Главное в процессе расследования

      Надо отдать должное стрельцам личной гвардии Гороха, ошеломлённого Никиту скрутили быстро, безо всякого шума. К воротам подогнали крытый чёрный возок, Ивашов некстати подумал, что «воронок» более древнее понятие нежели середина двадцатого века. Руки участкового были скованы кандалами за спиной, его просто затолкали внутрь и увезли.       Царь Горох в ярости осматривал сыскную избу, не зная, как быть. Смирив себя, посмотрел на Еремеева и сказал: — Всё равно, дело зело полезное. Еремеев теперь ты принимай под руку стрельцов и дело. А про этого, — ну не смог царь назвать Ивашова по имени, теперь уже не смог, — забудь. И спросит кто, говори, что уехал, а там через год и сгинул без вести.       Митька, съехавший по стене, бледнел всё больше, царь хлопнул дверью и вышел из избы. — Фома Силыч, — возопил Митька, — да как же это?! Да не мог Никита Иванович! Не мог! Зачем же вы меня остановили они же его изломают! — детинушка сел на корточки и раскачиваясь в голосину завыл. — Замолчи! — рявкнул сотник. — Замолчи! Митька посмотрел на Еремеева, будто бы видел его впервые в жизни. — Неужели вы поверили? — с каким-то суеверным ужасом прошептал Митька. Еремеев, похоже, и не услышал. Он круто развернулся и вдруг вдарил кулаком по стене, да так, что образ, закреплённый в углу, упал с грохотом на пол. — Во что ты ещё влез?! Никитка?! Во что?! Говорил же, дураку, ну не ходи один! Истерика Еремеева также быстро и закончилась, он посмотрел на Дмитрия и сказал. — Вот что, на все вопросы отвечает, что сыскной воевода занять презело, дела срочные, безотлагательные. Сам завтра потрись у шведского посольства, поспрашивай у Филимона Груздева, что там да как у дьяков. Возьмёшь наливки, окорок хороший, рыбы солёной, он её уж очень любит. Так-то Филька хоть и злоязычен, зато приметлив больно. Может что и узнаем. — Фома Силыч, да ведь изломают Никиту Ивановича. Спасать надо, а вы тут… Еремеев не ответил. Он думал, что ему делать и готовился, что если спасти Никиту не получится, то придётся его убить. — Митька, спать ложись! — рявкнул Еремеев. — Дня три Никиту Ивановича точно не тронут. А там как Бог управит. Завтра я к царю, постараюсь вызнать кто и что. А ты к дьяку.       Вот только спать им уже не хотелось, Митяй выдавал идеи со скоростью метания карасями икры. Одна другой была краше. Варианты колебались от устроить погром шведского посольства, а пущай знают — нехристи клятые, и до разгромить казематы и увезти Никиту Ивановича в бочке из-под квашенной капусты.

***

      Не спали в ту ночь и в царском тереме. Горох приехал злой как чёрт, ни один из бояр не рискнул приблизиться и узнать, что такого сказал ему сыскной воевода. Ни у кого не возникла мысли, что сам Никита Иванович нынче не в порубе, а в застенках томится. Все шептались, что сыскной воевода уехал по делам преважным, государственным. Никто таких предположений не опровергал, поэтому на том и порешили. Почти никто не знал, куда подевался Никита Иванович, а те кто знали, точно не сказали бы ничего.

***

      Долго просидел государь в кабинете уставившись в одну точку. Потом рассматривал книгу, письма. Снова молчал, наконец, просто поднялся, выглянул в приёмную и коротко приказал секретарю. — Дознавателя ко мне. Тихо и тайно.       Секретарь, одетый на голландский манер, поклонился и тут же вышел. Он был не боярского рода, лично верный царю и желающий зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Именно в этих кабинетах велась политика всего Лукошкино.       Дознаватель явился незамедлительно. Это был немолодой боярин, вдумчивый, верный ещё отцу царя Гороха. Шапку он не ломал, на колени не падал и вообще не спрашивал ничего. Горох вздохнул, отвернулся к окну, заложил руки за спину, и ровно, ледяным тоном начал: — Иван Андреевич, мне нужно, чтобы ты провёл следствие со всем тщанием, усердием и прилежанием. Ничего от меня не утаи, дело как есть представь. На твою совесть уповаю. — Хорошо, государь. Кого спрашивать о сём деле придётся? — Сыскного воеводу, — царь помолчал, — Никиту Ивановича Ивашова.       Дознаватель если и обескуражился, то только ненадолго. Он смотрел на спину государя, предполагая, насколько тяжело по нему ударит предстоящее дело. — Мне провести допрос с пристрастием? Я правильно понял? — царь вздохнул, но не повернулся. Голос его был твёрд и уверен. — Да. Это приказ. Ничего от меня не утаивай. Докладывай всё как есть.

***

      Всем участникам событий вчерашнего вечера и ночи утро не принесло ни малейшего облегчения. Никита сидел в холодных застенках, стараясь найти логическое объяснение тому, как сюда попал. Почему именно шведы? Кроме того капитана к нему со шведского двора никто не заходил. Нужно спросить хоть какие доказательства есть у следствия, а потом уже отбиваться.       Дознаватель пока не собирался допрашивать Никиту. Сейчас он раскладывал по стопкам письма. Письма шведов в одну стопку, письма сыскного воеводы в другую, отдельно положил книгу, заложенную на нужной странице. Уже удалось установить, что при помощи книги провели не самый светлый ритуал, о чём немедленно был отправлен письменный отчёт царю. Горох вдумчиво прочитал его, разразился бранью и решил, что Никита провёл ритуал, но ничего не смог добиться. Мгновенно царь пришёл в ярость, просто представив, сколько позора перенёс бы, если бы сыскной воевода так красиво всех провёл, и написал приказ, в котором повелел допросить Никитку с особым пристрастием, спрашивать не по-доброму, но вытрясти из негодяя все имена, тайники и места.

***

      Ближе к обеду прибыл сотник Еремеев, он прибыл бы и раньше, но Митька собрал куль с едой, несколько тёплых вещей, какие-то травы, направился к казематам. Там он попытался передать всё Никите Ивановичу, и приди он ночью, всё бы получилось, но утром прислали распоряжение царя Гороха об особой строгости к узнику и Митьку стали прогонять в тычки. Лобов же пытался упирать на традиции, права и даже, прости Господи, конституцию, которую иногда поминал сыскной воевода. В итоге его самого чуть в застенок не упрятали. Помог вовремя подоспевший Еремеев.       Теперь Фома Силыч явился во дворец, доложил о себе и терпеливо ждал почти три часа, пока Горох допустит его в кабинет. Царь не повернулся к Еремееву, заложил руки за спину и тихо спросил: — Что? — Дозвольте и мне, ваше величество, провести расследование. Мне нужны те письма. — Нет. Следствие ведёт Иван Андреевич, — Горох так и не повернулся. — Багровый дознаватель? — уточнил Еремеев. — Государь, помилуйте, да он же… — Всё сказал, сотник? Уходи! — в голосе царя явно слышалась злость. — Нет, впервые я пререкаюсь. Не уйду! — Еремеев смотрел в спину Гороха, тот застыл как изваяние. Потом резко развернулся, написал какую-то бумагу, подписал широким росчерком и швырнул Еремееву: — А теперь вон! И чтобы тебя я здесь более не видел.

***

      Сотник подхватил бумагу и уже в сыскной избе прочитал. Царёва грамота разрешала ему вести следствие, брать письма и вещи к сути дела относящиеся, допрашивать любых подозреваемых, но не давала позволения видеть или допрашивать Никиту. Это было ужасно, но в тоже время давало шанс. Пусть слабый, призрачный, но шанс.

***

      Расследование пошло привычным порядком, и, если царский дознаватель добился хоть какого-то незначительного результата, то Еремееву не везло, хоть и препятствий ему к розыску не чинили. Только Никите Ивашову от этого было ни горячо, ни холодно. Мир его сузился до тюремной камеры, в которой его держали.       Иван Андреевич был зол, даже не так он был в ярости. Уж больно сыскной воевода казался не таким, каким он его себе представлял. Молодой, да не слащавый, хлыщом не назовёшь. Умён, смел даже не до дерзости, до дурости. И ведь чётко отвечал на вопросы на первом допросе, нигде не сбился, но никого и не назвал, хотя два шведа, до которых он всё же смог дотянуться, уже соловьями пели и сдавали друг друга только в путь. Пытались и на сыскного воеводу говорить, но сами путались в показаниях. Очная ставка смысла не имела, люди дознавателя уже выяснили, что ни один из них в воеводском доме не был и даже на подворье не ходил. Но так-то шведы рангом пониже, если бы посла их под микитки взять. Дознаватель вздохнул. Не было никаких доказательств вины сыскного воеводы, кроме книги и денег. Письма с некоторых пор стали вызывать сомнения. Иван Андреевич не считал их подлинными, слишком уж нарочитыми они были. Зачем, к примеру, прямым текстом описывать, где взял чертёж? Или так откровенно рассказывать, что строят на озёрах. Уж в чём-чём, а в иносказательности дознаватель знал толк. Через месяц допросов стало ясно, что Никита Ивашов ничего не скажет, а может и не знает. Только царь больно разгневан на то, что результата нет и приговор будет очень жестоким, и дознаватель решил помочь как умел.       Допросы не прекращались, Никите становилось всё хуже и хуже. Сам он решил, что из него просто попытаются выколотить признание, но всё же упирался. То ли характер, то ли надежда ещё жила в нём. Если бы сюда доходили хоть каки-то новости, было бы легче. Наверное. Не факт, но он всё ещё боролся. Как мог, так и боролся, но понимал, что если бы что знал, то всё давно бы выложил. И это при том, что калёным железом здесь не жгли и пальцы не дробили.       И снова допрос. Он уже наизусть знал, что будет. Сначала кнут, не больше пяти ударов, потом дознаватель будет тихо, почти ласково, уговаривать, просить, обещать избавление. Да ежу понятно, что лжёт. Потом просто оставят висеть, или стоять так, что будет казаться, что оторвутся руки, и дышать станет ещё тяжелее. Потом палач снова вправит вывернутые плечи и забвение на три дня. Лучше бы кормить и поить забыли, быстрее отмучился бы, думал иногда Никита.

***

      Сыскной воевода опять терял сознание, лицо искажала мука. Да ещё воспоминания о том допросе, на котором присутствовал царь. Почему-то вспомнилось, как Горох по-дружески поил его чаем, как они вдвоём читали доносы Мышкина и Груздева, как смеялись над ними. Всё ушло, теперь он запомнил Гороха монархом, грозным и если надо безжалостным. И будет помнить таким до конца жизни, который, судя по всему, будет очень скоро. Тяжёлая рука схватила его за отросшие волосы, и дознаватель спокойно взглянул в запавшие, ставшие мутными глаза: — Сознавайся! Кому говорю?! — в ярости зашипел Иван Андреевич. — Сознавайся! — В чём? — сипло ответил Никита, да и то больше, чтобы не забыть человеческую речь. — Сознавайся, что ты подсыл шведский. Ты знаешь, что за такое будет? — Дурак, — тихо прошептал Никита и прикрыл глаза. — А я тебе скажу, — мучитель зло оскалился, — тебя же за ребро на крюк вздёрнут. Даже не публично, неделю сдыхать будешь! А коли сознаешься просто удавят, а может царь пощадит и просто отрубят голову.       Никиту затрясло, и Иван Андреевич подумал, что тот сейчас начнёт каятся и всё расскажет. Как выяснилось, сыскной воевода просто плакал и смеялся. Потом закашлялся и просипел: — Не успеете. На портках удавлюсь и всех дел, или руки себе перегрызу. И было ясно, что сыскной воевода в диком отчаянии, близок к помешательству, но не шутит. На всякий случай было приказано держать руки воеводы в глухих кандалах с короткой цепью.       Никита очнулся только через три часа в камере, на топчане, обдумывая ситуацию. Потолок высокий и удавку сделать не из чего, перегрызть вены тоже не получится. В камере было градусов семнадцать, но полы были ледяные, и одна стена тоже была покрыта изморосью. Почти ползком он добрался до неё и прижавшись всем телом сполз на пол, прижимаясь всё сильнее. Холод немного успокаивал боль, но это было неважно. Если всё пойдёт как надо, то у него скоро откажут лёгкие и почки, либо он застудит сердце. А такой конец намного легче и милосерднее, чем крюк: — Самоубиться по-разному можно, — прошептал он, — не только парашютисты и утопленники бывают.

***

      Еремеев сам весь извёлся, но за полтора месяца расследования не добился ничего. Ровным счётом ничего, хотя смог зародить сомнения в виновности Никиты. Только ведь одних сомнений мало. Была бы Яга на месте, было бы куда как проще, но старуха куда-то усвистала ещё до ареста, заявив перед этим, что это дело жизни и смерти. Митька Лобов перестал пить, шляться на базар и щупать капусту. Все приказы Еремеева исполнялись с особым тщанием и рвением. Под эту марку поймали несколько мошенников, одного карманника и даже шамаханского шпиона, которого тут же сдали в застенки.       Удача показала свой светлый лик только когда сыскной воевода провёл в застенках больше месяца. Подгулявший Филимон Груздев в кабаке тряс бумагой и возмущался, какой велеречивый и при этом неграмотный в Лукошкино сыскной воевода. — Вот! Вот, люд православный! Вот, что вытворяет сыскной воевода! Да он же шведский… — ай! Спасите! Спасите! — А ну стоять! — это Митяй схватил его за ворот, и прямо так понёс его в сыскную избу. Люди отпрыгивали в стороны, крестились, охали и всё спрашивали. — А куда его? — спросил тонкий девичий голосок. — А вот куда надо, — важно ответил какой-то старик, — и за дело! Так его Митенька. — А всё же, куда его? — спросила девушка. — Свиньям скормлю! По кускам! — зло ответил Митяй. — Ой! Ой! Ой! — заверещал Филимон, испугавшийся прозвучавшей злобы в голосе обычно добродушного парня. — Батюшка Никита Иванович! Спасите! Он же не шутит! Спасите меня! Отзовите этого дурака!

***

      Дверь в сыскную избу открылась и под ноги Еремеева плюхнулся дьяк Филимон, и тут же заполз за сотника и прошептал. — Фома Силыч, спасай! Митька рехнулся. Митяй, нарочно топая ногами надвигался на дьяка. — Говори! Письмо дай! — не дождавшись реакции Лобов вырвал из кулака Груздева письмо и передал его Еремееву. Тот бегло прочитал, посмотрел вопросительно на Митьку, на дьяка и спросил: — Где взял? — перед Еремеевым лежало одно из тех писем, которые нашли у Никиты Ивановича при обыске! Тот же текст, тот же почерк, только вот в конце строки были смазаны, будто бы рукавом задели. — Где ты это взял? — напрягся Еремеев. — И когда? — Так давеча, прихожу я, значит, к Свириду Косому, ну тому, что за деньгу малую письмо настряпает, ну или кляузку составит. Дьяк он. Ну дьяк, иноземного приказа. А он там пьяный спит, скотина такая. Я же ему говорю, что ж ты, зараза! Ты мне полгривны должен, когда отдашь-то? А тот ни мычит, ни телится. — От же негодяй какой! — подыграл Еремеев. Зная обидчивую натуру Филимона Груздева, он боялся того, что сейчас тот замкнётся в себе и ничего не расскажет. — И я говорю! Негодяй! А уж какой бардак у него в бумагах! Всё смято! Всё валяется! Я вот бумажечку-то поднял! Разгладил! А там! Вот оно как!       Сотник быстро выудил желтоватый лист бумаги, пододвинул к дьяку чернила и перо и заговорил: — Пиши! Ты заговор раскрыл! Пиши всё, где был, как бумагу добыл! Пиши, Филимон!       Груздев преисполнился гордости и стал похож на надутого индюка. Величественно взял лист и принялся излагать не то донос, не то поэму. Еремеев вышел в сени, подозвал дежурного стрельца и тихо приказал: — Улещивай Филимона как хочешь, пои чаем, вином, девку ему сюда приведи, но, чтобы дьяк был тих и доволен. Митя, ты тоже здесь останься, постереги Груздева.

***

      Царский дознаватель только отужинал, помолился и готовился ко сну, когда к нему прибежал взволнованный слуга и затараторил: — Там прибыл сотник Еремеев. Он что-то говорил про какие-то письма, что это важно, что жизнь чья-то зависит. Дознаватель устало потёр виски, вздохнул и пробормотал: — Эх, молодо-зелено. Такой наивный и доверчивый. Всё никак не поверит. — Так что? Отправить восвояси? — Нет, Северьян. Проси его сюда.       Еремеев не вошёл в кабинет. Он вбежал, и не успел перевести дух, как Иван Андреевич заговорил: — Знаешь, Фома, я ведь и сам был таким как ты. Иногда думаешь, что знаешь человека. Веришь ему, а он… Сотник не дослушал, он выложил перед дознавателем то самое письмо и хрипло сказал: — Дьяк Филимон его вчера утащил у Свирида Косого.       Иван Андреевич прочитал письмо, прикрыл глаза, прочитал ещё раз, приподнял бровь. — Вот оно как. Северьян, поднимай троих, и быстро мне одежду. Дело государевой важности! — Я с вами! — Еремеев был готов рвать и метать. — Нет, — кротко ответил дознаватель, — ты вернёшься в розыскную избу. — Но как же? Я… — Лицо заинтересованное, и если это то, на что ты так надеешься, то тебя там рядом быть не должно. Чтобы никаких сомнений. Никаких!

***

      Дом Свирида Косого располагался недалеко от иноземного приказа. Небольшой, всего две комнаты и печка. Тихо заскрипел снег под ногами, распахнулись ворота и Иван Андреевич, трое подручных и разбуженные соседи проследовали в сени. Затем в горницу, хозяин, спавший на лавке, вскочил и сонно захлопал глазами, а потом разразился бранью: — А, Филька-паскуда, привёл-таки лиходеев! Да отдам я деньги! Отдам! Заработаю и отдам! — Писарь, пиши, — скомандовал дознаватель, — Свирид Косой не отрицает, что Филимон Груздев вчера приходил к нему. — Приходил, приходил! Денег у меня нету! Нету! — Хорошо, мы сами поищем, — предложил Иван Андреевич и от его улыбки Свирид вздрогнул.       Дознаватель подошёл к столу, заваленному бумагами, и стал неспешно смотреть. Жалоба на соседа, который «орошал чужое крыльцо», жалоба тётки Матрёны на Дмитрия Лобова, список товаров в лавке купца Сорокина. Несколько сломанных перьев. Всё это ровным слоем покрывало поверхность стола. Под ворохом пергамента стояла простая деревянная шкатулка. Дознаватель открыл её, несколько монет, и под ними аккуратно сложенный и разглаженный лист смятого пергамента. — Здесь все грамотные? — обратился дознаватель к соседям. — Не все, батюшка, но кто-то есть, — послышалось из толпы. — Пусть трое грамотных подойдут сюда.       Вперёд вышли два парня и старик, посмотрели на дознавателя, поклонились и дед спросил: — Что делать-то, батюшка? — Раскрывай и читай.       Старик развернул бумагу, осмотрел с удивлением и прочёл вслух: — Шесть ложек серебряных, кольцо со смарагдом, гребень костяной и две гривны, — он посмотрел га дознавателя и спросил, — а зачем тут список покраденного из дома купца Творогова? И так же все знают, что там унесли. Это же батюшки сыскного воеводы бумага. — Почему ты так решил? — спросил дознаватель. — Ой, да всё Лукошкино знает, что он пишет, черкает, бросает их на пол. У меня вон такая тоже завалялась. Я её в лавке Шмулинсона подобрал.       Люди согласно закивали, загалдели и под окрики стрельцов начали покидать двор. Дознаватель посмотрел на Свирида, показал бумагу и тихо сказал: — Говори. — Я… Нет… Я не понимаю. — Всё, всё ты понимаешь. Говори.

***

      Следствие завертелось теперь в другом направлении. Свирида притащили в каземат и вздёрнули на дыбу. И вот тут память начала возвращаться к этому пропойце. Даже спрашивать не надо было. Сначала он юлил, что хотел подделать почерк сыскного воеводы, дабы получить в казне денег, потом, что ничего не знает, откуда записка, и только когда увидел «письма Никиты к шведам» ажно в двух экземплярах — зарыдал, и сваливая вину на посла Швеции, судьбу и карточные долги.             Вот, собственно, и вся история. В доме у указанного шведа нашлись долговые расписки, а главное, проекты писем, которые Никита отсылал шведам. Здесь можно было возблагодарить Господа и европейскую педантичность.       Теперь уже проводили очную ставку и допрашивали двоих. В отличие от Никиты — эти на рассказы не скупились, активно поливая помоями друг друга и пытаясь втащить в это дело всех. Выглядело всё это мерзко. Единственное, что не вписывалось в картину — книга. Точнее швед знал, что она нужна была для какого-то ритуала, но какого, и где его проводили, про то ему информацию не дали.       Следствие можно было считать оконченным, дальнейшую судьбу всех его участников, предлагалось решать царю, но уходя из каземата, Иван Андреевич не отказал себе в удовольствии. Глядя на Свирида, в мокрых штанах, он хмыкнул и заявил: — А сыскной воевода не обмочился. И никого не пытался оклеветать. Эх… Такого парня сгубили. Дознаватель был уверен, что Никита не восстановится никогда.