Ты дышишь - значит мой.

Нахоя дождался глубокой ночи. Он лежал, притворяясь спящим, под боком у Рана. Сердце стучало громко, он боялся, что тот услышит. Но Ран дышал ровно, медленно, вполголоса что-то бормотая во сне. Ему снилось, наверное, как всё хорошо — как Нахоя не уходит. Только это было ложью. Он выскользнул из-под его руки, шагнул босыми ногами по холодному полу, на цыпочках прошёл мимо кухни и, задержав дыхание, толкнул дверь. Она поддалась. Лифт — спустился слишком громко, будто специально. Нахоя затаил дыхание, не обернулся, просто шагнул в кабину, нажал кнопку 1. Подъезд был пуст. Он уже чувствовал предвкушение: выйдет, за угол, на трассу, а там — кто угодно, только не Ран. Только не этот маниакальный взгляд, не холодная рука на шее, не роскошь в обмен на свободу. И тут — скрип двери с другой стороны. Он обернулся. Сердце упало. Риндо. Он зашёл с улицы, с наушниками в ушах, с кофейным стаканом в руке, в чёрной куртке. Увидел Нахою, остановился. Нахоя дёрнулся было обратно, но рука уже схватила его — сильная, точная. Младший Хайтани даже не сказал ни слова. Просто развернул Нахою, будто щенка, сжал запястье. — Прости, — тихо сказал он. — Но лучше тебе вернуться. --- Ран сидел на диване. Свет приглушён, в комнате пахло лавандой и сигаретами. Он поднял глаза, когда Риндо втолкнул внутрь Нахою. — Поймали, — сказал тот сухо. — Делай с ним что хочешь. Я в свою. И ушёл, захлопнув дверь. Тишина. Нахоя смотрел на Рана, не дыша. Тот встал. Медленно. Подошёл. Нахоя сделал шаг назад. Ещё один. Спина уткнулась в стену. — Я же предупреждал, — голос Рана был хриплым, низким, почти спокойным. — Я говорил, что сдержу слово. Он потянулся к подолу футболки Нахои — и снял её с такой мягкой неспешностью, будто раздевал любимого на рассвете. Только вот не было в этом нежности. Лишь угроза. И в следующее мгновение — сталь. Острый нож, холодный, прижатый к груди. — Я не убью тебя, — прошептал Ран. — Но я должен, должен показать тебе, что нельзя уходить от меня. Никогда. Ни за что. И тут Нахоя сорвался. Он впервые заплакал при нём. Не как тогда, во сне, невнятно, бессильно. Сейчас — по-настоящему. — Не надо… — всхлип. — Пожалуйста… Я не буду больше… я… я сделаю всё, что ты скажешь, Ран… я не уйду… только не надо… прошу… Слёзы катились по щекам. Он дрожал. Смотрел снизу вверх — глаза в глаза. И Ран вдруг не выдержал. Он уронил нож. Просто опустил руку, как будто она обожглась. — Чёрт, — только и выдохнул он. — Хоя… прости… прости меня… Он обнял его. Сильно, до боли. Словно пытался соединить обратно что-то, что успел сломать. — Я не хотел… Я правда не хотел, слышишь?.. — …я знаю, — прошептал Нахоя, всё ещё рыдая. — Ты просто… больной. Но я… я тоже больше не могу без тебя. И в этой тишине, в дрожащем свете ночника, они сидели — сломанные, зависимые, притянутые друг к другу. И Ран понимал: в этот раз он переступил черту. И всё равно боялся только одного — что однажды Нахоя сможет вырваться по-настоящему.