Ты дышишь - значит мой.

— Ран, — голос Нахои был сдавленным, но спокойным, насколько это вообще возможно в его положении. — Мне нужно в туалет. Из темноты, как будто растворяясь в ней, донеслось ленивое: — И? — И развяжи меня, идиот, или мне прямо тут? Молчание. А потом тихий смешок, в котором не было ни сочувствия, ни злости — только насмешка. — Ты и в плену умудряешься хамить, Кавато. Очаровательно. Нахоя закатил глаза, натянул запястья — верёвки скрипнули. Он сидел, опершись спиной о холодную стену, и каждый мускул в теле ныл от неудобной позы. — Я серьёзно. Не собираюсь устраивать здесь потоп. — Знаешь, ты можешь просто сказать «пожалуйста», — хмыкнул Ран, — и я, может быть, подумаю. — Я не собираюсь просить пожалуйста, когда ты меня похитил, ударил по башке и притащил сюда, чёрт тебя дери! Ответа не последовало. Только шаги. Медленные, хищные, почти ленивые — как будто Ран специально затягивал момент. Он подошёл ближе, присел на корточки перед Нахоей и заглянул ему в лицо. Глаза в темноте блеснули. — Тебе страшно? — Нет, — огрызнулся Нахоя. — Мне ссать хочется, а не страшно. Ран засмеялся — тихо, но с таким искренним удовольствием, что у Нахои зачесались кулаки. Или верёвки. Или оба. — Ты чокнутый, — пробормотал Нахоя. — Это ты так говоришь своему похитителю? — Это я так говорю Рану Хайтане, в которого, кстати, был влюблён, пока он кирпичом мне голову не вскрыл. Романтика, мать её. — Оу, — Ран склонил голову, притворно задумавшись. — Звучит как признание. — Развяжи. Я обещаю не сбегать. Пока. Ран усмехнулся и достал нож. Верёвки с лёгким щелчком ослабли. — Только попробуй что-то выкинуть — и я надену тебе подгузник. Понял, любовь моя? Нахоя бросил на него убийственный взгляд, но ничего не сказал — он слишком сильно хотел в туалет.