, должен писать в полной темноте? Для меня включают настенную лампу. Благосклонно затихаю, и еще какое-то время делаю записи, злорадно предвкушая как вытянется лицо того, кто будет их читать. Когда я наконец с чувством выполненного долга закрываю тетрадь, веселье уже в полном разгаре. Звенят стаканы, в стайной пахнет принесенными с ужина бутербродами с сосисками. Выбираюсь из-за баррикады из подушек, и требую налить мне «Хвойного». И бутерброды тоже требую, ведь всем известно, что мыслительная деятельность требует много энергии, а поскольку я только что этой энергии потратил целую уйму, мне по зарез требуется немедленно её восполнить. Потом я ем, роняя на одеяло крошки, а закончив, извлекаю из тумбочки губную гармошку. Потому что кто-то затянул песню, а песню, конечно-же, лучше всего исполнять под качественный аккомпанемент… Веселье заканчивается глубоко за полночь. Первым засыпает Курильщик, выпуская из рук полупустой стакан, и выплескивая остатки его содержимого на плед. Сидящие рядом начинают нецензурно ругаться и перебираются на пол. Я ругаюсь цветастее и и громче остальных, но пьяный сон, сморивший Курильщика, так крепок, что его не удается пробудить ни мне, ни Македонскому, стаскивающему с постели испачканный плед.  Не помню, как засыпаю сам. Должно быть меня утомляет вдохновленный монолог Стервятника о чудесных свойствах папоротника. Когда я просыпаюсь, в спальне уже потушен весь свет, а под ухом никто не бормочет, но Стервятник все еще не спит. Сидит на выданной ему Македонским подушке, устало сгорбившись, и смотрит на меня своими птичьими глазами, словно чего-то выжидая. От этого взгляда мне мигом становится неуютно, и я поспешно закрываю веки, надеясь что он не заметит моего пробуждения.  - Я знаю, что ты не спишь, Табаки, - шепчет он, пододвигаясь ближе, и мне приходится снова открыть глаза, потому что бессмысленно притворяться, когда тебя уже поймали.  - Сплю. И тебе советую. - недовольно бормочу я. Стервятник не слушает.  - Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Ты - моя последняя надежда.  Я уже знаю, о чем будет этот разговор. И что он скажет мне, тоже знаю. Знаю, что разговор этот не понравится нам обоим, и по этой причине начинать мне его очень не хочется. Но я все равно выгребаюсь из ночного гнезда, и тяжело вздыхая, начинаю собираться. Очень приятно быть чьей-то  последней надеждой, но как ни крути, это накладывает определенные обязательства. Собираюсь я не долго. Сгребаю все нужное в запасной рюкзак, бормоча под нос что-то о наглости гостей, выдирающих хозяев из постели посреди ночи, втайне надеясь, что моё бормотание кого-нибудь разбудит, и заставит меня остаться. Но нет. Стая спит, усыпленная алкоголем, и долгими разговорами. Я взгромождаюсь на Мустанга, и мы ныряем в темноту коридоров. Едем мы не далеко, в ближайший класс. Там я останавливаюсь, и указываю Стервятнику на стоящий неподалеку стул.  - Итак, о чем ты хотел со мной поговорить.  Стервятник усаживается, и поднимает на меня свои сатанинские желтые глаза. В них нет ни страха, ни растерянности, не мольбы. Только печаль и усталость. Обычно, он прячет их где-то глубоко внутри, боясь напугать своих драгоценных птичек, слишком хрупких и слабых, чтобы выдержать такую глубину отчаянья. А сейчас они выплескиваются наружу, отравляя чистоту и свежесть ночи.  - Я хочу вернуться. Вернуться, чтобы все изменить.  Как и следовало ожидать. Насмешливо фыркаю. - С чего ты взял, что у тебя это получится? Назови мне хоть одну причину! - Всегда существует шанс что-то исправить. В этот раз у меня не вышло. Но это ни значит, что не получится в следующий. - Это не причина. Ты надеешься на удачу. - возражаю я, - Что, если в следующий раз у тебя тоже ничего не выйдет? Придешь ко мне снова? Будешь приходить раз за разом, даже не зная, что именно сделал не так? Ну уж нет, дорогуша. Думаешь, я буду давать тебе неограниченное количество попыток? Смотрит на меня пристально, словно изучая. Лицо его выглядит озадаченным. - Ты говоришь так, будто это не первая моя попытка.  - Твоя память - часть тебя, довольно большая часть. Возвращаясь, ты теряешь её. Знаешь, что это значит? Что вернувшись, ты не станешь таким же, как раньше. Ты не будешь знать все, что знаешь сейчас. Для тебя все начнется заново.  - Ты не ответил, Табаки. - качает головой Стервятник.  - Что я должен ответить? Что ты упертый дурак? Зачем констатировать такие очевидные вещи. Стервятник задумывается, и замирает, как умеют замирать только хищные птицы.  Я уже знаю все, что он сейчас скажет. Потому что он говорил мне это уже не раз. На самом деле, я слышал все эти слова так часто, что почти запомнил их наизусть. Он скажет, что ему все равно. Что он должен попытаться, потому никогда не простит себе, если не попытается, потому что на его месте его брат никогда бы не сдался, а значит, и он не имеет права сдаваться. Что это для него важнее всего на свете, и что он никогда не найдет себе покоя, если не сделает все, что в его силах. Все это, конечно, правда. Как и то, что он давно застрял в череде бесконечных потерь и попыток что-то изменить. Вот только последнего, разумеется, не знает никто, кроме меня.  - Знаешь, наверное, ты прав. В конце концов, ты мудрее меня. - наконец выдыхает он, - Чтобы хоть что-то изменить, вернуться недостаточно. Нужно еще и помнить. Помоги мне и в этом. Наверняка у тебя найдется для этого нужное средство.  Откидываюсь на спинку Мустанга, изображая крайнюю степень возмущения. Всем своим видом показывая, как я отношусь к подобной наглости, и пытаясь тем самым скрыть свое удивление. Кажется, чему-то ему все же удалось научиться. - С какой это стати я должен тебе помогать?  Стервятник улыбается. - Если у меня все получится, я больше никогда тебя не потревожу. Поправь меня, если не прав, но мне кажется, для кого-то вроде тебя это может быть очень выгодной сделкой.  Скалюсь в ответ. Добродушно и по-стариковски, как дед над глупой и неуклюжей выходкой своего внука.  - Хорошо. Можешь считать, что ты меня убедил.  Тянусь за рюкзаком, и достаю из него две вещи: ту, что всегда беру с собой в таких случаях, и ту, что у меня еще не просил никто и никогда. Стервятник протягивает ладонь, и я вкладываю в нее маленькую шестерёнку, и флакончик из под духов. Старый, с выцветшей от времени этикеткой на стеклянном боку. Он берет их с осторожностью, словно боится, что его неловкое прикосновение сможет разрушить  хранящуюся в них хрупкую магию. Смотрю как тускло светиться в его пальцах потертое бутылочное стекло, и на миг, всего на миг, как ни отвратительно, становлюсь Хозяином Времени. Стоящим на пороге смерти, к чему он давным-давно привык, потому что ОН-я живет уже черт знает сколько лет. Столько не живут. Только длят существование. Мне это до смерти надоело, поэтому чертов старикашка так недосягаем для всех, кто хочет с ним встретиться. Он постоянно находится в спячке, растянутой до бесконечности. Хозяйский кивок - он не разменивается на слова - кивок - это даже больше, чем мы могли бы себе позволить, и я возвращаюсь в себя родного, драгоценного и любимого. Фыркаю, и разворачиваю Мустанга к двери.  - А теперь позволь мне откланяться, дорогуша. Мои сны сами себя не досмотрят. Выкатываюсь в коридор, оставляя Стервятника наедине с его мыслями. Не давая ни поблагодарить, ни задать еще парочку глупых вопросов. Он далеко ни дурак, и если продолжит допытываться, может быстро догадаться, что я его одурачил. Или облагодетельствовал больше, чем он просил, это как посмотреть. Когда имеешь дело со Временем, никогда нельзя быть уверенным по поводу формулировок.   В любом случае, мне не в чем себя упрекнуть. Это не я дал ему ту, изначальную шестеренку, на самом первом его круге. Она предназначалась Лорду. Они всегда предназначаются таким, как он. Не тем, что желает что-то изменить, или сбежать от себя самого, нет. Они для тех, кто отчаянно хочет остаться. Потому что однажды получая этот дар, ты навсегда остаешься частью Дома. Становишься винтиком его большого, слаженного механизма. Без права уйти, или заново выбрать свою судьбу. А это значит, что теперь ты никогда его не покинешь, и для тебя все будет повторяться снова и снова. Бесчестное количество раз.  Именно поэтому шестеренки не даются кому попало. Это проклятье, которое только самый отчаянный может принять как дар.  Я открываю дверь стайной, и проталкиваюсь внутрь. В спальне плещется тихий, уютный мрак, знакомый до последнего пыльного закоулка. Моя стая смотрит сны. Все, кроме Слепого. Он сейчас выгуливается где-то снаружи.  Спешиваюсь со своего верного скакуна, возвращаюсь в уютное, ночное гнездо, закапываюсь там по-удобнее, и закрываю глаза.  Интересно, откупорил ли уже Стервятник мой подарок? А если откупорил, что он сейчас делает там, в темном пустом классе, после того, как все вспомнил? Громит стулья и парты, и разбивает стёкла, или тихо оплакивает самого себя? Надо было остаться, чтобы взглянуть хотя бы одним глазком. Интересно, он понял, что подаренная мною шестеренка больше ему не нужна? И нужно ли ему теперь хоть что-то еще?  Думая все эти не веселые, но несомненно важные и интересные мысли, я даже не замечаю, как проваливаюсь в сон.

***

В комнате, которую называли Хламовником, ранним субботним утром проснулся семилетний мальчик. Проснулся не сам по себе, а потому, что как ему показалось, увидел дурной сон. Он некоторое время лежал, зажмурившись, и пытался вспомнить, что такого отвратительного ему снилось, но сон ускользал от него, не давая себя поймать. Что-то мешало ему сосредоточиться, больно впиваясь в ладонь. Мальчик разжал онемевшие пальцы, которые видимо все это время сжимал во сне. На ладони лежало колёсико от часового механизма. Совсем маленькое и ржавое. Мальчик посмотрел на него, и у него внезапно перехватило дыхание. Память вернулась целиком и сразу. Пронзила виски головной болью, ослепила, и смела своей неотвратимостью все, что существовало в нем до этого мгновения, не жалея, и не щадя. Он вспомнил все: то, что его зовут Стервятник (всегда звали, только на одном из прожитых кругов его решили окличить иначе), вспомнил своего брата, и все его смерти (каждый раз разные, но каждый раз опустошающие и страшные), вспомнил своих состайников, Дом, в котором каждый раз менялось количество этажей и комнат, стай и воспитателей. Вспомнил книги, которые читал, и цветы, которые выращивал, вспомнил все выпитые настойки, и все спетые песни. Вспомнил каждую кличку каждого жителя каждого круга, и каждую его черту. Воспоминания, чудовищно яркие, словно омытые дождевой водой, болезненно пульсировали в висках. Мальчик сжал кулаки, и до крови закусил губу, стараясь сдержать царапающий горло крик.  Рядом завозился брат, разбуженный его беспокойным шевелением. Он приподнял голову от подушки, и уставился на мальчика своими круглыми, заспанными глазами. Футболка, которая была ему велика, во сне сбилась на одно плечо, на щеке отпечатался шов от подушки.  - Что такое? У тебя что-то болит? Мальчик покачал головой, глядя брату в глаза. Такие же, как о него: большие, желтые, и выпуклые. Внимательные и живые.  Он слизнул выступившую на прикушенной губе большую солоноватую каплю, затем взял брата за руку, и разжав свой кулак, выронил на его ладонь маленькую, ржавую шестеренку.  - Что это? - удивился брат.  - Это секрет, - шепнул мальчик, не узнавая своего голоса, - Спрячь его далеко-далеко. Так, чтобы никто кроме тебя не смог его найти. У меня есть такой же.  Последние слова словно бы успокоили брата. Он согнул пальцы, пряча в ладони колёсико, нагретое теплом чужого тела, и тихонько кивнул.  Тот, кого через несколько лет назовут Стервятником, кивнул в ответ. Серьезно, и со значением.  Когда-нибудь он расскажет брату, что значил этот подарок. Возможно, ему потребуется несколько жизней, чтобы решиться, но когда-нибудь он расскажет ему все. А потом, если брат согласиться, они попросят у Табаки еще один стеклянный флакончик, с запертыми в нем воспоминаниями. Возможно. Когда-нибудь.  А сейчас, он сделает все, чтобы этот круг стал для них обоих счастливее всех предыдущих.