Выбор сделан.

Луна кажется необычно большой и яркой. Эта ночь ощущается холоднее любой другой, даже холоднее той, когда они с Савельичем встретили Пугачёва в бурю. Пётр Андреевич кутается в свой кафтан, смотрит на высокие двери церквушки, которую казаки успели разгромить с разрешения своего предводителя, и поджимает губы. Вот и всё. Он собирается подписать сам себе приговор: отдать свою жизнь Швабрину в обмен за жизнь Маши. Внутри всё сжимается в тревоге и злобе, однако отступать нельзя. Да и он сам себе не позволит. Уговор странный: рука Гринёва заместо руки Машеньки. Швабрин, прекрасно осознающий, что это невозможно, сказал, что ему наплевать на обряды, плевать, что не будет священника. Главное — на словах. И с кольцом. Гринёв толкает двери церквушки и заходит внутрь. Он сразу видит сидящую Машу со связанными за спиной руками, а рядом, отвёрнутого к стене, Алексея Ивановича, согнутого и нервно сжимающего руки в кулаки. Он сразу поднимается, слыша, как открывается дверь, и устремляет взгляд на Гринёва, довольно расплываясь в улыбке и щурясь. Швабрин заставляет Машу встать и, держа её крепко за плечи, выводит к Петру Андреевичу. Маша выглядит напуганной и заплаканной. «Господи, лишь бы Швабрин за всё это время не позволил себе ничего» — думается Гринёву. Они встают друг напротив друга, разделяемые Мироновой, и смотрят чётко в глаза. — Я согласен на твои условия, Алексей. Гринёв не знает, зачем это произносит: раз он пришёл, то он уже не может быть несогласен. Он хмурится и сжимает руки в кулаки. Гринёв с радостью бы сейчас ударил Швабрина, забрал Машу и сбежал, но где гарантия, что рядом с церквушкой нет казаков, которые, увидя их, нападут? Быть может, Алексей Иванович наказал, что если из них выйдет кто-то один, то не трогать, а если вдвоём… Тут уже Пугачёв со своим милосердием не поможет. — Только… Позволь мне попрощаться с Машей. — Хорошо. Алексей Иванович достаёт из ножен острый нож и режет им верёвки, сковывающие руки Маши, а после толкает её к Гринёву. Девушка чуть не падает, но Пётр Андреевич успевает её подхватить. Он смотрит в глаза Марьи Ивановны и мягко улыбается, словно хочет ей пообещать, что всё будет в порядке. Девушка смотрит и, не держа слёз, прижимается к нему. — Вы не должны были, Вы… Нельзя так! Свою жизнь за мою… Пётр Андреевич, Вы, верно, спятили! Прямо сейчас уходите и оставьте меня, забудьте, сделайте вид, что меня не существовало. Я хочу, чтобы Вы были в порядке! Пётр крепко прижимает её к себе и тычется носом в её волосы. Он держит её в своих руках так, словно какое-то сокровище, которое хотят украсть, и лучше уж умереть, чем позволить кому-то его забрать. — Машенька, выбор сделан. Поверьте, со мной всё будет в порядке, а Вы продолжайте жить так, словно ничего не произошло. Не пытайтесь меня спасти. Убегайте. Маша жмётся ближе, не желая уходить, но чувствуя, как руки Гринёва её отпускают, отходит. Она несколько секунд смотрит в его глаза, а после, без звука говоря «прощайте», уходит. Гринёв не провожает её взглядом. Он с пустотой в глазах смотрит вперёд, всё ещё ощущая её в своих руках. Пётр Андреевич видит, как изменилось лицо Алексея Ивановича: он, всегда уверенный в себе, смотрел на Гринёва с робостью и нежностью. Вся мерзость его куда-то испарилась, превратив Швабрина во что-то подобия простого ребёнка, который умилённо глядит на котёнка или щенка. Алексей Иванович подходит ближе и дрожащими руками достаёт из кармана кольцо. — Дай руку. Пётр Андреевич слушает не сразу, смотря на кольцо и всё ещё не веря, что это действительно происходит. Что он вот так, словно их венчают, отдаёт свою жизнь в руки этого отвратительного человека. Но всё-таки он протягивает руку. — Это рубиновое кольцо досталось мне от матери. Носи его — спасёшься. — Уже не спасусь. Швабрин поднимает на него взгляд, наполненный радостью и… Сожалением? Он улыбается так, как не улыбался никогда, после чего, надев кольцо на Гринёва, сжимает в своей ладони его и прижимается, тычется в плечо и походит то ли на самого счастливого человека на земле, то ли на сумасшедшего. Гринёву мерзко.

***

Пётр Андреевич, не ожидая, привыкает. Швабрин изменился слишком сильно: он, словно до этого «обряда» не знавший нежности, относится к Гринёву так, будто Пётр Андреевич состоит из хрусталя. Алексей Иванович боится рядом даже дышать. Он, заперев его у себя, обещая, что они сбегут, приносит еду, спрашивает, всё ли хорошо, совершенно осторожно переплетает их пальцы и тычется в плечо Гринёва, улыбаясь. Иногда он шепчет, что счастлив. Иногда он шепчет, что никому Гринёва не отдаст. Иногда они даже выходят на ночные прогулки, потому что Швабрин прекрасно знает, когда казаки, пусть и должны стоять на посту и следить, спят. Однажды Алексей Иванович, боясь, смотря жалобно, оставил на губах Петра Андреевича практически невесомый поцелуй, после чего быстро ушёл. Гринёв не знает, что думать: Швабрин был ему мерзок и мил одновременно. Его хотелось побить и прижать к себе, не отпускать, говорить, что всё нравится, лишь бы не видеть этот взгляд, схожий на взгляд голодного щенка. Однажды Пётр Андреевич сам его целует. Сам не знает, что делает, но целует и просит расслабиться, просит не бояться и говорит, что верит Швабрину. Он смотрит в глаза Алексея Ивановича и видит, как они блестят от слёз, а после прижимает его к себе так, словно Швабрин — сокровище. И уж лучше умереть, чем позволить кому-то его забрать.