Осколки. Гермиона

Северус пришёл в себя на следующий день.
 Открыв глаза и поняв, что лежит в своей кровати, он сразу вспомнил всё. Спина болела — нещадно, но терпимо. На пиршествах у Тёмного Лорда приходилось терпеть и хуже. Гермиона дремала в кресле рядом. Будто уловив перемену в его дыхании, она резко распахнула глаза. — Опять? — хрипло спросил он. — Опять, — спокойно отозвалась она. — Значит, я ещё тот долг жизни не вернул, а на мне уже новый висит? — его голос был сухим, но в глазах мелькнуло что-то, чего он не успел спрятать. — Это не долг, а скорее, средство моего выживания, — чуть усмехнулась Гермиона. — Не обижайтесь, профессор, но если бы вы умерли, я бы, наверное… тоже долго не протянула. Северус приподнял бровь — жест узнаваемо-снейповский: скепсис, ирония, тень улыбки. — Как оригинально. — Нет, правда, — спокойно ответила она. — Вы же сами знаете, кто в этом доме достаёт продукты. А дом я, на минуточку, не могу покинуть ещё полтора месяца. Северус знал, что она врёт. Лжёт, чтобы снять с него груз. Чтобы он не жил с ещё одной петлёй на шее. Щадить меня… Опасно. Я привык к презрению, обвинениям, ненависти — это норма. Но когда начинают прикрывать, почти заботиться… это хуже. Это может заставить поверить, что ты чего-то стоишь. Снейп был уверен: не заслужил. Она же, похоже, считала иначе. Так устроена Грейнджер — всегда выискивает светлое даже в самых тёмных. Даже если это ломает её саму. Мужчина поморщился, повёл носом — и вдруг ощутил в воздухе густой, тягучий аромат. Не аптечная полынь из шкафчика, а живая, полная земли и ветра, та, что пульсирует тревожным эхом в памяти. За ней — сухой, терпкий запах книжной пыли, как в тихих, солнечных библиотеках, где он когда-то проводил лучшие часы своей жизни. И вдруг — свежесть: трава после дождя, упрямая, пробивающаяся сквозь камень, не сдающаяся ни ветру, ни времени. Опыт зельевара сработал мгновенно. Ответ пришёл раньше, чем он успел подумать. И вместе с ним — ярость. — Ты добавила в мазь Амортенцию? — прорычал он. — Что теперь? Я должен… влюбиться в тебя? Гермиона, не выпуская баночку из рук, опустилась на колени у кровати. Теперь они были на одном уровне — взгляд в взгляд, дыхание в дыхание. — Как вы могли подумать, что я способна на такую низость? — её голос дрогнул, но глаза не отвели ни на миг. — И потом… я же не женщина, профессор. Мужчина дёрнул бровью.
 — Прости? — Вы сами это сказали, — теперь она смотрела ему прямо в глаза, без тени смущения. — «Вы не женщина, Грейнджер». Он вспомнил.
 Свои слова — резкие, ядовитые, как брызги кислоты. Тогда, в палате Мунго, он произнёс их намеренно, почти наслаждаясь тем, как остро они ранят. Хотел, чтобы ранили. Чтобы она ушла, чтобы исчезла из его жизни, оставив за собой пустоту, к которой он привык.
 Это был прицельный удар — без промаха, без сожаления.
 И попал. Видел, как тогда дрогнул её взгляд, как медленно напряглись пальцы на коленях, как она выпрямилась, будто собирая все силы, чтобы не показать, что попал в цель. Тогда это сработало. Гермиона ушла.
 Но почему, чёрт побери, она до сих пор помнит?
 Почему эта фраза — всё ещё внутри неё, как застрявший осколок?
 Не я ли сам вбил его туда, девочка?.. — Как видите, — продолжила Гермиона с лёгкой, но колкой иронией, — ваши чувства ко мне ничем не напоминают ни влюблённость, ни одержимость, ни… любовь. Снейп скривил губы — то ли в презрении, то ли от боли, а может, потому, что Грейнджер была права. — Сила любви — древнейшая магия. Если она способна защитить от «Авады», почему не может усилить действие обычного зелья? Я добавила лавандовое масло — оно связало компоненты с основой. Ментальное с физическим. Я спасала вам жизнь, а не пыталась заполучить ваше сердце, профессор. И потом, это не та Амортенция, которую варят в лавке Уизли, — спокойно, чуть сдавленно произнесла девушка. — Та вызывает лишь временное помешательство и физиологическое влечение. Я использовала древний рецепт XI века. Старинная Амортенция не создаёт чувства — она передаёт его. То, что ощущает тот, кто варил… или дал выпить. Мужчина медленно открыл глаза и посмотрел на неё в упор.
 — И что же ты решила мне передать, Грейнджер? — голос прозвучал глухо, почти сухо, но в нём дрожала предательская нота. — Уважение. Восхищение. Благодарность. Пауза.
 — Любовь?.. — Снейп выплюнул слово с отвращением, язвительно, будто плевок. Гермиона лишь качнула головой.
 — Безумие, — выдохнул он.
 — Возможно, — тихо согласилась она. — Но вы дышите. Не волнуйтесь, ту же Амортенцию я использовала и в вашем антидоте, а ваши чувства ко мне не похожи даже на симпатию. Снейп замер. Ход — простой, но изящный. Сработал безукоризненно. Он, опытный зелевар, видел в этой девчонке когда-то лишь занудную зубрилу, зацикленную на правилах и учебниках. А ведь всё это время под этой маниакальной дисциплиной прятался ум, способный на нестандартные решения. Недооценивать её теперь было бы глупо. Слишком глупо — даже для него. Гермиона выпрямилась и молча вышла. Почти бесшумно. Как тень. А он остался лежать, затаив дыхание, прислушиваясь к затихающим шагам.

***

Она вернулась через полчаса с подносом — обед был подан. Суп в ложке задрожал — у Гермионы едва заметно дрогнула рука. И Снейп, разумеется, заметил. Она быстро поднесла ложку к его губам; мужчина ел, не глядя на неё, жевал медленно, с трудом. Слишком много зубов. Слишком мало гордости. — Вы не обязаны это делать, — выдохнул он, когда она поднесла следующую.
 — Обязана, — отрезала. И всё. Ни объяснений, ни пафоса. Никаких обвинений, упрёков, намёков. Только взгляд — и горячая ложка у губ. Северус отвёл взгляд. А она продолжила кормить его — спокойно, терпеливо, будто это нормально — кормить мужчину, который однажды сказал ей: «Вы не женщина, Грейнджер».
 Ты притащил её к себе, потому что должен был. Придумал этот чёртов Обет, чтобы вернуть долг. А в итоге — она снова на баррикадах. Снова держит чью-то голову. Снова теряет себя, вытаскивая кого-то. Тебя.
 Челюсти свело так, что застучало в висках. Какого дьявола ты за неё решил, Снейп? Кого возомнил? Спасителя? Она и так едва держится, а ты добавил ей ещё и себя на шею.
 И всё же — она рядом. Волосы собраны, лицо чуть порозовело от тепла, на щеках лёгкий румянец, в глазах блеск — тот самый, которого он не видел месяцами. Живая. Потому что снова нужна.
 Блестяще, Северус. Просто блестяще. Она оживает только тогда, когда кого-то спасает. И кого? Тебя, ублюдка… Снейп сглотнул, выдавливая из себя:
 — Грейнджер… вы в детстве не подбирали бездомных щенков?
 — Ну какой же вы щенок, сэр, — спокойно ответила она. — Вы скорее… доберман. Раненый. С бешеными глазами. Снейп не ожидал. И что-то внутри дрогнуло — почти как смех, почти как тепло. Но он тут же задушил это. — В супе пара капель сна без сновидений, — добавила она буднично, подавая ложку. — Вам нужно отдохнуть, так вы быстрее поправитесь.

***

Северус проснулся в сумерках — от лёгкого, почти ласкового прикосновения, словно кто-то провёл пальцами по его волосам. Он невольно зажмурился, как в детстве, когда мать пыталась уложить его спать. Это странное, тёплое воспоминание кольнуло — и тут же он приказал себе от него отстраниться. Резко распахнув глаза, увидел Грейнджер. Она склонилась над ним, убирая волосы с его плеч, чтобы намазать спину мазью. Двигалась сосредоточенно, молча, с тем врачебным спокойствием, которое он всегда презирал… пока оно не коснулось его самого. Пальцы осторожно перебирали его пряди — и это, к его раздражению, принесло крошечную, почти забытую каплю удовольствия. И тогда он увидел — вырез её рубашки открыл часть груди. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы взгляд зацепился. Северус тут же отвёл глаза, как будто обжёгся, и внутри поднялась злость — на себя и на этот неуместный, чужой интерес. Когда он снова взглянул на неё, девчонка смотрела прямо ему в глаза, в упор. Без смущения, без удивления, без вспышки привычной резкости, которую он помнил. Не опустила глаза, не фыркнула. Просто смотрела. Как будто это ничего не значило. Как будто он — ничего не значил. И тогда кольнуло сильнее. Не за этим он привёл её в дом. Не ради этой неловкой близости. И уж точно не ради того, чтобы поймать себя на подобных мыслях. Но больше всего его задело, что ей всё равно. Настолько, что даже это — не вызывает в ней ни тени реакции. Не от того, что он пустое место. А от того, что она настолько сломлена, что ей плевать.

***

С каждым днём ожог затягивался, и Снейп всё реже морщился, когда она касалась кожи. Он по-прежнему лежал на животе, не позволяя ей увидеть ничего, кроме спины. Казалось, Северус выстраивал невидимый барьер — ровно настолько, чтобы дать доступ к ране и ни на миллиметр больше. Для Гермионы эти минуты стали чем-то вроде тихого якоря. Она снова была при деле, снова могла что-то делать руками, снова ощущала, что нужна. Где-то на краю сознания мелькала простая мысль: Вот он, твой смысл — вытаскивать кого-то, даже когда сама едва держишься. Постепенно, почти незаметно, в этой тишине возвращалось ощущение себя — не тени, не оболочки, а живого человека. И ещё — тот взгляд, который Гермиона однажды поймала в своём декольте. Профессор… знали бы вы… — она едва заметно усмехнулась.