кремносский лев.

ада нет, и солнце не прощается

смысла нет и не предполагается

пьяный мастер поднимает тост

за то, что 

путь прост.

петля пристрастия — путь прост.

Все всегда начиналось с холода, а заканчивалось — крошащимся от старости и разложения камнем. Его первым воспоминанием был огромный дракон. Если бы он мог осознавать, что такое — ослепнуть, он бы решил, что отец перед смертью — на всякий случай — еще и выколол ему глаза, потому что мертвый слепой наследник еще хуже, чем просто мертвый, но он этого еще не понимал, поэтому темнота вокруг казалась просто — обыденностью. Сначала не было ничего, кроме воды. Потом лопатки обожгло непривычным холодом, он протянул руки, и пальцы ухватились за костяные отростки на крыле — дракон глухо рыкнул, но он рассмеялся — слишком громко для этого места.  Наверное, до этого было что-то еще — было, обязано быть, руки ненавидели, когда их хватали за запястья, руки стремились вырваться и убить, чтобы больше никогда не чувствовать превосходство силы над еще не отжившим между ребрами детством, руки ненавидели собственную слабость, невозможность вывернуть чужие так же, как выворачивались собственные, но он этого — не помнил. Это пришло много позже, пришло, когда волны расступились, когда дракон издал болезненный рык, не получив в грудь ни одного удара, и Мидея вывернуло, раздробило кости, перекрутило что-то, чего у него никогда не было, и в ушах звенели крики, которые он никогда не слышал, которых он не хотел помнить, и его мать без лица подобно львице, не способной защитить собственный прайд, металась по царским покоям, а отец крепко держал его за плечо, и его руки хватали за запястье, его руки тащили по коридорам дворца, его руки схватили за горло — и —бросили.  Мидей — прошлый, ненастоящий, придуманный, девятилетний, Мидей, которого не было, закрывал ее собой.  — Не смей обижать мою мать.  И тогда все окончательно решилось.  Сын Горго впервые выступил против недостойного престола отца.  Отец вышвырнул его за дверь, и Мидей зажимал уши, чтобы не слышать — все это, а в груди зрело — новое, неизведанное, яростное и кровавое. Человек, так боящийся смерти, сам воспитывал каждым криком — погибель. Мидей не боялся смерти.  Он боялся, что не успеет вырасти, а потом — убить.  Волны накрывали его с головой, и он расслабил мышцы, даже не пытаясь сопротивляться — нет смысла бороться с тем, от чего нельзя убежать. Если Танатос будет милостива, то она вытолкнет обратно еще слабо дышащее тело.  Мидей не надеялся на жалость — только на красную пелену, которая лишала зрения, не давая в последний раз взглянуть в глаза своей будущей жертвы в последнюю секунду перед полетом со скалы — легким и быстро-долгим. И его качало на волнах, и дракон клал рядом с ним голову, и Мидей гладил его по ледяному костяному черепу, и тот тихо урчал, чувствуя тепло еще живой кожи в этой промозглой, заплесневелой пустоте, которой не заслуживал никто, кроме будущего царя.  — Я хочу уйти. — тишина съедала все звуки, иногда Мидей пытался кричать, и Мидей ничего не слышал, потому что в этом ничего, в этом дне реки душ у него еще — или уже — не было голоса. — Мне нужно уйти, понимаешь? Дракон лениво махнул хвостом куда-то в жадно плескающуюся темноту, и Мидей кивнул, поднимаясь на ноги. Нужно быть готовым жить, чтобы отказаться от смерти. Чтобы отказаться от смерти — нужно уметь убивать.  Ему не нужно было уметь сражаться, чтобы голыми руками задушить убийцу собственной матери.  Но перед этим до Кремноса еще нужно было добраться.  Впервые дракон коснулся его чуть ниже лопатки — река душ вокруг горела от ненависти, волны кипели, и он шел сквозь них, а потом кости ухватились за кости, вытаскивая его на поверхность. Он задыхался, а дракон лежал рядом, и холод в спине становился все четче, прожигал кожу, мясо, и останавливался у костей, он бы мог прожечь его тело насквозь, но Мидея уже давно прожгло что-то сильнее, чем смерть, оно выжгло его первым криком, первым подозрительным взглядом отца, когда он еще маленьким только взял в руки деревянный меч, первым его ударом — по затылку, яростно, впечатало носом в каменный пол, пошла кровь, первым поднятием руки на женщину без лица и голоса, но с теплыми пальцами, с быстрым биением сердца в груди — слышал, когда она прижимала его к себе, когда кричала — это наш сын, и потом крики были за дверью, и она со злости перешла на яростный рык — я сама убью тебя, а Мидей сидел на полу коридора и думал — я убью его раньше, чтобы не пришлось тебе, мам.  Костистый отросток крыла резко выдернули из спины — Мидей завел руку за, чувствуя, как липкая горячая кровь остывает на промерзшей в бескрайней воде коже. Дракон ткнулся носом туда, где недавно были его кости, туда, откуда пришлось пролить живую кровь на умершие земли, чтобы выбраться из стухающей под грузом трупов воды, и Мидей почувствовал, как рана медленно затягивается от одного дыхания хозяина смерти, не властного над живыми.  Хранитель вод даровал ему смерть и одновременно — бесконечную жизнь.  Мидей молча погладил его по крылу.  Звуки были слишком громкими, если все всегда решалось в молчании.  — Не оборачивайся, Мидеймос.  Он шел, он чувствовал на щеках что-то впервые за последние девять лет — горячее, обжигающее, воду, бывшую куда хуже, чем проведенное в волнах детство. Он слышал это как будто впервые, но — узнавал. Он снова был ростом по пояс себе нынешнему, был занят тренировочными боями, и она была где-то сзади, говоря — ты должен почувствовать откуда придет удар. Я попытаюсь — а ты должен сопротивляться.  Ты должен бороться, сын мой.  — Всегда смотри только вперед.  Мидей шагал по вернувшим звук каменным ступенькам, чувствуя, что еще немного — и он увидит солнце.  Ему было не жаль девяти лет тишины, если в конце он слышал давно забытый голос собственной матери.  Он был готов.  Мать с отцом молчали, когда ему было девять, и он уже не помнил их лиц — только яркую кровь, которая заливала ему лицо и руки, пока копье, которое Кратер отдал со словами «Горго хотела, чтобы это принадлежало тебе», вонзалось все глубже в податливую плоть, спотыкаясь о кости. Сначала Мидей перерезал ему горло, чтобы тот не смог ничего сказать — и бурое забулькало на губах, превращаясь в пену, так похожую на то место, в которое отцу только предстояло отправиться, но он все еще был жив. По рассказам Кратера, мать любила копья, но она, ослабевшая физически и расслабленная духовно, больше не нашла в себе сил победить того, кто минуту назад подтащил их ребенка к обрыву и скинул в черные пенящиеся воды.  Ее собственное копье вошло прямо ей в сердце и раскололось посередине.  Мидей не видел ничего, кроме пены; Мидей не чувствовал ничего, кроме сопротивления костей и жалких мышечных сокращений, всаживая копье все глубже в предсмертно трепыхающееся тело.  Тебя убьют моя ярость и кровь моей матери.  Я пригвозжу то, что останется от тебя прямо над троном, чтобы красное стекало на красное, чтобы престол напитался твоим страхом, и наконец успокоился.  Больше никто не посмеет убить того, кого сам породил — даже, особенно я.  Да наступит новая эра.  Да пребудет спасение народа от обезумевшего царя.  Даже в последние секунды жизни отец смотрел так же, как раньше — как на недостойного великому царю Кремноса соперника. В детстве он кривился, видя, как Мидей на него похож, и он это исправлял, обманув мать — игла входила под кожу, и он говорил, что это — почти его кровь, попытка исправить пророчество, но это было лишь унижением.  Мидей погрузил пальцы в его багровую кровь и обвел линии на руке.  Ты хотел, чтобы это было символом неслучившегося отцеубийцы, символом, в котором ребенок никогда бы не смог тебя победить, но смотри, пока я не выколол тебе закатившиеся глаза — твоя мерзкая кровь повторяет движение линий.  Ты хотел, чтобы это было унижением.  Но это был твой приговор, отец.  — Уводите людей. — рыкнул он через плечо, когда звуки начали возвращаться. — Быстрее, черное течение приближается.  — Они не пойдут. — почти шепотом ответил Гефестион — они вместе бежали по улицам Кремноса, и люди неосознанно расступались, узнавая в мужчине, которого они никогда не видели взрослым, будущего царя — а потом Гефестион смотрел, не в силах отвести взгляд.  Мидей знал, что он видел — все.  Когда это закончится, он попросит Гефестиона сложить поэму о произошедшем — и обязательно указать в конце, что на Мидеймосе, кремносском льве, которого отринула сама смерть, эта традиция должна утонуть в море душ вместе с медленно сходящим с ума от ужаса перед собственной кровью Еврипионом.  — Передай, что Еврипион был убит собственным сыном — как и предсказывало пророчество. — Мидей опустился на окровавленный пол, тяжело дыша. — Не знаю, придумай что-нибудь, скажи, что это приказ наследного принца, здесь небезопасно.  Они добирались до Кремноса долго — слишком долго, чтобы ситуация стала критичной. Мидей помнил, как впервые их встретил — кремносских беглецов, считающих истинной силой отказ подчиняться безумным приказам царя, считающих Мидея не престолонаследником, но — другом. Певкест скользнул взглядом по кривым линиям, обводящим мышцы, когда они сидели перед костром, обсуждая путь до Кремноса, чтобы свергнуть царя — это безобразие обязательно нужно подправить.  — А ты умеешь? — Мидей подозрительно нахмурился, глядя то на него, то на вытянувшееся, поплывшее со временем отцовское клеймо.  — Нет конечно! — Певкест рассмеялся, вытянув ноги у костра. — Но что нам мешает попробовать? Мидей смотрел на входящую под кожу иглу и думал — как же ты ошибался, отец. Ты надеялся, что это будет моим проклятьем, а оказалось благословением.  Они нашли Петрикаса, когда тот пытался усмирить бушующего геозавра — Кокобо вставал на дыбы, не давая ни схватить поводья, ни хотя бы снять со спины груз.  — Он хотел остаться в Кремносе. — Петрикас развел руками, и геозавр оглушительно зарычал, подтверждая свое желание вернуться домой. — Во имя Никадора, тебя бы пустили на суп! Мидей подошел ближе — геозавр заинтересованно наклонил голову на бок, предупреждающе разрывая землю передней лапой, и Мидей усмехнулся — давай, сбей меня с ног, убей, растопчи, но я обязательно вернусь — посмотрим, что ты будешь делать потом.  — С этого момента я — новый Кремнос.  Они смотрели друг другу в глаза — слишком долго, и геозавр наконец опустил перед ним голову. Ночью он лежал рядом, требуя, чтобы Мидей чесал его у основания рогов, и Мидей уже привычно, автоматически протягивал к нему руку, думая — как же просто с существами, которые воспринимают только животную силу, только превосходство более сильного хищника. Геозавр мог пойти за ним куда угодно, не задавая вопросов, а остатки кремносского народа, отвернувшиеся от царя, спрашивали, что их ждет, когда они доберутся до Еврипиона — мы останемся дома, правда? И только пятеро самых близких друзей, советников и сильнейших воинов, знали — они не останутся в Кремносе, пораженном черным течением и безумием титана раздора. Мидею, столько лет не знавшему дома, было просто на это решиться.  Но простым людям — нет.  — Петрикас!  Оглушительный рев Кокобо заполнил собой пустые, умершие стены дворца, но Мидей слишком хорошо знал этот почти скрытый от всех звук — звук, с которым череп уже мертвого тела дробится о камень. Он всего на секунду уткнулся лбом в колени — все шло не так, Петрикас должен был просто забрать Гефестиона, пока Мидей бы провоцировал на себя созданий черного течения, и они бы уводили людей, а он бы делал то, что умел лучше всего — убивал.  — Быстрее, выводи людей из города. — рявкнул он в сторону входа во дворец — он знал на животном уровне, что Гефестион там. Щелкнула челюсть Кокобо. Звук глухого удара повторился. Кокобо снова грозно рыкнул, отпугивая приближающихся монстров.  — Но ты… — Сомневаешься во мне? — Мидей оскалился, поднимаясь на ноги.  — Никогда, новый царь Кремноса.  Они кивнули друг другу, и Гефестион достал меч — по прошествии времени Мидею казалось, что он уже тогда понимал, что они видят друг друга в последний раз, но тогда, всего несколько мгновений до того, как он оказался на улице и ярость битвы заполнила все имеющееся место под ребрами, он надеялся — что они еще встретятся.  Мидей оглянулся на тело с копьем в груди — я отомстил за тебя, мам. Кокобо у входа грозно рычал, закрывая собой еще одно бездыханное тело.  Оставалось отомстить за Петрикаса и за всех, кто еще поляжет в этом городе бесконечной войны. — Обернись и сражайся как мужчина! Как достойный потомок всех безвременно почивших царей Кремноса! Это было что-то новое в холоде, откуда он уже привык возвращаться. Иногда, совсем далеко, Мидею казалось, что он слышит драконий рык — одновременно жалостливый и подбадривавший шагать дальше.  Как же быстро ты тут появился, отец.  — Ты жалок. — женский голос расхохотался за спиной. — Самый недостойный царь Кремноса, который сошел с ума от страха перед собственным сыном. Я горжусь тобой, Мидеймос. Иди вперед.  Мидей остановился на середине этого бесконечного пути, чувствуя ледяные, острые прикосновения по плечам — он бы так хотел знать, какого она роста. Он бы хотел знать как она убирает волосы, были ли они длинными или она всегда коротко стриглась, сильные ли у нее руки, огрубела ли кожа на пальцах, как это — когда она обнимает, и ты вдруг становишься совсем маленьким, похож ли ее разрез глаз на то, что Мидей видел каждое утро.  Мидей никогда не знал, умеет ли она улыбаться — а если и знал, то забыл. Желание отомстить убийце матери затерло все, что было до этого, стерло ту, за которую он должен был мстить в первую очередь — это было страшнее, чем много лет бродить по реке душ с огромным костистым драконом.  — Почему я не могу даже взглянуть на тебя, мам? — Незачем. Прошлое только утяжеляет твой путь.  Мидей кивнул. И зашагал дальше, не вслушиваясь в вопли отца. Один раз он уже сразил его в битве — не было смысла повторять эту позорную для почившего царя экзекуцию снова.  Он поднялся с колен посреди стонущего от боли Кремноса — но ему больше не было больно. Боль перестаешь ощущать, когда был мертв такое количество раз.  Птолемей сидел у выхода из города — и Мидей, кажется, не видел таких бледных лиц даже там, откуда не возвращался никто. Там ходили заблудшие тени, которые больше не задыхались в мутной воде, и они не боялись умирать, потому что все красное уже из них вытекло и пролилось на земли, но живые еще боялись, потому что им было за что сражаться.  — Где все? — Мидей присел рядом с ним на землю, судорожно пытаясь перевязать обрывком собственного плаща рану на его шее.  — Там. — Птолемей с трудом улыбнулся, слабо кивнув на оставшийся за их спинами Кремнос — и в горле что-то забурлило, отхаркиваясь краснотой на губах. — Они погибли в бою — как истинные герои.  Мидей бы хотел обернуться на развалины прошлого — посмотреть на руины, в которых лежали тела его друзей, но у него больше — никогда — не было времени на жалость.  — Пора уходить.  — Мидей… — Я тебя здесь не брошу. — рыкнул Мидей, подхватывая медленно наливающееся тяжестью тело под руки. Они шли сквозь темноту, и Мидей старался смотреть вперед — только бы не на Кокобо, который до самой Охемы не давал снять с себя давно переставшее дышать тело.  — Не жалей погибших. — Кратер опустил ему руку на плечо. — Правителю всегда должно оставаться в одиночестве.  Мидей кивал, отрешенно водя пальцами по красным линиям на предплечьях, которые брали свое начало от злейшего врага, но изменялись под руками лучших друзей. Он давно привык быть один — во имя Никадора, как будто от этого было легче.  — Вы просите слишком многого. — Кастория нахмурилась и убрала руки за спину — Мидей скривился. Зачем ты делаешь — это? Тебе нужно бояться меня, но ты почему-то — за. — Река душ не принимает вас, сраженного от смертельных для обычного человека ударов, но я не знаю как на это повлияет прикосновение такой, как я. Вашу душу может расщепить, и вы больше никогда не вернетесь, и, более того, — исчезнете даже в том мире.  Кокобо боднул его головой в плечо, и Мидей на уже привычном воспоминании, привычке, созданном путешествиями и одиночеством от потери истинного хозяина рефлексе почесал его между рогов. Кастории нравилось проводить время среди геозавров — нравилась простота и одновременнно сложность их жизни, в которой они не были в полной мере осознанными существами, но любить — умели, и Кокобо, проникшийся эмоциями Мидея, часто ложился рядом с ней, но никогда не прикасался. Это было молчаливое единение и принятие, согласие с недостатками и желание отдавать любовь.  Он думал, что все почти кончилось, когда принес Аглае ядро пламени — осталось лишь принять эту силу, но потом Фаенон прискакал к нему с клочком старого, иссохшего пергамента в руке — я не знаю, что это, нашел, пока добирались до Никадора, можешь перевести? Мидей вспомнил все ругательства на кремносском языке, пока выгонял его из своей комнаты и говорил, что он — не может.  Не знает, не помнит.  Не — хочет.  Это — мое, это принадлежало мне, это адресовалось еще не мне взрослому, но мне, не узнавшему глубины подземных вод, и мы тогда были еще не знакомы — так какое право ты имеешь знать что-то о том, кого никогда не видел? Каструм Кремнос с последнего его появления не изменился — в какой-то момент разрушенное переставало меняться, застывая под стареющей маской спокойствия. Он несся по коридорам — туда, где должен был убить или быть убитым, должен был сразить Никадора, и шаги гулко стучали в ушах, и головы созданий черного течения отлетали к стенам от ударов, заливая полы сгнившей кровью, а он думал, не мог не, думал — найдутся ли здесь скелеты? Найдется ли здесь тело Петрикаса? Где была похоронена мать? Умерли ли Леон и Певкест так же, как жили — рука об руку? Он бы мог забыть прошлое, если бы о нем так яро не напоминали.  Кратер, видящий в нем царя.  Аглая, видящая в нем полубога раздора.  Погибшие и оставшиеся лежать на поле боя люди, которых он когда-то имел смелость назвать семьей, не зная, что в его случае каждая семья должна распасться и умереть.  Они похоронили только Птолемея — как истинного героя. Люди стояли вокруг, люди клали на его тело цветы, а Мидей отвернулся, не в силах смотреть — только чувствовал запах горелой плоти, когда к останкам поднесли факел.  — Сорок один! — крикнули справа, и Мидей развернулся, готовясь — убить, убить, убить, дать выход этой болезненной ярости, попытаться отмыть кровь на своих руках, не замечая, что крови становится больше — Фаенон поднял руки, глядя в глаза — так смотрят на разъяренного, безумного льва. — Я что, выиграл? Мидей насмешливо фыркнул, вслушиваясь в происходящее на арене за дверью, где раньше проводились бои, где Еврипион сражал самых сильных бойцов, не веря, что однажды и сам будет сраженным — под покровом ночи там выл обезумевший Никадор, мечтая, Мидей был уверен, что кто-то прекратит его мучения. Нет чести воина в том, кто начал бояться. Он должен был принести — освобождение.  Долгий отдых.  Взваленный на собственные плечи груз безумия, надеясь, что сможет сразить и его.  Отец не смог этого сделать, но Мидей был кровью своей матери — бившейся до последнего.  — Не знаю, я не считал. — Мидей хрустнул шеей, прожигая взглядом дверь — ты чувствуешь, что я здесь, зверь раздора? Ты должен узнать меня.  Узнай, как пахнет твоя погибель — кровью и яростью.  Я никогда этого не хотел, но я каждый день видел измученных ярким солнцем Охемы собратьев по оружию, которые тосковали по дому и — теперь — не могли вернуться.  В Охеме было темно, когда они добрались, и в этой темноте женщина, сплетающая вокруг них легкую, но до безумия острую сетку нитей, казалась несуществующей — Мидей вышел вперед, вскинув подбородок, нити, ограждавшие их от священного города, впились под ребра, но он не чувствовал боли — раны зарастали, открываясь вновь, и жидкое золото стекало по телу.  — Не стоит. — женщина взмахнула рукой, и нити опали — совсем немного, чтобы образовать коридор, способный пропустить лишь одного, и Мидей шел. — Чего вы хотите? — Каструм Кремнос был поглощен черным течением. — собственный голос становился чужим, когда эхо разносило его по помещению. — Мы готовы отстоять в битве свое право остаться.  — Фаенон!  Он все это время подпирал плечом стену, прикрыв глаза, и дернулся от оклика — Мидей наконец мог его рассмотреть. Высокий, хорошо сложенный, не бессмертный, но стремящийся к этому, готовый биться — Мидей оскалился. Достойный противник.  В нем не было страха.  В нем не было страха целых десять дней и десять ночей — хорошо, что Мидей никогда не боялся — тоже.  — Все, хватит. — он отбросил меч в сторону, убирая со взмокшего лба прилипшие пряди волос. — Это бесполезно, мы можем так биться до скончания времен.  Мидей знал, чувствовал, что он будет делать — то ли от опыта битв, то ли от чего-то звериного, которое всегда подкатывало к горлу, стоило почуять кровь, и это было приятно, но — он, кажется, тоже все знал. Иначе было не объяснить, как он раз за разом уворачивался от удара, который сразил отца — но, наверное, отца, измотанного целой жизнью сына тревогой, могло сразить что угодно.  — Сдаешься? — прорычал Мидей, хватая его за горло.  — Как ты относишься к нардам? — он весело и, может, немного уставше улыбнулся, и Мидей с незнакомой ему прежде яростью отшвырнул тело к стене — тот приложился лопатками, стекая по камню, но продолжал улыбаться. — Ты можешь предложить любую другую игру!  Полный гнева Мидей оглядывался по сторонам, пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно было разбить. Он бился десять дней и десять ночей на выходе из моря душ, бился, пока дракон не отступил, пока волны не схлынули, но он не мог победить какого-то идиота.  — Никто не победил, Аги. — маленькая девочка переминалась с ноги на ногу рядом с златокровой правительницей священного города.  — Это знак, что все мы равны перед бедствием черного течения. Кремносцы могут остаться.  Он неловко подошел к разъяренному Мидею, протянул руку, но так и не коснулся плеча.  — Мне нужно было поддаться, да? — Это бы значило, что в тебе нет ни грамма воинской чести. — фыркнул Мидей — и сам протянул ему руку. Это и правда был достойный противник — достойней, чем смерть. Мидей видел его слабости, его зажатые плечи, его неловкие опускания глаз, когда он думал, что кого-то обидел, но еще Мидей чувствовал — силу. — Где ты этому научился? Фаенон снова — снова — улыбнулся, пригласил его выпить — и тогда Мидей понял, что в нем не было страха только потому, что самое страшное с ним уже произошло.  — Я не считал, потому что думал о тех, кого здесь потерял.  Фаенон, взрослее, сильнее, чем тот, каким Мидей увидел его впервые, перестал улыбаться — он поджал губы, продолжая смотреть прямо в глаза — и притянул в объятия. Мидей положил ему голову на плечо, тяжело выдыхая. Прошлое только утяжеляет мой путь, мам.  Почему тогда я не могу от него отказаться? Неужели только боль прошлого заставляет меня жить дальше? Неужели — только сойдя с ума, я смогу об этом забыть? Мидей не помнил чей удар был последним, но хотелось верить, что собственный. Это было бы символично — он уже освободил Кремнос от отца, а теперь от титана, но если это был Фаенон — что ж, с этим пришлось бы смириться, но Фаенон только улыбнулся — давай договоримся, что мы сделали это вместе, и Мидей с трудом не улыбнулся в ответ, держа в руках горячее, плавящее кожу ядро пламени.  Он всегда улыбался.  Было трудно представить, что когда-то он — не.  — Вы ведь можете отправиться в реку душ и обычным способом. — Кастория делала вид, что рассматривает складки на платье, но глаза то и дело косились в сторону — Мидей видел, но не говорил. На самом деле она ему нравилась — нравилось ощущение общего знания смерти. Не нравилась только ее сквозящая жалость — больше смерти она знала ощущение, в котором нельзя было умереть.  Она это ненавидела.  Мидей — принимал как данность.  — Но, выходя, я никогда не могу обернуться, чтобы увидеть ее.  — Мне жаль. Мидей кивнул, стараясь не вслушиваться — о да, вам всем так жаль, так — недостойно для кремноссца. Я больше, чем слово «жалость», значения которого я не знал со своего первого дня, когда только явился на свет из чрева матери — и тут же погрузился во тьму.  — Я бы мог сразить чудовище в море душ, но его там никогда не было. Это скорее был договор — древний дракон дал мне шанс выбраться и возможность вернуться. И я действительно сражался десять дней и десять ночей — но только для того, чтобы показать, что я достоин вернуться.  — Но почему? — Неужели тебе никогда не было одиноко? — Мидей усмехнулся. — Я был его единственным живым другом целых девять лет.  На самом деле, он бы мог просто ее обнять — и она бы не успела увернуться. Мог застать ее задумавшейся и положить руку на плечо. Мог — много чего мог, но это бы было нечестно перед отказавшей ему — уже в тысячный раз — смертью, а Мидей любил правила. Уважай своего врага, Мидеймос — говорила мать. Даже больше, чем друга.  Возноси того, кто раньше был врагом, а потом превратился в друга, ведь вы равны в силе и устремлении своих помыслов.  Не обращай внимания на интриги дворца — в конце концов все всегда решает только твоя сила. Они могут разносить сплетни, но никогда не осмелятся выйти на арену против сильнейшего воина Кремноса — ты им станешь, сын мой, я в тебя верю.  «Мидеймос, я всё ещё помню тот крик: слабый, едва слышный.» Он закрыл глаза, пытаясь расслабить забитые мышцы в горячих купальнях, из которых люди уже разошлись. Одна из химерок, с которыми носились Триббиос, наконец выбралась из угла и обвилась вокруг тихо трещащей свечи на краю купальни — не то чтобы Мидей ее не заметил, он мог прогнать ее еще когда только зашел в купальни с бутылкой вина в одной руке и крошащимся пергаментом в другой, но он знал то, чего еще не понимала распавшаяся на детские осколки душа — для них животные были чем-то между игрушкой и попыткой взрастить внутри любовь к маленькому и пушистому, а не только к вечному пророчеству. Мидей понимал, что химерке было холодно под безоблачным небом Охемы. Кокобо по ночам в долгих путешествиях до Кремноса тоже устраивался у костра и подставлял бок, приглашая шестерых друзей и соратников лечь рядом.  Потом они остались вдвоем. Кокобо клал голову Мидею на колени и издавал протяжный вой — Мидей до этого не знал, что геозавры так могут. А еще Мидей не думал, что что-то, клокочущее в груди, может быть похоже на то, что чувствуют геозавры, лишившись хозяев.  Он потерял цель, исполнив ее, но это было незначительно по сравнению с теми, кого он еще успел потерять на пути.  Правитель всегда должен оставаться один — но Мидей рассказывал Фаенону про повадки геозавров, и Кокобо игриво боднул того в плечо, и потом они на что-то спорили, и Мидей пил гранатовый сок, слушая, как человек, которого Аглая называла спасителем, рассказывал, что однажды сдал Анаксе пустой листок на курсе, который Мидей не выбрал — ему не нужна была полемика, когда Кремнос решал споры битвой. Еще он сбивался на прошлое, сбивался на — мне кажется, я знаю тебя больше жизни, сбивался на — мы все умрем, правда?, и Мидей улыбался — на дне реки душ не так уж и страшно. Ты и там будешь спасителем.  — Главное, чтобы смог здесь.  — Сможешь. — Мидей сжал его плечо.  Обязательно сможешь. Не может им не быть человек, с которым мы постоянно спорим и вступаем в тренировочные бои — и чаще всего выходим в ничью. В тебе много силы и еще больше — удачи.  Такие обычно выигрывают.  — Вот ты где! Трибби, нашел! — Мидей тяжело вздохнул, погружаясь глубже под воду. Легок на помине, раздери его Никадор.  Он всегда был слишком — слишком — громким, но Мидею это даже нравилось — рядом с ним не нужно было ничего говорить, он и сам прекрасно справлялся.  — Химерочка! — Трибби забежала в купальни, стуча маленькими ножками по плитке, но на нее было просто не обращать внимания — Мидей чувствовал взгляд на плече, призывающий обернуться, и он не сделал — ничего. Уложил голову на бортик купальни, не открывая глаз. Во имя Никадора, всего один вечер отдыха перед встречей с судьбой, это было так сложно? — Ей холодно. — протянул Мидей. — На улице есть еще несколько химер, которые плохо переносят ночной ветер. Советую найти им место где-нибудь в здании.  — Ой! — Трибби резко затормозила у дверей с химерой в руках. — Спасибо, Мидейчик! Я так и сделаю!  Трибби убежала по коридору, прижимая к груди недовольную снятием с нагретого места химеру, но Мидей знал, чувствовал, что он не один — он всегда ощущал это где-то между лопаток, но это появилось куда раньше проклятья костяного дракона. Когда-то, когда Горго еще была жива и учила его боевому искусству.  Мать сама взращивала свою смерть.  Как глупо.  Стоило сделать его ученым или каким-нибудь придворным художником — может, отец бы хоть тогда успокоился. Может, не было бы отцеубийства, и мать сейчас была бы жива, взойдя на престол Кремноса, она бы сама убила Еврипиона, а Мидей бы всегда стоял подле ее трона.  — Мидейчик? — Фаенон фыркнул, подходя ближе. — Хочешь заплету тебя, а, Мидейчик? Мидей хотел сказать — ради всего святого, потише. Хотел — я просто пытаюсь отдохнуть, неужели так сложно оставить меня в покое? Хотел — уходи, но — кивнул.  Кажется, это было единственным, чего Фаенон не умел, но Мидей каждый раз позволял ему, когда волосы после битвы скорее были похожи на пчелиное гнездо, чем на аккуратную косу, и Фаенон однажды спросил — зачем, это мешает, но Мидею это всегда придавало сил. Казалось, что длинных волос когда-то касались руки матери — или он это просто придумал.  Но дракон касался их — точно.  Мидей пообещал себе, что однажды отрежет волосы, когда наконец будет готов отказаться от прошлого — лежавший рядом пергамент только отдалял этот день.  — Иногда мне кажется, что с животными ты общаешься лучше, чем с людьми. — протянул Фаенон, садясь рядом — пальцы прочесывали уже успевшие высохнуть от жары волосы, осторожно разделяли на пряди, и Мидей наконец выдохнул. Только поэтому он и не запрещал — это был почти единственный доступный ему способ расслабиться, не считая вина, но вино он не особо любил — он должен был оставаться в трезвом рассудке, должен был никогда не пропустить смертельный удар в спину, а вино делало его слабым.  Фаенон иногда делал его слабым — тоже.  Он так улыбался, когда объяснял правила игры, никогда не знакомой потерявшему детство Мидею, что тот непроизвольно начинал улыбаться в ответ — раздражало.  После пяти умерших в один день человек Мидей больше всего на свете хотел, чтобы это чувство исчезло — чувство бесконечной потери, и Фаенон мог, конечно мог превосходно драться, но у него все еще была всего одна жизнь — а это по сравнению с тысячами смертей было просто ничтожным. И Мидей, видит Никадор, не хотел брать его в Кремнос, говорил, что должен разобраться со всем один на один, а думал — для меня снова встретить на бесконечной дороге отца, в отличие от тебя, будет не страшно, но кто его хоть раз слушал.  Фаенону же так хотелось посмотреть на разрушенный город будущего полубога раздора.  Фаенон оказался там, чтобы найти письмо.  Мидей ненавидел его за это. Он не хотел завтра видеть в вихре сотворения то, о чем уже, казалось, забыл — как мать умирала от рук отца. Вчера это было не таким болезненным воспоминанием — но он никогда не прощался с образами в голове.  Они просто говорили друг другу «до завтра».  — Тебе не кажется.  Фаенон взлохматил ему волосы, тихо усмехнулся и тут же пригладил обратно. Он говорил — ты очень похож на льва, но Мидей прекрасно знал, что это значит для кремноссца. Каждому льву однажды отрежут голову.  Хорошо, что Фаенон об этом не знал — может, слышал легенду, но никогда не мог сопоставить.  — О чем вы говорили сегодня с Касторией? — Я хотел, чтобы она до меня дотронулась.  — Ради Кефала, Мидей! — воскликнул Фаенон, и Мидей поморщился. — Если хотел отдохнуть и немного поплавать в реке душ, мог просто попросить меня вонзить в тебя меч! — Ты бы этого не сделал. — Мидей приподнялся, чтобы сделать глоток вина. — Ты даже дерешься со мной деревянным мечом, куда тебе. И я не хотел там отдыхать, я просто хотел увидеть мать. Когда я попадаю туда обычным способом, мне нельзя оборачиваться.  Фаенон затих — удивительное состояние. Мидей снова закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях — на плеске горячей воды, на сладости крепкого вина на языке, на руках, неуклюже сплетающих ему волосы.  — То, что я тебе отдал… — задумчиво протянул Фаенон, не решаясь продолжить, и Мидей еле заметно улыбнулся.  — Письмо моей матери, написанное перед днем, в котором отец сбросил меня в реку душ, а потом убил ее.  Мидей положил голову ему на колени — Фаенон дернулся на секунду, но перестроился быстро, даже не возражал, только подвинулся, устраивая голову пока еще живого кремносского льва поудобней.  Мать никогда не сдавалась — она стойко соглашалась на девять месяцев общего биения сердца, на сутки невыносимой боли, так закаляющей кремноссцев, на страх рождения мертвого ребенка, на сопротивление даже когда ребенка рядом с ней уже не было — Кратер говорил, что она отдала все ради Кремноса, но на самом деле — ради Мидея.  Она писала это письмо, зная, что завтра умрет, зная, что ее сын может никогда его не прочитать, но все равно — выводила на пергаменте буквы.  Он был жив только благодаря — или ради — материнской любви.  — Наверное, есть смысл в том, что нас направляет полубогиня романтики.  Он плохо понимал подумал он это или произнес вслух — льва медленно приручали гранатовое вино и взлохмачивающие волосы тонкие пальцы. Была ли его мать приручена так же, когда встретилась с Еврипионом на арене и вонзила ему в бедро копье? Понимала ли она, что ее ждет в конце, но все равно шла на это, надеясь хоть что-нибудь изменить, или просто отдалась чувствам — азарту битвы, желанию победить, стремлению оказаться — ближе? «Не смей забывать этого бесчестного царя.» Кажется, Фаенон поднял с края купальни его бокал вина и сделал пару глотков — Мидей, не глядя, знал, что он морщится от вкуса алкоголя, но только первый бокал, и на самом деле ему нравится смешивать гранатовое вино с молоком, хотя он и придумывает каждый раз новую шутку, но это оттеняет тот вкус взрослого человека, от которого он пытается сбежать хотя бы находясь не в поле зрения Аглаи, потому что в душе он все еще — тот, другой, не умеющий выйти из горящей деревни, тот, чье прошлое только утяжеляет предначертанный путь.  После третьего бокала он иногда начинал рассказывать, и Мидею каждый раз было неловко — пока он шел до Кремноса в окружении верных союзников, кто-то начинал путь в одиночестве, но итог всегда был одинаков — до Охемы они добирались в пустоте и бесконечном чувстве потери.  — Я хочу кое-что сделать. — Фаенон отвернулся, и пальцы застыли в волосах, и Мидей вдруг почувствовал то, чего не было даже в реке душ — пустоту, рожденную из остановки движения. — Я пойму, если ты после этого ударишь меня, но…  Фаенон чуть сдвинулся — теперь Мидей ощущал затылком его коленную чашечку, хрупкую, тонкую кость, скрытую от людей натренированными мышцами и слоями одежды — а потом Фаенон наклонился к нему.  Больше всего Мидей ненавидел себя за эту вынужденную слабость — за невозможность притянуть его ближе, за желание слишком близких объятий, за то, что он мог только лежать у него на коленях и пытаться дотянуться до далекого солнца, которое спустилось на какую-то незначительную на глобальном отрезке времени секунду — чтобы коснуться губами, чтобы оставить на теле новое, теперь незаметное для других, но так ярко ощущаемое клеймо.  — Прости. — все исчезло — Фаенон откинулся куда-то назад, и Мидей бы хотел видеть его лицо, хотел бы знать как он выглядит, когда перестает улыбаться, когда он смущается, когда он одновременно ненавидит и восторгается произошедшим. — Прости, я не знаю, о чем я думал, нет, знаю, но это глупо, и ты правда можешь меня ударить, я буду не против, и… — И о чем же ты думал?  — О том, что ты красивый. — тихо протянул Фаенон. —  И том, что мы на войне, а на войне это не имеет никакого смысла.  — Ты ошибаешься. — Мидей закрыл глаза. — Я видел как люди бросались на поле боя, потому что кто-то лежал на земле, и они хотели успеть поймать последний вздох. Я видел как безоружные женщины закрывали собой детей. Я чувствовал как моя уже ослабшая мать билась в попытке отомстить за меня. Я видел души, которые бродили сквозь мертвую воду, ища кого-то среди таких же теней. Я видел как мои друзья сражались друг за друга — и все оказались мертвы. Только на войне это и имеет смысл. Пальцы Фаенона вернулись — нервные и дрожащие. Они скользили по волосам, изредка съезжая на висок, касались, пугаясь самой возможности этих касаний, но — никогда — не останавливались.  — Я сделаю это еще раз? «Но если ты, как и я, сомневаешься в так называемой славе, делай то, чего желаешь!» — Нет. — Мидей поднял голову с его колен и, чуть отплыв, подтянулся на руках к краю купальни, чувствуя как ночной воздух обжигает разгоряченную водой и произошедшим кожу.  — Теперь это сделаю я. И это называется поцелуй, спаситель.  Он рассмеялся — тело свело неизвестными до этого судорогами от такого близкого дыхания рядом — только подойти и попробовать, только подойти и узнать, каково это — желать и совершать это желание, ощущая на коже его беспокойные попытки успокоить колотящееся в груди сердце.  — Один-один.  Мидей кивнул и притянул только поднявшегося на ноги Фаенона к себе за ворот плаща. Все детство он бродил по бескрайней темноте — она была всюду, всюду, куда он только ни смотрел. Он ориентировался на слух и запахи, на чутье, на громкий стук сердца напротив, на холодные руки в собственных волосах — ему никогда не нужно было видеть, когда он умел чувствовать.  Он был слишком громким — еще страннее было узнать, каким он становится тихим, если правильно сжать ладонь. Придержать за плечо, направлять, резко, судорожно, неосознанно желая и наконец получив, осознав, чем на самом деле было ощущение слишком тяжелого воздуха в купальнях по ночам, когда они оба не могли заснуть, жалеть, что получил это так поздно, радоваться — что хоть когда-то. Слепо касаться губ, когда хотел — непонятно чего, дыхание было так близко, дыхание скакало с виска на скулы, и Мидей — ослепленный, обезумевший подобно отцу кремносский лев — почти рычал, чтобы потом успокоиться — его ладонь лежала на предплечьи, обводя красные контуры, его губы были на вкус как кровь и гранатовый сок, он весь был финалом пути, после которого Мидею уже было все равно на пророчества Триббиос.  Мидей притянул его к себе за шею левой рукой, скользнул пальцами по отпечавшемуся когда-то давно солнцу на шее — я бы так хотел рассказать, что однажды метка становится благословением, я бы хотел переписать ее значение острыми иглами и собственными губами, но я могу только накрыть ее ладонью, чтобы это солнце перестало гореть так ярко среди ночи Охемы.  Моя мать отдала жизнь, чтобы жил я.  Аглая во имя Мнестии каждый день приносила в жертву глаза.  Есть ли у меня хоть что-то, что я могу отдать ради благословения? Надсадно хрустнула кость в плече, сжатом тонкими пальцами — его вывернуло, он ткнулся лицом в подушку, издав неизвестный Мидею звук — звук раненого, уязвленного зверя.  Фаенон тяжело дышал ему в шею, и его пальцы судорожно цеплялись за плечи, и спина на животном, так и не отжившем со времен существования человека рефлексе, выгибалась, стремясь впечатать собственное тело в чужую ладонь, стремясь стать — ближе, чем это возможно, слиться частями божественного, и Мидей подумал — как же прозаично.  Спаситель, отчаянно желающий быть спасенным.  Мидей погладил его по волосам, вслушиваясь в дыхание. Почему-то я уже знаю, что ты проснешься посреди ночи и больше не сможешь заснуть — я тоже иногда делаю так, я тоже иногда чувствую груз воспоминаний, опустившийся на вдруг ставшие слишком слабыми для вечного воина плечи, ломая все позвонки, и, наверное, ты тоже, никогда не бывав в моей комнате, знаешь, что на верхней полке за книгами я храню несколько бутылок гранатового вина, чтобы появился хотя бы призрачный шанс вернуть себе темноту — не знакомую по реке душ, но спокойную, похожую на чрево матери, похожую на жизнь до болей в рождении первенца. Кратер рассказывал, что мать в родах смеялась — и надеялась, что у нее будет дочь, чтобы проклятие никогда не исполнилось. И Мидей иногда думал — как же это глупо: знать о страданиях в будущем, но все равно пойти на этот шаг, чтобы выцарапать у беспощадной судьбы хотя бы девять лет счастья.  Мидей прижал ладонь между лопаток сильнее, вжал его в себя, Мидей хотел бы показать путь бескрайнего моря и увидеть его путь уже давно пропавшей деревни, чтобы соединиться в страдании, потому что нет ничего ближе, чем общая боль и общие битвы.  Я истинно твой сын, матушка — полный отчаянья перед пророчеством и бесконечной любви.  Разве что у меня не было целых девяти лет, всего лишь — одна ночь.  Я обязательно спасу тебя, спаситель — если не лягу от меча в спине, как и предсказывалось когтистым драконьим крылом, раньше, повторив судьбу самой сильной женщины, которую я знал, но не помнил ни голоса, ни лица — лишь пытался восстановить ее в памяти, иногда встречая на выходе из реки душ.  Только расслабившиеся в полусне мышцы под ладонью сокращались, и его ногу сводило непроизвольной судорогой, и Мидей навалился на него плечом, смотря, как по бледному, освещенному охемскими фонарями лицу начинают катиться слезы.  — Ты не один. — прошептал на грани слышимости Мидей, сжимая его ставшее странно жестким тело.  Я меняю тяжесть твоего прошлого на тяжесть моего тела.  Почувствуешь ли ты то, что сейчас чувствую я, спаситель? Он медленно успокаивался в ночной тишине, а Мидей думал — было ли у него в долгих странствиях до Каструма Кремнос что-то похожее, в котором его еще не умершие друзья сидели рядом, но никогда не решались рассказать, потому что воин должен быть сильным даже в своем самом беззащитном состоянии сна?  — Это просто несправедливо. — Мидей знал как звучит по утрам его голос, когда они сталкивались на еще тихих охемских улицах, но не знал, что после пробуждения — так. Фаенон лежал, свернувшись под одеялом, и лицо было наполовину спрятано в сгибе локтя — Мидей мог видеть только один его глаз и изогнутую в притворном возмущении бровь — чтобы не показать, что он чувствует, чтобы не заставить Мидея остаться, чтобы не идти против выбора, который был сделан уже давно. — Ты получишь ядро пламени, уйдешь в Кремнос и оставишь меня в одиночестве с этими проповедями Аглаи о жертвенной благодетели.  Оставишь меня один на один с этим страхом — слышал Мидей, заплетая волосы.  Уйдешь — когда я только тебя нашел.  — Правители всегда должны оставаться в одиночестве.  Мидей думал, что он начнет спорить, снова будет говорить про это великое единение златиусов, про обретение новой семьи, но он только усмехнулся.  — Не думай, что я этого не понимаю. Все распрощаются со мной, и только я увижу чудо, Мидей.  Кривая улыбки вырезалась на губах, когда он обернулся — Фаенон так и лежал, почти скрытый под одеялом, почти невидимый, почти — почти придумать, решить, что этого не было, забыть, как все забывалось до этого, отринуть его, как прошлое, не думая, что его судьба стать их будущим, и Мидей бы мог понадеяться на благосклонность Мнестии, если бы не слепые глаза Аглаи, если бы не эта вечная жертва во имя любви, и чаще всего — собой.  — У нас есть еще немного времени? — Фаенон протянул к нему руку, и Мидей кивнул, подходя ближе.  Даже если времени не было.  И Мидей смотрел на него снизу вверх, и Мидей целовал острые колени, и Мидей думал — я хочу быть спасенным — тобой.