Главное в процессе расследования

      Во всём случившемся была виновата метель. Всё началось с ветра, который и на земле ощущался не особо, а в воздухе давал хорошие потоки. Корабль начало трясти и болтать, да так, что неспавший всю ночь Никита едва стоял на ногах. Платон, ещё слабый, вялый и сонный, только шёпотом спросил: — Уже всё? — Да, — вздохнул Никита, — почти на месте.       Так и получилось, что вместо того чтобы ночью тихо опуститься в ангар, летучий корабль садился вечером. Да не просто садился, ветром его протащило метров четыреста и вынесло почти к городской стене. Зрелище было невероятно красивым. В воздухе возникла тёмно-синяя светящаяся полоса, это корабль пытаясь справиться с ветром и лечь на заданный курс, укрывался волшебным покровом. Послышался оглушительный треск, судно чуть не сделало кульбит, пространство взорвалось миллиардами золотых искр, как при новогоднем салюте и всполошился город. Народ толпой повалил смотреть на невиданное зрелище. Кто-то крестился, кто-то вещал про второе пришествие, со всех сторон слышались призывы к радости или покаянию, но равнодушных не было.       Корабль поднял столб снега, юзом прошёл по сугробам и замер. Толпа благоговейно ахнула, ожидая, что же будет дальше. Вот корпус судна охватило золотое сияние, на вспаханный аж до земли снег легли сходни, и в этих отсветах показались фигуры. Кто-то в толпе узнал Никиту Ивановича. — Господи Иисусе, так это же сыскной воевода! Ой, а кто это с ним? А кого это они несут? Георгий сунулся в каюту как только корабль перестал дрожать и были поданы сходни на землю: — Батюшка сыскной воевода, прибыли.Только вот... — Что? — немного резко спросил Никита, вслушиваясь в дыхание Платона. — Там толпа. Чуда все ждут. А где же взять? Боюсь, порвут они нас. — Чудо, говоришь? Будет им чудо. — Расходитесь, граждане! Чудо сегодня не завезли! — сколько усилий стоило Никите говорить в своей прежней манере! Не мешайте! До прибытия скорой не подходите. "Что я несу! Какой скорой! Где её тут взять! Нужно было действовать тихо, тайно, а мы, как и всегда, отличились" Толпа, однако, расступилась, давая пройти. Только вопросы всё сыпались и сыпались. — Так кто там? Кого несут-то? — те, кто был сзади ещё ничего не видели. — Антихрист там! — взвился знакомый голос. Это был дьяк Филимон. — А несут душу похищенную и невинно сгубленную! — Филька, дурак, помолчи! Не то кости тебе повывёртываю! — любезно попросили из толпы.       Решение куда направиться пришло мгновенно. Сыскной воевода отдал все распоряжения и игнорируя слежку дьяка Филимона пошёл по улицам. Стрелец, Георгий и дядька Афанасий закутали Платона в одеяло и понесли. Толпа, было, двинулась за ними, но тут подоспели царские стрельцы. В ход пошли дубинки и древки бердышей. Кто-то ругался, кто-то тут же стал пускать слух о летающих змеях, но всё сделали тихо. Корабль задрожал, плавно поднялся в воздух и пропал на фоне тёмного неба. И уже через час народ не знал, был ли корабль, или не корабль, или змей? Был ли участковый? Или не был? Сошлись на том, что был один и аки ангел небесный, с болящим отроком на руках, спустился на землю грешную и путь свой неизвестными тропами продолжил.

***

      Дом Артемия Павловича был на одной из центральных улиц города Лукошкино. Добротный, но не роскошный. Возможно, когда-то он и был богатым, но сейчас медленно приходил в упадок. В окнах не было света, двор не был почищен, только тропка до чёрного крыльца показывала, что кто-то все ещё живёт здесь.       Никита постучал трижды, прежде чем боковая дверь открылась. На пороге стоял сам хозяин дома, такой же осунувшийся, с потухшим взором. Да и что могло измениться за пять дней. Он с тоской посмотрел на сыскного воеводу, в глазах не было и искры надежды. Зная упрямый нрав царя, несчастный отец был уверен, что получит отказ. — Артемий Павлович, — Никита был смущён не меньше. Вроде всё сделал, парня привёз, только вот радости от этого не испытывал. Только лишь горькое опустошение. — Я войду? Хозяин подвинулся, пропуская вечернего визитёра. Воспитание предписывало провести гостя в дом, напоить хотя бы чаем и только потом раскрашивать, но Артемий Павлович уже не мог ждать: — Батюшка сыскной воевода, отказ? Государь всё ещё серчает и отказал, — на этот раз был даже не вопрос, а горькая констатация факта. — Уж простите старика, что побеспокоил, я просто пытался... Он не договорил, голос дрогнул и, чтобы не позволить себе слабости, недостойной мужчины, махнул рукой. — Погодите, — Никита жестом остановил мужчину. — Сейчас разберёмся. — Не пощадил... — прошептал измученный отец. Он хотел сказать что-то ещё, но Никита громко крикнул: — Заносите! — бессознательного Платошку занесли в дом.       Артемий Павлович даже глазам своим сперва не поверил, просто стоял и осоловело смотрел на единственного близкого, который остался от некогда большой и дружной семьи. Потом перекрестился и всё старался помочь, но больше мешался под ногами, всё суетился, гладил сына по волосам, лез обнимать воеводу, поэтому дело в свои руки пришлось взять Ивашову.       Прежде всего он растолкал работника, спавшего на печке в кухне, заставил протопить комнату. Потом отправил его за лекарем. Сказал ставить чай и найти лёгкой каши. И во всей этой суете никто не разглядел, что Филимон Груздев вертелся поблизости.

***

      Дьяк превзошёл самого себя он ухитрился проникнуть на двор, где уже толпились соседи, выражая бурную радость от того, что мальчишку царь помиловал, да и хотел узнать, как так случилось, что ещё неделю назад сыскной воевода был в Лукошкино, и, как выяснилось, успел испросить помилование, добраться до Нерчинского острога, забрать Платона и вернуться сюда? Среди соседей мелькала кудрявая голова отрока. — Дяденьки, а что случилось? Что там? — Горазд видел только спину сыскного воеводы, видел он его и на корабле, и всё искал, искал глазами знакомую фигуру неприкаянного стрельца. И не нашёл. В сердце проникли грусть и злоба. Наверняка дурака опять где-то заперли. А вот тюк из одеял, в котором заносили в дом парня, он рассмотрел. Покачал головой, в очередной раз недоумевая, как милосердный к другим человек может быть столь жесток к ближнему своему, и стал ждать.

      

***

      Платошка всё никак не верил, что оказался дома. Всё тянулся к отцу, тот тоже будто бы помолодел. Расправил плечи и уже выговаривал работнику, что двор не чищен, запасов еды в кладовой мало и в доме темно и уныло. Тот и не обижался, рад был, что хозяин одумался. Пришедший лекарь осмотрел юношу, покачал головой и заявил: — Ему надо лечь, я дам немного опия, положение серьёзное, а его кашель лишает его жизненных сил и лучше всего ему не двигаться, беречь каждую крупицу силы. Поэтому пусть больного уложат на мягкое, замотают покрепче и приставят того, кто не будет позволять много двигаться.       Никита Иванович аж побелел от таких предложений, это был верный способ уморить мальчишку, которого он двое суток вытаскивал с того света. Сыскной воевода сделал решительный шаг и встал между кроватью с больным и лекарем: — Нет. Я не позволю. Не лезь! — Никита отпихнул слугу, пытавшегося уложить парня. — Герр сыскной воевода, — лекарь был иноземец, прибывший вместо Сприца. Он не был плохим, но сейчас совершенно искренне ошибался. — Он слишком слаб и теряет жизненные силы. Вы видели его соки, они совсем жёлтые. — Вы убьете его, — холодно ответил Ивашов, — опий угнетает кору головного мозга, следовательно и дыхание. А если он ляжет, лёгкие просто отекут и дня через три похороним! Вы этого добиваетесь? Платошка услышав такие слова, потянулся к воеводе и крепко обняв зашептал: — Тятенька, простите, я лучше Никиту Ивановича послушаю. Он меня уже один раз спас. Я ведь думал что умру. Я не хочу... Не буду... Даже если всю жизнь сидя спать придётся... — Всю не придётся, — заверил воевода, — а так, коли сомневаетесь в том, что я говорю, давайте пригласим ещё лекаря. А ещё лучше представителя другой школы, и Никифора. Соберём консилиум. Пусть они скажут.       Артемий Павлович задумался, лекари брали достаточно большие деньги. Визит этого, например, обошёлся в рубль золотом. Другие тоже запросят не меньше, Никифор, может и посовестится, но всё равно, платить надо. Немного успокаивало то, что дров заготовили достаточно, в погребе было сало, а вот о мясе, скорее всего, придётся забыть надолго. Это не радовало, если сам он перебьётся, то Платону нужно было как-то восстановиться. Вот с такими мыслями он послал за Данилой Карповичем и Никифором.

***

      В царском тереме тоже было неспокойно. Переполох наделала экстренная посадка летучего корабля, но тут уж ничего не поделаешь. Против сильного ветра, лёгкое судно было бессильно. Хорошо, что всё закончилось удачно. Никто не пострадал, да и корабль уцелел. Сейчас Горох разбирался с письмами и казной, делал это вдумчиво, спокойно. Это помогало отвлечься от мыслей. Георгий уже был здесь. Корабль убрали, по толпе пустили слухи не то о драконе, не то о змее летающей, даже кто-то уже видел сыскного воеводу с крыльями, аки у ангела, ступающего степенно, со спасённым отроком на руках. Так что за сохранность тайны уже можно было не сомневаться. Корабль — это слишком скучно. Никита пока не возвращался, разбирался с юношей. Нужно было ждать.

***

      Гам в комнате всё усиливался. Другой прибывший лекарь осмотрел Платона и покачал головой: — Я соглашусь с сыскным воеводой. Нельзя ему ложиться. — А что скажешь ты, Никифор Степанович? Никифор, смущённый тем, что его позвали в такое общество, немного замялся и добавил. — Ложиться нельзя. Никак нельзя. Сами знаете, перед смертью человек совсем не встаёт. Лучше сидя, и вот ещё что. Пусть хоть раз в день, но его водят по комнатам. Под руки, но водят. Так дышать легче будет.       На том и порешили. Никита отвел всех в сторону и, игнорируя протесты Артемия Павловича, заплатил, объяснив это тем, что за всё заплатит казна. А через три часа всё Лукошкино судачило, что Никита — ангел ниспосланный на землю для справедливости, что умеет исцелять, но просить его нельзя. Он сам решает, что и когда нужно. Да ещё и дьяк трепал налево и направо, что в доме был конвульсиум.

***

      К тому моменту как все разошлись, как всех угомонили, Никита не чувствовал уже ничего. Апатия накатила волной, захватила всё сознание. Сыскной воевода всë больше убеждался, что ничего не зависит от человека, только от какого-то дикого произвола, в котором жертвой может стать каждый. Приказы, указы, милости и наказания, всё носило ситуативный характер и зависело только от настроения царя, исполнительности стрельцов и счастливого случая. И не к кому было обращаться за справедливостью, и ждать было нечего. Спать не хотелось, есть не хотелось, ничего не хотелось. И именно в таком вот состоянии Никита отправился к Гороху на доклад: — Государь надежа, — в голосе была бесконечная усталость, — всё исполнил. Платон дома, отец его лечит. — А подробнее? Что конкретно было. — В остроге препятствий не возникло. Платона выдали без пререканий и сразу. Горох кивнул, а потом тихо, по-человечески спросил. — Как отрок? Что-то потребно? Что-то просил? — Едва жив, — в голосе Никиты послышался холод, — он не может ходить, ослаб от голода и едва дышит. — И тут уж не удержался и добавил. — И всё из-за неосторожно сказанных во гневе слов. Царь не разозлился, он тоже устал, тяжесть власти давила на плечи. — Почему всё так, Никита Иванович? — Сейчас царь казался много старше, чем был на самом деле. Сыскной воевода помолчал и также ответил: — Сомневаюсь, что я должен об этом говорить. — Никита, — Горох только вздохнул, — говори уже. — Государь надежа, — слова прозвучали жестоко, — определись уже. У нас государство царское или боярское? Здесь же никому защиты нет, если ты сам не вмешаешься! К кому придти? Кого просить? Милости царские через боярское решето сеятся. Вот и отец его сколько здесь сидел и милости ждал. И если бы я случайно не услышал, сгинул бы мальчишка. Вот и ответ. — Никита, я мальчишку бы не тронул, — и он не врал. Чувство справедливости у него было развито. — Я эту сволочь, которая так мои слова истолковала, туда же загоню, чтобы на своей шкуре прочувствовал... — Вот мы и пришли к тому, с чего начинали. Нет здесь такого закона, который хоть кого-то защищает. Судебник лет двести не обновлялся! — А что судебник! — взвился Горох. — Свою башку тоже надо на плечах иметь! Нельзя жить по законам двухсотлетней давности! А они... — Что они? — Никита пожал плечами. Какой смысл был спорить? — Выполнили приказ. А на такой приказ здесь имеют право чуть ли не все, у кого есть власть, родовитость и деньги. — Да ну? — усомнился Горох. С такой точки зрения он ситуацию не рассматривал. — Назови хоть одного? — Афанасий Фёдорович Мышкин... — А он с какого бока? — изумился Горох. — Да... Забить меня хотел. Бабуля вовремя вмешалась... — Никита поморщился. — Ладно дело давнее. Бодров, тот же Тюря, пытавшийся дать взятку, незабвенный Филимон при должном уровне кляузничества может и на каторгу отправить. И это только навскидку.

***

      Горох невольно хмыкнул. Всё же не ошибся он в сыскном воеводе. Умён, проницателен, ситуацию видит такой, какая она есть. Момент текущий понимает. Вот только сказать об этом царь посчитал неуместным. Просто ещё рано было, поэтому Горох промолчал. Только кивнул, давая понять, что услышал воеводу. — Вот что скажу, Никита Иванович, — Горох достал кошель с червонцами, — это за службу твою верную. Что-нибудь ещё попросишь? — Благодарю, — Никита взял кошель. — Больше ничего. Я могу быть свободен? Хотелось бы в сыскную избу вернуться. Митька там один, боюсь дел наворотит.       Как только Никита ушёл, отворилась ещё одна неприметная дверь, замаскированная большой парсуной и в комнату вошли Михаил и Василий Андреевич Кашкин. — Что скажете? — спросил царь. — Сыскной воевода прав, — осторожно начал Кашкин, — бояре слишком много воли взяли. Жди беды, но только указы указами, а нужны ловкие люди. Верные. И верные только тебе, государь надёжа. — Да где же их столько взять? — усомнился Горох.

***

      В сыскной избе было тихо. В отсутствии Яги дом, казалось, вымер. Только Митька, посапывающий у печки, придавал какой-то печальности и жизни этому месту. Сыскной воевода огляделся. Что-то изменилось, что-то неуловимое, за что глаз цепляется не сразу. Он долго не мог понять, что не так, а потом, зябко передёрнул плечами. Нож. Пропал тот нож, с тонкой кожаной оплёткой, но ведь он точно был. Он сам рассматривал клеймо на стали, а теперь ножа не было. Ивашов нахмурился и потряс Митьку за плечо, тот сонно заморгал: — А, батюшка сыскной воевода, вы чой-то ночью и не спите? — Митя, а тут, — Никита постучал по столу, — ножик был? Где он? — Какой ножик? Я не брал! Ножик с кожаным шнурком я не брал и не терял!       Митька совсем не умел врать, и Никита Иванович устало махнул рукой, догадываясь, что Лобов ножик не потерял, а спрятал. Когда участковый в первый раз рассматривал нож в руках Яги, она поглощённая в процесс приготовления пищи, не обратила внимания, а вот Митя внимательно смотрел за ним. Тот взгляд Никита помнил хорошо, но тогда решил, что Лобов боится за него. Считает, что наложит на себя руки.       Устало махнув рукой, Никита отправился спать, отчаянно надеясь, что в этот раз кошмаров не будет. Напрасно. Кошмары были, да ещё какие. Он снова был в тёмном подвале, привязанный к столу. Снова над ним стояла женщина в белой рубахе, с чёрными как смоль волосами, доходящими до поясницы. На красивом какой-то неестественной красотой лице особенно выделялись глаза. Один голубой, другой фиолетовый. Яркие, с каким-то неестественным блеском топаза и аметиста, но никак не с живым сиянием жизни. Участковый даже вспомнил, что это явление называется гетерохромией. Откуда-то всплыло, что фиолетовых глаз в природе не бывает. Такой цвет умело обыгрывают косметикой. А сейчас, обливаясь потом и задыхаясь на кровати, ощупывая бок, в который, вот теперь он был в этом уверен, воткнулся нож, участковый понял, где видел эти глаза. На добром, улыбчивом старушечьем лице. — Эх, бабуля, бабуля… — Никита покачал головой, но всё же снова лёг. Сна не было.

***

      Митя Лобов тоже не спал. Он думал о том, что поздно спохватился. Нож надо было спрятать раньше. Бабушка ведь уверяла, что всё пройдёт хорошо, а вышло вон как. Митя углубился в воспоминания того дня, когда Никита Иванович впервые появился в Лукошкино. Яга как раз наготовила щей, вот только Митя, обычно отличавшийся хорошим аппетитом, есть не хотел. — Случилось что? — Яга сочувственно посмотрела на парня. — Как-то не так всё сегодня, — Митя неопределённо покачал головой, хотел что-то сказать и вдруг из подпола послышался грохот, повалил дым пожара и вонь горелой плоти. Митька откинул крышку: — Господи Иисусе, — он перекрестился, сунул руку вниз и грубо, за воротник, втащил в горницу труп подростка в странном кафтане. — Кто же такое учинил?       Подросток был худой, на скуле расплывался огромный синяк, на тонкой шее багрово-черные следы пальцев. Изо рта медленно текла кровь, а из печени торчала рукоять ножа.       Яга со злостью смотрела на труп. Труп, однако, вдруг дёрнул кадыком и сглотнул, вяло дернулись плечи, показывая, что парень ещё не помер, но уже в жестокой агонии. Тогда Яга решила. — Митя, тащи-ка его в погреб, тот, что у меня в спальне. Ты согласен принять участие в одном ритуале? — Согласен, бабушка. — Смотри, дело чёрное, худое. Если всё пройдёт как надо, то придётся дать откуп. — А если не так? — спросил Митя, перенося тело. — Утром похоронят. И хорошо если отрока, а не всех нас.       Подпол в спальне Бабы-Яги отличался от поруба, где хранили мясной припас, и от подпола в горнице, где хранили масло, молоко, сметану и варенье. Это было худое место. Чёрный каменный зал, украшенный черепами и костями, чёрная плита по середине. Чёрная ткань, на которой лежал нож хладного железа с чёрной рукоятью.       Когда Митя, повинуясь приказу, положил свою ношу на плиту, отрок дёрнулся последний раз и перестал дышать. — Бабушка, — Митя чуть не плакал, — он всё. — Рано хоронишь, — ответил мелодичный женский голос. — Он ещё не прошёл грань, хоть и стоит за ней.       Митя повернулся и отпрянул. Не старушка стояла перед ним. Женщина, красивая, с распущенной гривой чёрных волос. На тонких, аристократичных пальчиках посверкивали кольца. В правой руке она держала нож. Митя попятился. Не желание вызывала та красота, а лютый ужас. В подполе стало ещё холоднее. Митя попятился, перекрестился. Женщина вздрогнула: — Боишься? — улыбнулась она холодной улыбкой. — Мало боишься. Раздень отрока и привяжи к алтарю. Митя заморгал, мотнул головой. Ему было так страшно, но как хотелось подчиниться этому голосу! — Живо! — сколько было ледяной ярости. Как только дело было закончено, она подняла нож и скомандовала: — Руку. Протяни руку.       Именно Митиной кровью она писала символы на лбу, груди и щеках умершего. Когда всё было готово, она протянула Мите рулон зелëного цвета. — Как откроет глаза, сразу перевязывай. Только от алтаря отвязывать не смей. Бледная рука легла на нож и медленно потащила его из раны: — Как по полю Чёрному, да под Солнцем красным, ехал добрый молодец, со злобой не согласный. Как по полю белому, да под Луною чёрною, шла по полю дева, да несла покой. Как под Солнцем Красным, да над миром пепельным, молодцу и девице лет семьдесят не встретиться. Дальше всё слилось в непонятное бормотание. Нож с противным звуком покинул рану. Зелёный зловонный дым поднялся над ней и сложился в чужое лицо. — Он шагнул за грань. Что же ты отдашь за него? — Дам тебе откуп жизнью и кровью. Откуп возьму на своë усмотрение. — Хорошо.       Дым рассеялся. Митя начал оседать в угол, но, поймав взгляд разноцветных глаз, вскочил и ринулся перевязывать рану. Парень на алтаре распахнул синие мутные от боли глаза.       Позже, повинуясь приказу, Митя принёс лохань с водой, вымыл отрока и тут стало понятно. Перед ними взрослый мужчина. — Не отвязывай его, Митя, — Яга снова выглядела, как добрая бабушка, — я сама его обихожу. Неделю он должен пробыть здесь, а там видно будет.       Позже, когда Митя пришёл в себя от ужаса, когда Яга объяснила, почему личину носит и успокоила Лобова тем, что в обличии старухи она никого не "высушит", они рассматривали вещи. — Гляди-ка, Митя, а пуговицы и шапка, орлёные. Митька и Яга переглянулись, и Лобов предположил: — Получается он боярин али стрелец какой?

***

      Когда Никита очнулся, он не понял, что происходит. Он был привязан к столу. Подергался, но освободится не получилось. Скрипнула дверь, и он увидел женщину в белой рубахе. В руках она держала чашу. — Гражданка, я лейтенант милиции, развяжите меня. Что происходит? — Милый, ты шагнул за грань. Не могу тебя развязать. Яга начала наносить на лоб Никиты надписи, и он подумал: "Она же сумасшедшая". — Как вас зовут? — Никита зашёл с другой стороны. — Может, вам нужна помощь? Почему вы босиком? Холодно, наверное, стоять? Яга не слушала, просто закрепляла юношу в этом мире. Закончив с ритуалом, она покинула подвал, но скоро вернулась. Запахло бульоном. В губы ткнулась ложка. На всякий случай Никита попробовал освободится: — Бульон очень вкусный. Так бы весь и съел. Только вот рукам неудобно. Развяжите, а? — А чудить не будешь? — женщина задумалась. Никита про себя взмолился, чтобы получить возможность дойти до лестницы. Резко действовать было нельзя.       Его развязали и он сел, осмотрелся, отметил, что под ним хорошая, но странная простыня, подушка под головой. Да и похитительница всегда укрывала его тёплым одеялом. Участковый взял ложку, начал неторопливо есть. Бульон был и правда волшебный, восстанавливал силы. — Можно ноги размять? — он посмотрел на женщину, та, вроде, не заподозрила подвох. — Только осторожно.       Никита встал на пол, пальцы заломило от холода, но стоял твёрдо. До люка было недалеко, жёлтый квадрат от света ясно показывал это. Никита рванул вперёд и ухватился за лестницу. Женщина улыбнулась. — Какой же ты самоуверенный. Вернись назад и ляг на место.       С ужасом Никита понял, что тело слушается приказа. Ватными ногами он вернулся к столу. Спокойно лёг и позволил себя связать. А потом накатила дрожь, вернулась боль. — Пей, — его начали поить каким-то травяным чаем и всё померкло.

***

      На второй день, когда он ненадолго очнулся, женщина снова была рядом. Что-то смущало, а потом он понял и покраснел. Он был сухой, в чистом белье, возвращались силы, раны, нанесённые в драке уже не болели. Свет снова померк в глазах.       На шестой день женщина спустилась в погреб. С собой у неё были вещи. Никита узнал форму. Чистая, выглаженная, даже рубашка накрахмалена. — Одевайся, — она сама развязала верёвки. Парень уже понял, что лучше не спорить. Быстро оделся, поправил фуражку, одёрнул китель. Женщина подошла к нему, положила холодную ладонь на лоб и заговорила на непонятном языке. Никита упал.

***

— Митя! Голубочек мой, — снова в погребе стояла бабушка, — отнеси нашего гостя в тот погреб, из которого достал. И как он вылезет молчи о том, что было. — Хорошо, бабушка. — И вот ещё, — Яга задумалась, — перебирайся-ка жить в сени. А то неровëн час выпьет тебя гость. — Он что?! Упырь?! — Митя чуть не упал. — Не упырь. Живой он. Только я же твою кровь в жертву брала. Ну и получилось. Я навь, ты людь, а он был за гранью. Так что, пока откупа за него не дам, не стоит ночью с ним в одной комнате быть. — Хорошо... Бабуль, только вот... А женить его как будем? У возвращённых же деток не бывает. — От людей нет, — Яга вздохнула, — а от нави будут. Только где же её такую разумную взять?