Север помнит. Север хранит

Norðurland husd! Norðurland held!

***

СЕВЕР ПОМНИТ! СЕВЕР ХРАНИТ!

Никогда не думал, что однажды этот девиз станет моим. Дело в том, что он воинский. Фордо’валские хирды используют его в набегах. «Север хранит!» — когда идут в любой бой, «Север помнит!» — когда несут возмездие за нанесенные обиды. Словом, все это было не про меня. Мои инструменты другие. Киянка, стамеска и рубанок — не булава и не меч, нет-нет. Я зодчий и плотник. Не скажу, что с оружием не знаком совсем: знаком конечно, на севере иначе нельзя. Приходит к тебе под частокол толпа хальфорцев голожопых и начинает орать не своим голосом ночами напролет. Понятное дело, возьмешь топор и пойдешь разгонять. Но особого интереса я к этому делу не питал и потрясающих успехов не обрел. В набеги не ходил, приключений и славы не искал. Есть топор и есть, да и пес бы с ним. Батя всегда говорил мне и моим братьям, что воячка — дело без будущего. Трофеи будут проедены и пропиты, мирская слава развеется, а заложенный в тебя Всеотцом потенциал уйдет впустую. Особенно если ты ляжешь в первом же бою и не дашь ему раскрыться. Я впитал все это как первородную мудрость, а потому получал подлинное удовольствие от работы и места, кое так удачно выпало мне жребием на рождение. Бывает, смотришь такой на большой медовый зал — массивные опоры, дратва на крыше добротная, сизый дымок по небу стелется — а зал этот ты построил. Ты, батя твой — первый зодчий на селе, братья, еще мужики. Смотришь ты на него, значит, ощущая себя подлинным творцом. Утираешь обледенелый пот со лба и… и понимаешь, что в таких вот частностях жизнь не так уж и плоха. Время в момент его проживания никогда таким не кажется, но сейчас я понимаю, что застал по-настоящему лучшие из лет. Фордо'Вал был народом, ведущим весь север вперед. К процветанию и дням подлинного благоденствия. Сметливые торговцы. Искусные ремесленники. Отважные первооткрыватели. Стойкие ярлы и их несломимые хирды. Когда именно стало понятно, что однажды эти земли ждет закат? Где был тот момент, когда все пошло к упадку? Где-то был. Простецы говорят, что дело в Рагнареке и конце мира. В том, что Белая Буря — сама по себе час быка. И когда он пробивает, становится невозможным удержать ничего, что мы обрели. Но я знаю, что это не так. Во всяком случае, это не объясняет, почему Верегон богатеет и набирает силу. Я считаю, что все началось не с воя Фенрира, а в момент, как погрузился в сон Всеотец. Неспособный дать нам мудрое наставление или уберечь от опрометчивого, Один не заметил, как житницы наши начали опустевать, рыбные угодья хиреть, а хутора и хозяйства — беднеть и терять рабочие руки. Все больше и больше кланов забывали о добром ремесле и честной торговле, чаще опускаясь до обычного разбоя. Раньше набег был сугубо сезонным делом — когда трогался ледостав на реках, и можно было ходить на легких драккарах. Ныне же он сделался основной работой. Все грабят друг друга и режут почем зря. Стремясь прожить еще один день и надеясь, уж коль пробил канун Рагнарека, хотя бы остаток этой вечности провести в Вальхалле. Моя семья долго терпела это. Терпела участившиеся воинские сборы. Терпела налеты варваров, которые — вот же досада! — никак не редели вне зависимости от частоты и величины воинских сборов. Терпела упадок. Но для бати последней каплей стали братья, решившие бросить ремесло. И тоже уйти в войско ярла, ища удачи на войне и в разбое. Мать убивалась и заламывала руки, но так и не смогла их образумить. Это и было преддверие краха. Батя вызвал меня на мужской разговор и сказал, что в землях Фордо'Вал нас ничего не ждет. И если я намерен действительно перенять дело нашей семьи, то пора собираться в дорогу.

Так мы и отправились в Верегон.

Путешествие было не из легких, и мы расстались с моей матерью, когда почти преодолели самую тяжелую его часть — переход через перевалы Погибельных Хребтов. Она подхватила некую лихоманку. Что-то пустяковое. Нечто, что человек обычно легко переживает, если живет на селе, и рядом есть хотя бы просто толковый травник. Но на Хребтах мать истаяла как свеча прямо у нас на руках. Мы обложили ее камнями за неимением топлива, чтобы как подобает предать ее тело огню. В красивых легендах обычно в этот момент отец эдак проникновенно смотрит сыну в глаза и говорит что-то вроде: «Пообещай мне, что там, в Верегоне, ты станешь достойным человеком. Не должно быть, чтобы твоя мать ушла во владения Хели напрасно». А сын ему такой, значит: «Даю тебе слово, отец». И начинается арка взросления, преодоления, обретения себя и вся подобная херобора. Но здесь, на бренных пустошах Ирьантарда, батя ничего мне не сказал. Он просто умер в тот момент. Все еще ел, спал, дышал, разговаривал разговоры, однако душой остался там. У неприметного кургана камней на безымянном перевале. В Верегон добрался уже не тот человек, каким был, покидая земли Фордо'Вал. Хотя возможно, ему все же стоило что-то подобное мне сказать. Потому что забегая наперед отмечу: достойным человеком я так и не стал.

Я даже не сильно-то и старался.

Мы не возлагали на новую жизнь в Верегоне каких-то особо светлых и радужных надежд. И в этом смысле Верегон нас не разочаровал, оказавшись редкостной выгребной ямой. Тюрьмой народов с сатрапом в лице Белой Бури. Грязь, говно, нищета, хвори, голодуха и бандитизм. Поселились в Литейной — прознали, что это вродь как ремесленный квартал — однако работы в гильдиях так и не нашли. Так как никому в этих гильдиях в хер не упирались. Пришлось пересаживаться на поденщину и прочие труды-времянки. В поисках пищи и обогрева меня куда только ни заносило. Я бывал и на Голодных Иглах, и в Крысином Своде. И где-то там я и приметил, что местных, готовых накинуть мне на мошну пару звонких за труды, интересуют не столько мои навыки работы с деревом. Сколько габариты, мощь тела и внушительный по сравнению с южанами облик. Так я попал в банду Каленого Харвальда — мелкого харьфорского хускарла, бежавшего с родных земель после какой-то там пертурбации межклановой. Не особо прославленный у себя на родине, Каленый по-настоящему раскрылся, просев на теневую сторону города. Он занимался организацией азартных игр и подпольных боев. В Песьей Яме на чужую потеху рвали друг друга на куски крысы-переростки, бойцовые псы, обезумевшие с голодухи нищие, намотавшиеся на неоплатные долги простые терпилы, отпетые головорезы из самых смрадных глубин Свода, а так же нет-нет, да какие-нибудь дворянчики из Верхнего Города. Которых вообще хер знает, как сюда заносило. К Песьей Яме я и притулился. Сначала ходил по поручениям. Потом в охране. А потом стал одним из бойцов — подающих, к слову, неплохие надежды. Norðurland held — сам север меня и уберег. Заходят двое, выходит один. Кулаки, локти, колени. Удары, пинки, заломы. Башкой по носу, с ноги в душу. Если понравишься, с трибун прилетит какая-нить железка острая или дубина. Под неизменное «ДАВАЙ, ВСКРОЙ ЕГО! ОТРЕЖЬ ЕМУ НАХУЙ ГОЛОВУ!». Сырые от крови опилки по одну сторону обрешетки. Обезумевшие от жажды крови перекошенные рожи по другую. Кровь. Не буду щас пускать сопли пузырями и плакать, мол, У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВЫБОРА. Херня это все. Пока при тебе твои башка, пара рук и ног, тот или иной выбор, та или иная доля свободы у тебя все же есть. А я — я даже не сделал попытку не обмараться во всем этом говне. Верегон — место, где прожить простую жизнь с домом полной чашей и честной работой за честный хлеб суть тяжелейшее из испытаний. Где переломить этот гребаный город пополам о колено куда легче, чем мирно сосуществовать с ним. Многие в таких условиях идут путем наименьшего сопротивления. И я всего лишь оказался в числе этих самых многих. За что незамедлительно последовала расплата. Это был обычный мой рабочий день: я снова на дне Ямы забивал насмерть какого-то разбойника. Уже не помню, как он намотался на это — вроде как грабанул некоего хорошего и уважаемого господина, которого грабить не следовало бы. Так или иначе, развлечение цинично прервали железки, ворвавшись в Яму с облавой. Крепанули всех — Каленого, его ближайшее окружение, зрителей, ну и меня тоже. Повели к дознавателю на допрос. Допрос был сугубо для проформы, и оно и неудивительно. Меня взяли на горячем. На настолько горячем, что пожалуй, и сам Локи не подобрал бы слов, чтобы доказать мою невиновность. Варианта было два. Либо я добровольно и со всем искренним желанием пополняю собой Бронзовый Дозор, либо меня свежуют заживо, втирают соль в мою плоть и вывешивают башкой вниз со стен Верхнего Города. В назидание прочим и за все те убийства, которые я на дне Ямы совершенно точно исполнил. Яма, кстати, после этого не прекратила существование. Потом уже, общаясь с мужиками из бывших железок, вылетевших в Дозор за всякую херню, я узнал правду. Что «поставки мяса» — это уже давно отработанная между Сводом и Железной Стражей черная схема. Железки не лезут в дела бандитов, пока бандиты находят, кем пополнять Дозор. А облава — часть отыгрыша этой схемы на лицевую сторону. От которой страдают лишь те, кто страдать должен. Поворочавшись с этими знаниями всю следующую ночь без сна, я пришел к тому, что Каленый уже достаточно задержался на этом свете. С этой своей игрой в демиурга, разменом своей же бригады на гоблинский помет, а также выездом своего дела на горбах Бронзового Дозора — который периодически же и пополняет, чтобы дело могло существовать. Каленый записал меня в терпилы. И как с терпилой со мной и обошелся. Но если он рассчитывал, что я сгину в первой же вылазке за стенами или просто попытаюсь забыть случившееся, как какая-нить служанка, загнанная на сеновал толпой бухих хирдманнов, то... То хуй там перекатывался. Больше Каленый никого не загрузит. Norðurland, сука, husd. Север помнит.

Помнит всё без исключений.

***

Сложнее всего оказалось объяснить это бате. Как и почему я заступаю в Дозор. Я так-то никогда не имел привычки ему лгать, а тут чего-то как-то шевельнулось в душе: а может, того? Пощадить чувства старика? Сказать, что я доброволец, и что у меня сердце и душа горят помочь этому гниднику не вымереть окончательно. Минутная слабость. Я легко ее преодолел и рассказал бате все как есть. Что к Дозору меня приговорили. Что шел я на дно Песьей Ямы выбивать из кого-то дерьмо, неся на устах «Norðurland held!». Казалось, что это начало конца между нами. Что все кончено; что сейчас я этими словами разобью ему сердце, как когда разбили его мои братья. Но я ошибся. Батя даже не изменился лицом, когда я закончил говорить. Он спросил меня, знаю ли я, в чем смысл. Norðurland husd, norðurland held, вот это все? И тут я допер, что говорить он сейчас будет не про боевые кличи. Смысл в том, сказал батя, что не имеет значения, что мы делаем и какие решения принимаем. Куда важнее, можем ли мы справиться с последствиями. Взвалить на горб всю тяжесть ноши этих своих решений и идти дальше. Жить. Север помнит, сын — помнит каждый твой поступок. Однако он же и хранит. Хранит на всем том пути, что ты несешь это бремя. Но лишь до той поры, пока ты готов это делать.

Norðurland husd. Norðurland held.

Никогда не думал, что однажды этот девиз станет моим.