Последняя Искра

Холод проник глубже костей, глубже израненной плоти и поселился где-то в самом сердце. Не тот вонючий холод склепа, пропитанный запахом гниющей плоти, ржавчины и безысходности. Нет. Это был холод изнутри. Ледяная пустота, разъедающая душу. Каждый шаг отдавался в висках молотом, а в бедре… О, бедро. Там бушевал ад. Где когда-то была мышца, теперь зияла рваная, пульсирующая бездна. Казалось, невидимый зверь вцепился в него клыками и теперь, с каждым движением, выворачивал плоть наизнанку, рвал сухожилия, перемалывал кость. Некогда абсолютно белые брюки слиплись с раной, превратившись в кровавый компресс.       Джон опирался на меч, впиваясь пальцами в эфес, лишь бы не рухнуть наземь, не завыть, как ребенок от содранной коленки. Искра внутри едва тлела, а Сангвимантия лишь удерживала кровь внутри, не давая ей истечь, как воде из разбитого кувшина. Ком в горле рос, душил, превращал каждый вдох не просто в испытание — в пытку. Слабость точила его, как ржавчина, съедая последние крохи силы. Солнце Архея давно погасло, но теперь не только не на небе — в душе. И с ним — надежда.       На противоположной стороне разрушенного поля ковылял Лололошка. Его когда-то стремительная, мощная фигура была сломана. Левая рука… Джон старался не смотреть туда, где она валялась. Для мастера двуручных мечей и парных клинков это была не травма — это ампутация души. Неестественно бледное лицо, искаженное гримасой болезненного упрямства, но… глаз. Один-единственный голубой глаз — другой был залит кровью — горел. Горел диким, почти безумным огнем решительности. Это был маяк в кромешной тьме их поражения. Ло держал эфес тяжелого меча одной оставшейся рукой. Его оптимизм сейчас казался сумасшествием, но это было все, что у них осталось — этот немой крик: «Еще не конец!»       А Он стоял посреди разрухи. Отец. Невозмутимый, словно само олицетворение ледяного, бездушного спокойствия. Он возвышался над мироходцами, царственно выделяясь из картины кровавой жалости своей невредимостью. Его плащ лишь слегка тронуло битвой — надорван подол, царапина на золотом ремне, рукава чуть замялись на рубахе. Ни пылинки. Ни капли пота. Лишь легкая тень усталости в глазах, да, пожалуй, легкое раздражение — как у человека, которому помешали закончить важную работу. Под многослойной тканью, возможно, были синяки от редких ударов, достигших цели, но многослойное одеяние скрывало их безупречно. Он был неприступен. Его спокойствие было оскорблением. Оно давило на разум тяжелее камня, заставляя колени предательски дрожать.        — Сейчас! — хрип Джона сорвался с пересохших губ.       Отчаянный залп шаров пустотной магии из рук Джона — не для поражения, для мига! — заставил Отца на мгновение сосредоточиться на защите. И Ло рванулся вперед. Все, что у него осталось, — ярость и скорость от исступления.       Земля взревела. Не скрежет — именно рев, как у раненого зверя. Десятки копий, черных и холодных, выросли из земли со стальным скрежетом. Они окружили не ожидавшего этого героя стеной, заставили остановиться, растеряться. Последнее копье пришло сверху. Оно пронзило воздух с тонким, леденящим душу свистом смерти и вонзилось ему в спину, чуть левее позвоночника.       Хруст. Звук ломающихся ребер, рвущейся плоти раздался слишком громко во внезапно наступившей тишине. Копье прошло сквозь туловище, наконечник вгрызся в землю, каменная плита треснула под ним. Тяжелый меч с оглушительным лязгом упал на пол. Лололошка повис на древке, как марионетка с оборванными нитями.       Кровь, алая и горячая, хлынула по рукояти. Не стекая, а изливаясь широкими, пульсирующими волнами на серый камень липким, быстро темнеющим озером. Из горла Ло вырвался не крик. Это был хриплый, булькающий выдох. Он попытался вдохнуть — и в легкие хлынула собственная кровь. Он захлебнулся. На губах выступила алая пена, смешанная с пузырями воздуха. Его единственный видящий глаз дико метнулся, поймав взгляд Джона — стеклянный, неверящий, пустой. В нем мелькнуло нечто — не боль, не страх. Растерянность. Жуткая, детская растерянность перед внезапной, нелепой кончиной.       Отец наблюдал. Его лицо было маской вежливого безразличия. Лишь уголки губ чуть дрогнули, сложившись в подобие улыбки — улыбки человека, наблюдающего за мухой, бьющейся о стекло. «Жалкое зрелище», — казалось, говорил его взгляд.       Джон застыл. Вкус крови во рту смешался с горечью полыни. Он рванулся было вперед, инстинктивно. И замер. Что он сделает? Сангвимантия? Рана смертельна, крови потеряно море. Ее ему не залечить, не в его состоянии. Слияние? Безумие! Умрут оба. Унести? Куда? Вокруг — руины и Он. Безысходность сомкнулась вокруг сердца тисками. Они проиграли. Совсем. Последний призрачный шанс рухнул вместе с телом Ло. Оставалось только смотреть, как гаснет этот голубой огонек в чужих глазах. Как уходит последний свет в их личном аду.       Но Лололошка не смотрел на Отца. Его взгляд, уже мутнеющий, был прикован к Джону. Кровистый глаз пылал последней командой. «Победи». Он судорожно прижал оставшуюся руку к груди. Не к ране — глубже. К тому, что пылало внутри. К Искре. И с рыком, больше похожим на предсмертный хрип, но полным невероятной силы воли, он вырвал ее. Не пламя — сгусток чистой, дикой энергии, синей, как его былые глаза. Глаза Ло мгновенно потускнели, сменив голубизну на мутно-желтый, мертвецкий оттенок.       Лололошка издал не крик — это был выдох его уходящей жизни. Он не бросил Искру. Он вдавил ее в пространство, выстрелил ею в напарника с последним усилием угасающего сердца.       Шар синей энергии врезался в Джона. Он пошатнулся, кости затрещали, грудь пронзила белая, ослепляющая боль — боль от потери, смешанная с чудовищным приливом чужой силы. Вспышка вгрызлась в его позвоночник. Двенадцатый позвонок заныл, будто его ампутировали без анестезии. Бедро пронзила острая боль. Он вскрикнул, едва удерживаясь на ногах. На этот раз боль была не от удара — рана экстренно затягивалась, рубцевалась под напором чужой воли.       Тело Ло обмякло окончательно. Голова безвольно упала вперед. Свет в глазах погас. Напряжение ушло, оставив только пустую оболочку, нанизанную на копье, как жуткий трофей.       Чужая мощь — синяя, яростная, решительная — вливалась в истощенные каналы Джона, как бурная река в иссохшее русло. Она жгла, рвала изнутри. Она была чужой, отчаянной, пронизанной болью утраты и гневом самого Лололошки. Она рвалась наружу, прожигая изнутри, требуя выхода. Требуя крови.       Все это… так походило на их обычное слияние. Но второго голоса не было. Не было Лололошки. Была только оглушительная тишина. И в этой тишине клокотала новая сила, замешанная на горечи утраты, ярости и абсолютной, всепоглощающей ненависти.       Он остался один. Но одиночество это было наполнено до краев. Силой невозможного мироходца. Его болью. Его яростью. Его последней волей. Джон поднял голову. Взгляд, налитый синим пламенем чужой Искры и черным мраком собственного отчаяния, уставился на Отца. Он не смотрел. Сверлил. Вкус крови на языке больше не был горьким. Он стал металлическим, сладковатым — вкусом грядущей мести. Слезы горечи на глазах испарились, превратившись в пар ярости. За Архей. За мертвых. За того единственного упрямого идиота с голубыми глазами, который, несмотря на весь скверный характер JDH, прошел с ним до самого конца… и отдал ему последнее.       Отец лишь слегка приподнял бровь. Такое же легкое, вежливое недоумение, как если бы муха внезапно зажужжала громче. Его рука, изящная и уверенная, уже начала движение, чтобы соткать очередную защиту, смахнуть назойливую помеху.       Но Джон уже не думал. Не рассчитывал. Он был плотью, болью и яростью. Он был воплощенным криком Лололошки, застывшим в его последнем взгляде. Победить. Отомстить.       Рев, сорвавшийся с губ Джона, не был человеческим. Это был рык раненого зверя, грохот обрушивающейся скалы, визг рвущейся материи реальности. Все его существо — его собственная израненная плоть, его едва тлеющая Искра, его Пустота, жаждущая поглотить мир, и дикая, неукротимая синева Искры Ло — слилось в один чудовищный импульс. Не заклинание. Не техника. Катаклизм.       Пространство вокруг Джона сжалось, а потом рвануло наружу. Ни свет, ни тьма — абсолют. Волна искаженной реальности, смешанной с адом его собственной магии и пламенем Лололошки, помноженная на безумие отчаяния, ринулась вперед. Каменные плиты под ней не крошились — они испарялись, оставляя после себя гладкую, оплавленную пустоту. Воздух не рвался — он исчезал, создавая вакуумный рывок.       Щит Отца — сложный, многослойный, выдерживавший до сих пор все — вздрогнул. Не сломался сразу. Он затрещал, как тонкое стекло под невыносимым давлением. На его мерцающей поверхности побежали черные паутины трещин. Впервые за всю битву в ледяных глазах Отца мелькнуло нечто — не страх, но шок. Быстротечный миг чистого, неотфильтрованного удивления. Его рука дернулась, пытаясь усилить защиту, соткать новую. Но он не успел. Щит разлетелся со звоном бьющейся бутылки об асфальт. И волна абсолюта накрыла Его.       Безупречный плащ взорвался в клочья, не сгорев, а рассыпавшись в пыль. Изысканная рубаха под Ним испарилась, обнажив торс. И вот тут стало видно — да, синяки. Глубокие, багровые, следы ударов, которые все же достигли цели. Его плоть закипела. Не от огня. От разложения. От противоречия внутри самой реальности. Сама пустота впивалась в Него тысячами невидимых игл, замораживая клетки изнутри. Магия разъедала, превращая плоть в серую, безжизненную труху. А синяя Искра взрывала все это изнутри. Он не горел. Он распадался на глазах.       Впервые из горла Отца вырвался звук. Не крик. Хрип. Короткий, пересохший, полный невероятного ужаса и… боли. Настоящей, физической боли. Его царственная осанка сломалась. Он упал назад, глядя на свою руку. Пальцы, которые только что отражали все удары, теперь осыпались, как гнилая древесина, обнажая на мгновение кость, прежде чем и она начала темнеть и крошиться. Его лицо, всегда безупречное, исказила гримаса немого ужаса. Холодное величие сменилось животным страхом обреченного существа.       — Нет… — Шепот. Хриплый, полный отрицания. Отрицания самого факта своей уязвимости, своего конца. Его взгляд, полный нечеловеческого страдания, метнулся к Джону. Не презрение. Мольба? Проклятие? Уже не важно.       Джон не слышал. Он видел только распадающееся тело. Видел кровь Лололошки на камнях. Помнил его последний взгляд. Этого было мало. Гнев внутри него требовал полного уничтожения. Он двинулся. Не побежал. Короткими, мощными шагами подошел к упавшему Тадмавриэлю. Его оружием была вся его искалеченная, переполненная чужой силой и собственной ненавистью сущность. Он поднял руку. Не для жеста. Для касания.       Отец, спотыкаясь на гниющих ногах, отползал назад, пытаясь поднять для защиты уже почти сгнившую до локтя культю. Его рот был открыт в беззвучном крике. В глазах — только паника. Паника существа, впервые осознавшего конец. Рука Джона коснулась его груди. Там, где должно было биться сердце.       Не было взрыва. Была имплозия. Все внутри Отца — плоть, кости, остатки зараженной магии, сама суть его существа — сжалось в микроскопическую точку с чудовищной силой. А затем схлопнулось в ничто.       Раздался не грохот, а глухой хлопок. Как лопнувший мыльный пузырь. Но в миллион раз громче. Тело Отца исчезло. Не рассыпалось в пыль. Не испарилось. Перестало существовать. На его месте осталась лишь маленькая, идеально круглая черная сфера — точка абсолютного ничего, мгновенно втянувшая в себя последние клочья его величия. Она продержалась долю секунды и бесшумно исчезла.       С исчезновением Отца, как эхо Его воли, испарились и его копья. Стальные лезвия, пронзавшие воздух и плоть, рассыпались в черную пыль, унесенную внезапным ветерком. Голова Лололошки с глухим стуком упала на окровавленные камни. Безжизненное тело легло на бок, оставшаяся рука вытянулась вперед, пальцы слегка согнулись.       Джон стоял, глядя на пустое место. Дрожь бежала по его телу — уже не от боли, а от чудовищного опустошения, от адреналинового отката. Сила уходила. Искра Лололошки, горевшая в Джоне как ослепительное пламя мести, гасла. Она уносила с собой последние крохи его собственной, израненной Вспышки. Энергия, дававшая ему силы стоять, двигаться, убивать, вытекала, как кровь из открытой раны. Он почувствовал, как внутри все опустевает. Не только магически — душевно. Осталась только колоссальная, давящая пустота и адская усталость, пронизывающая каждую клетку.       Глаза Джона помутнели. Яркий, безумный блеск, смесь его собственной боли и чужой ярости, потух. Радужки поблекли, став тусклыми, грязно-желтыми, как у дохлой рыбы.       Его взгляд, тяжелый, как свинцовые гири, медленно переместился на знакомое, искалеченное тело. Он неспешно подошел к нему. Глаза неотрывно смотрели на Ло. На его каштановые волосы, слипшиеся кровью. На пустоту, где должна была быть рука.       Ноги подкосились. Не от слабости, а от невыносимого веса произошедшего. Веса реальности. Он рухнул на колени рядом с ним. Камни впились в кожу сквозь порванные брюки, но он не чувствовал этой боли. Все чувства были поглощены другим.       Дрожь пробежала по всему телу, превращаясь в судорожные рывки. Глухой, сдавленный звук вырвался из его сжатого горла. Потом еще. Словно внутри что-то ломалось, рвалось. Плечи затряслись. Слезы. Горячие, неконтролируемые. Они текли по его лицу, оставляя соленые дорожки, смешиваясь с пылью и кровью на коже. Он не всхлипывал — его начало трясти. Судорожные, глубокие спазмы горя сжимали диафрагму. Он попытался вдохнуть — и выдавил из себя хриплый, надломленный стон, больше похожий на предсмертный хрип зверя в капкане. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь хоть как-то удержать внутри эту черную дыру отчаяния, но она разрывала его.       Джон смотрел на мертвое лицо Ло. На его грязно-желтые глаза, который еще час назад горел безумным, живым огнем упрямства.       Ком в горле разросся до размеров скалы. Слезы текли уже ручьями, смешиваясь со слизью, с кровью из разбитой губы, которую он сам себе прокусил, пытаясь сдержать вой. Воздух свистел в сжатом горле. Голос сорвался, хриплый, надломленный, полный такой ненависти к себе и миру, что даже эхо в разрушенном зале, казалось, съежилось:       — Второй… — Выдох, больше похожий на отчаянный стон. Горло спазмировало. Он сглотнул, почувствовав, как слезы текут внутрь, давят изнутри, заливают трахею. Джон чуть не закашлялся, захлебываясь ими. — Второй… чертов… раз… — Слова повисли в гнетущей, всепоглощающей тишине, как проклятие, обращенное к миру и к самому себе.       Он упал вперед, опершись ладонями о холодный камень. Пальцы впились в окровавленную плитку. Плечи бешено тряслись от захлебывающихся рыданий. Джон давился слезами, хрипел, пытаясь вдохнуть сквозь спазмы, сквозь невыносимый ком, перекрывающий горло. Звуки, вырывавшиеся из него, были нечеловеческими — конвульсивные, захлебывающиеся всхлипы, рвущиеся сквозь спазмированное горло, прерываемые долгими, мучительными паузами удушья. Все кончено. Враг повержен. Месть свершена. Но какой ценой? Перед ним лежала пустота. Внутри него — пустота. И труп единственного человека, который, несмотря ни на что, верил в него до самого конца. И за это заплатил всем.       Он остался один. Снова. Без Искры, без надежды, запертый в этом гниющем Архее, с пустотой вместо сердца и с бесконечным, оглушающим вопросом: «Что теперь?» Ответа не было. Только холод камня под коленями и тихий шелест ветра, гуляющего по руинам.

***

Дорога назад была адом, растянутым на вечность. Без Искры, без путеводных кристаллов — только собственные ноги и невыносимая ноша на руках. Тело Лололошки было холодным, негнущимся, странно тяжелым. Джон нес его, как несут бревно — без пощады к собственным мукам, с мертвой хваткой, словно боялся уронить последнее, что осталось от его мироходца. Кровь, запекшаяся на его брюках и рубахе, смешивалась с кровью Ло, липкой и уже пахнущей не железом, а сыростью. Каждый камень под ногами, каждый уклон давил на изможденное тело, заставляя зубы сжиматься до хруста. Он не чувствовал этой боли остро — она тонула в огромной, ледяной пустоте внутри. Пустоте, которая зияла там, где раньше горел гнев Лололошки, где должна была быть его собственная Искра. Теперь — ничто. Только тяжесть. Физически — трупа на руках. Душевно — невыносимого груза вины.       Стены поселения — высокие, грубые, сколоченные из всего, что нашли в руинах, — выросли на горизонте как мираж. Охранник на вышке — Джон даже не разглядел, кто, — завизжал что-то нечленораздельное и исчез. К тому времени, как Джон, шатаясь, подошел к тяжелым, скрипучим воротам, там уже толпились. Ворота распахнулись с невыносимо громким грохотом.       Первым рванулся вперед Альфред, его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, исказилось в гримасе ужаса. Он замер в шаге, уставившись на безжизненное тело в руках Джона, на страшную пустоту плеча, на мертвенно-серое лицо с открытым мутным глазом. Его руки, привыкшие к мечу и ножу, беспомощно повисли вдоль тела.       — Что?.. — выдохнул он, его голос сорвался.       За ним выскочил Невер. Его перья взъерошились от волнения.       — Что за чер-рт?! Юр-родивые! Ты… он… — его каркающий голос оборвался. Он увидел кровь, пустоту, смерть. Его вечное недовольство сменилось шоком. — Р-ранен? Где р-ранение?! — затараторил он, мечась, но понимая, что раны — это меньшее из всех зол.       Толпа замерла. Шепот ужаса прокатился по ней. Женщины прикрыли рты руками, мужчины побледнели. Лололошка был… их светом. Их вечным двигателем. Их безумным оптимистом. Их громогласным защитником. Их безумцем, который заставлял верить, что можно выжить, можно драться. А теперь… Теперь — окровавленный, обезображенный, с неестественно вывернутым торсом и пустотой вместо руки. Его каштановые волосы слиплись в черно-красные пряди.       Джон стоял, как каменное изваяние. Его лицо было маской из грязи, запекшейся крови и абсолютной опустошенности. Глаза, тусклые, грязно-желтые, смотрели сквозь толпу, в никуда. Он не видел их ужаса, их слез. Он видел только кровь на камнях, последний взгляд Ло. Он чувствовал только ледяную тяжесть в руках и адскую пустоту внутри.       Подбежал Беренгарий. Его обычно доброе лицо сейчас было хмурым, а взгляд — колючим, проницательным. Он подошел вплотную, его острый взгляд скользнул по телу Ло — оценивающе, холодно, как врач на поле боя. Он посмотрел на пустоту плеча, на одежду, пропитанную черно-бурой кровью, на лицо с характерной синевой смерти под глазами и восковым оттенком кожи. Он не стал щупать пульс. Он знал.       Джон открыл пересохшие, потрескавшиеся губы. Горло сжалось комом, таким огромным, что казалось, он вот-вот задохнется. Он должен был сказать. Должен был произнести эти невозможные слова.       — Он…       — Мертв, — холодно закончил за него Беренгарий.       Слово повисло в воздухе, тяжелое, как надгробный камень. Кто-то в толпе всхлипнул. Гимлин, давно вылезший из толпы, уставился в пол и молчал, сжимая кулаки. Невер захлопал крыльями и что-то бессвязно каркал, не веря в этот ужас. Потрясенный Альфред стоял чуть в сторонке, лицо его было пепельно-серым.       Джон вздрогнул, будто от удара. Этот холодный, бесстрастный вердикт вонзился в него острее любого клинка. Он не смотрел на Беренгария. Его взгляд был прикован к лицу Ло в его руках. Мертв. Да. Он знал. Но услышать это вслух, так беспощадно… Это было как пинок в бездну, в которую он уже падал.       И тут вперед протиснулась Садыка. Раздражение на ее лице сменилось шоком, а затем глубокой, немой скорбью.       — Дай мне его, Джон, — прошептала она, протянув к нему руки.       Тот не сопротивлялся. Не было сил. Не было даже мысли. Он просто разжал окоченевшие пальцы, и тяжесть ушла из его рук. Садыка приняла тело Лололошки осторожно, благоговейно, как несут самое драгоценное и самое хрупкое, прижала к своей груди. Голова Ло безвольно упала ей на плечо.       Джон почувствовал, как руки его опустели. Но вместо облегчения пришла новая волна ледяной пустоты. Он стоял, глядя на то, как Садыка, окруженная молчаливыми, потрясенными людьми, осторожно понесла тело Ло внутрь поселения, к импровизированному лазарету — прохладному деревянному сараю. Вся толпа обескураженных людей молча пошла за Садыкой. Раздавались лишь прерывистый плач женщины и охи остальных, когда их взгляд доходил до искалеченного трупа.       А Джон остался стоять. Один. Весь в крови — чужой и своей. Весь в пыли битвы. Весь в немой укоризне собственного существования.       Он повернулся. Без слов. И пошел. Не к лазарету. Не к костру. К своей палатке. Убогому куску промасленной кожи, натянутому на жерди. Его шаги были медленными, но не шатающимися. Твердыми. Как у приговоренного, идущего к эшафоту. Он прошел мимо потухших глаз, мимо сжатых кулаков, мимо тихих всхлипов.       Брезент захлопнулся за ним, отгородив его от мира. От живых. От их горя, их вопросов, их взглядов. Внутри было темно и пыльно. Он не зажег светильник. Просто стоял посреди тесного пространства, глядя в темноту своими мертвыми желтыми глазами. Потом его взгляд упал на руки. Руки, которые только что держали чужое тело. На них была кровь. Запекшаяся, темная. Кровь Лололошки. Кровь, которую он не смог остановить. Кровь, за которую он не смог отомстить до конца, потому что даже уничтожение Отца не вернуло мироходца. Не сняло эту тяжесть.       Он медленно поднял руки к лицу. Пальцы дрожали. Он смотрел на эту кровь. На свои руки — руки неудачника, руки, не сумевшие защитить. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла. Не плач. Стон. Стон загнанного зверя, которому некуда бежать. Он сжал окровавленные пальцы в кулаки так сильно, что суставы заскрипели, а старая рана на ладони разошлась и снова начала сочиться свежей кровью.       Силы окончательно оставили его. Он не упал — он рухнул пластом на грязное покрывало, не в силах даже согнуть колени. Лицом в грубую ткань, пропитанную запахом пота и пыли. Тело обмякло, стало безвольным, тяжелым.       И вот тогда его накрыло волной. Не слез — горя. Настоящего, дикого, неконтролируемого горя. Его начало трясти с новой силой. Судорожные рыдания заставляли сжаться в комочек. Он захлебывался слезами и соплями, давясь ими, хрипя и кашляя, пытаясь вдохнуть сквозь спазмы, сквозь ком, разрывающий горло. Звуки были ужасны — хлюпающие, булькающие всхлипы, переходящие в беззвучные конвульсии, когда воздуха не хватало. Слезы текли ручьями, заливая лицо, впитываясь в ткань покрывала, смешиваясь с кровью на его руках и губах. Он бил кулаком по земле рядом с собой, глухо, бессильно. Он задыхался от собственных слез, от невыносимой боли утраты, от осознания полного, беспросветного одиночества. Каждый вдох давался с мукой, каждый выдох вырывался стоном. Мир сузился до темноты палатки, до вкуса соли и крови во рту, до всесокрушающей пустоты внутри и невыносимой тяжести потери снаружи.       Снаружи доносились приглушенные голоса, плач, шаги. Жизнь поселения, чужая и далекая, шла дальше. А в палатке Джона Дейви Харриса, на грязном покрывале, под звонкую тишину его собственных душащих рыданий, началась вечная ночь.