Кто сверху?

Второй этаж клуба утопал в густом, ленивом полумраке, насквозь пропитанном запахами дорогой кожи, терпкого алкоголя и приторно-сладким шлейфом — точно растопленный глянец парфюма, въевшийся в обивку мебели. VIP-зона тянулась над грохочущим залом, подобно монументальному наблюдательному балкону. Вместо привычных перил пространство от пола до потолка отсекала массивная стеклянная перегородка. За ней, внизу, бешено разливался свет со сцены, преломляясь в толще стекла и превращая танцпол в подобие гигантского, пульсирующего неоном аквариума. Сонхун сидел в самом центре глубокого дивана. В этой полутьме он казался падшим божеством, лениво принимающим подношения от лукавых, порочных ангелов. Один из мальчиков — с фарфорово-белой кожей, медовыми прядями волос и безупречно очерченными губами, будто сошедшими с холста — тесно прижимался к его плечу. Его тонкие пальцы медленно, почти гипнотически блуждали по груди Сонхуна, перебирая петли расстегнутой рубашки. Другой, темноволосый и загорелый, невесомо касался губами его шеи, а затем, не отрывая взгляда, осторожно вытянул тлеющую сигарету из пальцев Пака и сделал глубокую затяжку. Сонхун не шевелился. Он походил на безупречное изваяние — холодное, застывшее, высеченное из той самой глухой боли, о существовании которой в его груди уже давно никто не решался спросить. — Ты видел, как Хан Ынхо облажался в прошлые выходные? — донесся откуда-то сбоку холеный смех. Компания перекидывалась ленивыми фразами, точно хрупкими стеклянными шариками, которые не жалко разбить. — Папа его чуть не выгнал из дома. — Так ему и надо. Хан — позор старого клана. Сонхун слышал голоса, но не воспринимал их смысл. До его сознания долетал лишь плотный, пульсирующий ритм музыки — глухой, вибрирующий где-то на грани ребер. Опустив взгляд, он изящными пальцами взял бокал, на дне которого медленно умирал, тая, колотый лед. Пак едва прикоснулся губами к прохладному ободку, но тут же вернул стекло на низкий столик. Алкоголь сегодня не приносил привычного забвения. — Ты даже не пьёшь сегодня? — капризно надул губы мальчик, сидевший справа, и разочарованно повел плечом. — Ты скучный, Пак. Сонхун оставил этот выпад без ответа. Вместо слов он просто щелкнул зажигалкой, раскуривая вторую сигарету, и уставился вниз, сквозь прозрачную толщу стекла. Он смотрел туда так, словно напряженно ждал кого-то. Кого именно — он и сам не смог бы объяснить. Возможно, того, кто будет обладать достаточной силой, чтобы выдернуть его из этого душного, предсказуемого и невыносимо скучного мира. В этот миг характер музыки внизу изменился, ломая ритм. Вспыхнувшие прожекторы залили сцену на первом этаже густым, зловеще-алым цветом. А Сонхун всё сидел, затаив дыхание, — ведомый странным, интуитивным предчувствием, что именно этой ночью ледяной монолит его безразличия должен треснуть. Что прямо сейчас в этот зал войдет тот, кто перевернет его реальность. Пространство VIP-ложи постепенно пустело: обрывки пьяного хихиканья, шлейф чужих духов и тяжелый перегар унеслись прочь вместе с уходящей компанией. Оставшиеся двое мальчиков, по-прежнему обвивавшие Сонхуна с двух сторон, завели неторопливый, интимный шепот: — Уже поздно, господин Пак… пойдемте в VIP-комнату. — Я хочу, чтобы вы надели на меня ошейник, как в прошлый раз… — эхом отозвался второй, заглядывая в его пустые глаза. Сонхун остался безмолвным. Он лишь снова потянулся к бокалу и сделал короткий глоток. Тихий и незаметный, словно скользнувшая по стене тень. И вдруг мир за стеклом раскололся. На первом этаже, над огромной сценой, с оглушительным треском вспыхнул свет — неоновый, ослепительно-белоснежный, ударивший по зрачкам яростно и резко, точно полуночная молния. И в самом центре этого безжалостного сияния появился он. Парень. Один. Его появление срезонировало в пространстве как выстрел в упор. Как прямая, осязаемая угроза той ледяной, мертвенной тишине, которую Пак Сонхун с такой тщательностью вынашивал в себе годами. Его волосы — чистый, ядовитый багрянец — горели под софитами так ярко, словно вместо крови по его венам тек высокооктановый бензин, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Тёплая кожа отливала безупречным оттенком дикого мёда — не липкого, а дразняще-гладкого, ловящего каждый блик. Незнакомец двигался с сокрушительной, абсолютной уверенностью. Это был не просто умелый танцор — на подмостки ступил хищник, занявший свое законное место. Казалось, не сцена милостиво приняла его, а он сам снизошел до того, чтобы позволить ей стать своим обрамлением. Глаза парня казались огромными, оленьими, распахнутыми навстречу залу, но в их глубине, заигрывая со светом, метался опасный блеск — так смотрит дикий зверь за секунду до смертоносного прыжка. В этом взгляде не было ни капли мольбы. Ни намёка на желание понравиться или угодить. Этот взгляд не просил внимания — он выбирал себе жертву. Каждый шаг незнакомца отзывался глухим ударом где-то глубоко в рёбрах Сонхуна. Каждое движение ломаных линий его тела казалось оскорбительно грациозным. Парень на сцене чертовски хорошо знал, что на него смотрят. Он знал, что выглядит как чистая, концентрированная опасность — та самая, в которую на полной скорости захотят врезаться все эти холеные, избалованные люди, привыкшие до судорог держать себя в руках. И именно это знание напрочь выбило воздух из лёгких Пак Сонхуна. Сонхун, ещё секунду назад вальяжно и лениво утопавший в подушках дивана, вдруг резко выпрямился. Не до конца, сохраняя остатки маски, но достаточно резко, чтобы это бросилось в глаза. Зажатая между тонкими пальцами сигарета едва заметно дрогнула, роняя серый пепел на дорогие брюки. Мальчики по бокам испуганно притихли и уставились на него, совершенно не понимая причин такой перемены. А Пак Сонхун не видел их. Он смотрел только вниз. Там, внизу, двигался абсолютно не его тип. Не его привычный вкус. И уж точно не его план на эту ночь. Но всё в этом гибком теле, в этой развязной походке, в этой шальной ухмылке, едва заметно дрожавшей на губах незнакомца, кричало об одном-единственном манифесте: Стань моей добычей. И Пак Сонхун впервые за долгие, беспросветные месяцы вдруг по-настоящему почувствовал собственную кровь. Он ощутил, как она яростно, до боли стучит в висках. Как тяжелой, горячей волной отливает книзу живота. Как властно приказывает внутренний голос: смотри дальше. Смотри на него и не смей отворачиваться, пока не сгоришь дотла. Красноволосый парень танцевал как бог, в безумии изгнанный с Олимпа за свою излишнюю, порочную красоту. Как древний грех, облечённый в совершенное человеческое тело. Как чистая, неприкрытая провокация, на которую хочется отвечать исключительно действием, сдирая в кровь пальцы, но не тратя время на жалкие слова. Багряные пряди взлетали в воздух при каждом резком пируэте, и резкий свет цеплялся за них, словно рвущееся вверх пламя. Он двигался с тем абсолютным, пугающим мастерством, которому невозможно научиться на изнурительных тренировках — это первобытное чувство ритма либо даровано тебе с рождения, либо ты обречен до конца дней оставаться лишь блеклым фоном. Но он не был фоном. Он был центром вселенной этого клуба. Он сам был этой сценой. Толпа внизу буквально завывала от восторга, превращаясь в единую, безумную массу. С нижних ярусов на сцену полетел град купюр, а следом — чужое нижнее белье. Черные кружевные трусы упали к самым ногам танцора. Он лениво наклонился, подхватил их двумя пальцами и ухмыльнулся — хищно, сыто, словно зверь, окончательно разглядевший свою добычу. В ответ на этот жест зал буквально захлебнулся собственным воплем. Его тонкие пальцы нарочито медленно перебирали кружевные лямки, пока бедра продолжали двигаться в такт, создавая иллюзию, будто он грубо, ритмично трахает саму музыку. И где-то высоко над этим первобытным безумием, укрытый густой тенью стеклянной перегородки, Пак Сонхун окончательно перестал дышать. Он не понимал, что именно заводило его сильнее: то ли эта сокрушительная, граничащая с безумием уверенность красноволосого, то ли то, с каким откровенным презрением ему было плевать на всё вокруг. Парень внизу не подходил ни под один его канон, полностью противоречил его привычному вкусу. Но внутри Пак Сонхуна уже пульсировало — глухо, горячо, абсолютно бесконтрольно. Он резко откинулся на спину, ловя ртом воздух; его дыхание стало тяжелым и рваным, словно после изнурительного бега. Ладонь скользнула вниз. Одно чёткое, намеренное движение — и молния ширинки разошлась с сухим металлическим звуком. В этом жесте крылся едва ли не сакральный ритуал, где каждый сантиметр открывающейся плоти ощущался как вызов судьбе. Достав член наружу и по-прежнему не сводя потемневшего взгляда со сцены, он жестко запустил пальцы в волосы сидевшего рядом мальчика. Волосы были мягкими, ухоженными, пахнущими дорогим укладочным гелем и приторным парфюмом. — Отсоси, — приказ сорвался с губ Сонхуна едва слышным шепотом, но в этой тишине отчетливо зазвенела сталь. Как незыблемый закон. Как единственная истина на эту ночь. Мальчик — из тех, кто привык покорно ждать малейшего знака, — тут же послушно опустился перед ним на колени. Его губы жадно обхватили горячую плоть, а язык принялся за медленные, отточенные скольжения. Сонхун даже не взглянул на него сверху вниз. Второй парень тем временем приник к его шее, влажно вылизывая каждую мелкую царапину, оставленную кем-то в пылу вчерашней ночи. Его ладони беспорядочно блуждали по телу Сонхуна, тщетно пытаясь впитать в себя хотя бы каплю тепла этой ледяной кожи. Но Пак Сонхун не чувствовал ни одного из них. Для него их не существовало. Он осязал только залитую алым светом сцену. Слышал лишь бешеный пульс, бьющий в собственные виски. Смотрел исключительно на того, кто был слишком дерзок, слишком ярок и невыносимо чужд его натуре. И всё же — этот незнакомец оставался единственным, кто прямо сейчас имел власть разорвать его мир на куски. Сонхуна била крупная дрожь. Не столько от подступающей страсти, сколько от той колоссальной, дикой силы, которую он внезапно ощутил в самом себе. И одновременно — от осознания собственной слабости. От того, что кто-то сумел вдребезги расколоть его выверенный вкус, его многолетнюю рутину и непоколебимое спокойствие. Одним коротким взглядом. Одним грязным танцем. Одной ухмылкой. И это падение было невыносимо сладким. Губы внизу сжимались плотнее, язык скользил быстрее, чьи-то пальцы судорожно впивались в его бедра — но всего этого было мало. До тошноты мало. Слишком механистично. Слишком привычно. Смертельно скучно. Сонхун грубо, до хруста сжал волосы парня, стремясь силой выбить из него хоть какую-то искру подлинного чувства, заставить себя ощутить этот суррогат. Продавил его голову глубже, заставляя давиться, доводя до невольных слез и булькающих звуков в горле. Но внутри по-прежнему зияла пустота. Мальчики по бокам оставались возбужденными, но в этом судорожном экстазе они были бесконечно одиноки. Они продолжали мастурбировать, словно совершая монотонную службу у чужого, заброшенного алтаря: один судорожно прижимался к плечу Сонхуна, другой — тяжело упирался в его бедро. Он уже готов был брезгливо оттолкнуть их обоих, готов был застонать от глухого раздражения и этого липкого, злого ощущения «не то», затапливающего грудь. И именно в этот критический момент он поймал взгляд. Там, внизу, посреди ревущего пламени софитов и под хищный, давящий бит, красноволосый танцор резко вскинул голову и посмотрел прямо на него. В ту же секунду весь внешний шум клуба мгновенно стих. Время не просто замедлило свой ход — оно полностью остановилось, завязавшись в тугой узел. Пак замер, превратившись в безжизненную каменную статую, в то время как внутри него сдетонировал мощнейший взрыв. Горячая волна пульса сокрушительным выстрелом ударила из груди прямо в пах. Всё его существо, каждая клетка тела до судорог откликнулась на этот единственный зрительный контакт. Тот, на сцене, застыл в полуповороте с едва заметной, издевательской полуулыбкой. Он словно знал всё наперед. Словно с самого начала видел, для кого именно предназначалось это грязное шоу. Незнакомец снова начал двигаться, но теперь — исключительно для него одного. Каждое ломаное движение превратилось в прямой вызов. Каждый поворот головы звучал как безоговорочный приказ: Смотри только на меня. Его бедра работали с точностью смертоносного оружия, а глаза целились прямо в душу, словно оптический прицел. И Сонхун безоговорочно подчинился. Он резко, почти до хруста в шейных позвонках, вдавил голову стоящего на коленях мальчика еще глубже, практически перекрывая тому кислород. А сам — не отрывал горящего взгляда от стекла ложи. Не отводил глаз от этой сцены, от этого идеального, чужого тела. И когда танцор на сцене ухмыльнулся — коротко, самодовольно, с едва уловимым оттенком порочного, грязного удовольствия, — Сонхун вздрогнул всем телом. Пальцы мертвой хваткой впились в кожаный подлокотник дивана, мышцы ног судорожно натянулись до предела. Он кончил. Напрямую, сокрушительно, до темноты в глазах. И сделал это не от чужих прикосновений, не от механического минета и не от оглушающих басов. Его разрядил этот взгляд. Эта абсолютная, неприкрытая власть. Это неторопливое, уверенное и порочно-мужское движение тела внизу. Сонхун кончил от человека, чьего имени он даже не знал, но который за несколько минут до основания разрушил его привычный, понятный мир. Тяжелое дыхание вырвалось из его груди — хрипло, с болезненным надломом. Он на мгновение крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза, красноволосый уже неподвижно стоял в самом центре сцены. Парень вздернул подбородок чуть выше, и в его оленьих глазах теперь явственно разгоралось совсем другое пламя. Сонхун тяжело, по-звериному выдохнул, словно вместе с этим воздухом из него выгорели последние остатки прежней жизни. Пальцы на автомате скользнули вниз, застегивая ширинку. Движения Пака оставались четкими, точными, лишенными малейшей суеты. Словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. Словно он не разлетелся на куски минуту назад от одного-единственного взгляда сквозь стекло. Мальчики по бокам всё еще пытались судорожно отдышаться, размазывая смазку по бедрам. Один из них растерянно потер покрасневшие губы тыльной стороной ладони, а второй — попытался проводить Сонхуна затуманенным взглядом. Но было поздно. Пак уже развернулся и бесшумно исчез в темноте выхода. Он шёл сквозь липкий полумрак, сквозь оглушающий гул и всполохи неонового света сокрушительной, ледяной походкой — словно весь этот огромный, порочный клуб был не более чем его личным, пустым коридором. Пространство расступалось перед ним само. Уже через минуту он стоял на верхнем ярусе, у массивной дубовой двери, ведущей в святая святых — кабинет владельца. Сонхун не стал утруждать себя стуком. Он просто толкнул тяжелую створку ладонью. Дверь отворилась с тихим, зловещим скрипом, и Пак вошёл внутрь, подобно внезапной буре, бесцеремонно ворвавшейся в чужое размеренное утро. Мужчина, сидевший за огромным лакированным столом, — Чонсон, полноправный хозяин этого заведения, — даже не вздрогнул. На его коленях устроилась молодая полуобнаженная девушка; её дорогая помада была смазана у уголков губ, а испуганные глаза округлились, напоминая глаза лани перед неизбежным выстрелом. — Как всегда без лишних церемоний, — Чонсон лениво усмехнулся, затягиваясь сигарой. — Очень в твоем стиле, Сонхун. — Мне нужен он, — сухо, без малейших предисловий отрезал Пак, замирая посреди кабинета. — Кто именно? — Чонсон слегка наклонился вперед, вальяжно потянувшись к бокалу с янтарным виски. — Парень, который только что был на сцене. Тот, с красными волосами. Доставь его мне. Прямо сейчас. В комнате повисла пауза. Слишком короткая, чтобы сойти за настоящее, взвешенное раздумье. Но слишком затяжная и плотная, чтобы в ней не почувствовалось опасное, звенящее напряжение. — А, этот… — Чонсон едва заметно прищурился, разглядывая гостя сквозь сизый дым. — Он наш приглашенный танцор. Сонхун, ты ведь отлично знаешь правила этого места. Мы не продаем персонал. Мы не можем… Сонхун сделал один размеренный шаг вперёд. Его глаза, обычно безразличные, сейчас казались острыми и холодными, как хирургические лезвия. Когда он заговорил, его голос прозвучал обманчиво тихо, но от этой вкрадчивой интонации воздух в кабинете мгновенно стал душным и тяжелым: — Чонсон. Если ты хочешь, чтобы твой чудесный клуб дожил хотя бы до конца этой недели — сделай ровно то, что я тебе сказал. Без лишних слов. Владелец заметно напрягся под этим взглядом. Он слишком хорошо знал, на что в действительности способен Пак Сонхун. Этот мальчик — не просто избалованный наследник, он был сыном человека, чья мимолетная подпись на документе могла в один день вдребезги сломать любой крупный бизнес, а одно холодное слово — дотла сжечь многолетнюю репутацию клана. Сонхун никогда не играл по чужим правилам. Он вообще никогда не играл честно. — А если он откажет тебе? — тихо спросил Чонсон, пристально наблюдая за реакцией. Сонхун усмехнулся. Тихий, едва слышный звук. Слишком спокойный для того, чтобы не вызывать подсознательный ужас. — Пусть попробует. Если собственная жизнь ему не дорога. Чонсон молча сделал глоток из бокала, взвешивая риски и не сводя тяжелого взгляда с Пака. Наконец, он медленно кивнул: — Ладно. Как знаешь. — Мудрое решение, — Сонхун удовлетворенно развернулся к выходу, даже не взглянув на жмущуюся к хозяину девушку. — Буду ждать его в комнате для особых гостей. — Хорошо. Я сейчас же отправлю его туда. Сонхун исчез за дверью так же стремительно и бесшумно, как и появился. А в просторном кабинете остался лишь шлейф дорогого табачного дыма, едкий запах женского парфюма и то неуловимое, осязаемое ощущение смертельной опасности, которое всегда следовало за Паком — точно тень за матерым хищником. Чонсон некоторое время сидел неподвижно, а затем молча потянулся к скрытой под столешницей панели управления. Короткий щелчок. Свет на дорогом кессонном потолке чуть дрогнул, переключая линию связи. Откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, владелец клуба глубоко затянулся, словно минуту назад не получал прямое предупреждение о потенциальной гибели своего дела. Девушка послушно пересела на дальний край дивана, всё еще пребывая в легком шоке от увиденного, но Чонсон больше не обращал на неё внимания. Ему было не до нее. Тяжелая дверь кабинета открылась ровно через минуту. В комнату бесшумно вошел старший администратор — молодой, безупречно аккуратный парень в глухой чёрной рубашке, крепко прижимающий к боку тонкий планшет. Он остановился у самого порога, мгновенно вытянувшись перед боссом по струнке. — Вызывали, сэр? — Да, Со Джин, — Чонсон медленно выпустил изо рта плотную струю дыма, глядя подчиненному прямо в лицо. — Где сейчас этот красноволосый танцор… Ли Хисын? — Уже спустился в подземную гримёрку, господин Чон. Хочет переодеться, передал через охрану, что чертовски устал и на сегодня с него хватит. Он… — Останови его, — властно перебил Чонсон. — Пойди и скажи ему, что у нас объявился особый гость. И Хисын приглашен к нему. Сейчас же. В комнату для Very Special. — В S-VIP-зону? — Со Джин удивленно нахмурился, едва не выронив планшет. — Но… сэр, у Ли Хисына нет статуса элитного сопровождающего. Согласно правилам безопасности, мы не имеем права пускать рядовых танцоров в те апартаменты без специального письменного ордера. Это идет вразрез с внутренним уставом. — Устав? — лениво переспросил Чонсон, будто пробуя это слово на вкус и находя его забавным. Он коротко усмехнулся и резко подался всем телом вперёд, тяжело опираясь локтями на лакированный стол. — Напомни-ка мне, Со Джин, чья именно подпись стоит внизу этого чертова устава? В кабинете снова повисла мертвая пауза. Администратор судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пополз липкий пот. — Понял, господин Чон. Виноват. — Вот и отлично. Тогда иди и выполняй, — голос Чонсона вновь стал ровным, почти сонным. Со Джин коротко, порывисто кивнул, развернулся и стремительно вышел вон — быстро, но сдержанно, стараясь оставаться незаметным. Чонсон остался в глубоком кресле один, задумчиво глядя на закрывшуюся дверь. На его губах снова заиграла тихая, предвкушающая усмешка. Он приподнял свой бокал к свету и едва слышно прошептал в пустоту: — Надо же… Теперь, значит, тебя потянуло на танцоров, Сонхун? Посмотрим, чем это закончится.

***

Подземная гримёрка буквально дышала тяжелым, изнуряющим жаром. Резкий свет от ламп, выстроившихся плотным полукругом вокруг больших зеркал, безжалостно разрезал полумрак и дробился в отражениях, цепляясь за крупные капли пота, которые ещё не успели высохнуть на рельефных ключицах. Сценическая одежда была небрежно брошена на мягкий пуф — узкие чёрные штаны и полностью расстёгнутая рубашка, до сих пор хранившая тепло его тела, густо перемешанное с тонкими нотками дорогого табака и мускуса. Хисын неподвижно стоял перед зеркалом. Он медленно, почти лениво протирал шею влажным полотенцем, краем глаза наблюдая за тем, как влажные алые волосы постепенно подсыхают и непослушными прядями цепляются к вискам. На его порочном лице играла та самая фирменная улыбка — кривоватая, самодовольная, бесконечно уверенная. Улыбка человека, который до мельчайших нюансов знает, какое разрушительное действие он оказывает на чужие, иссушенные жаждой глаза. Тяжелая дверь открылась со звуком, похожим на тихий, испуганный шелест. — Извините… Ли даже не обернулся. Он лишь слегка вскинул веки, ловя чужой силуэт в отражении стекла. В дверном проёме застыл Со Джин — как всегда безупречно аккуратный, с натянутой вежливой полуулыбкой, за которой едва удавалось скрыть отчетливую тревогу в глазах. — Хисын-ши, к вам срочный приказ от владельца заведения. Один из VIP-гостей требует видеть вас. Прямо сейчас. Вас ждут в апартаментах для особых гостей. Хисын развернулся — медленно, текуче, словно подсознательно уже знал каждое последующее слово. Золотистая кожа на его обнаженной груди мягко мерцала в электрическом свете, всё еще храня первобытное тепло недавнего танца. Небрежным жестом бросив полотенце на кожаную спинку кресла, он сделал широкий шаг навстречу администратору. — Кто? — Мне не сказали, — Со Джин едва заметно опустил голову. В гримёрке натянулось плотное, звенящее молчание. Хисын коротко, хрипло выдохнул. Он запустил пальцы в багряные волосы, резким движением зачесывая их назад, и уголок его губ дернулся вверх. Ли не произнес банальное «я знаю». Но в глубине его расширенных зрачков отчетливо, хищно загорелось: Так и думал. Со Джин поспешно отвёл взгляд в сторону — чужой, зашкаливающий пульс в этой душной комнате ощущался слишком физически, почти болезненно. — Мне проводить вас? — Не нужно, — коротко бросил Хисын. Он перешагнул порог и вышел в коридор. Ли шел неспешно, той самой развязной, вальяжной походкой, от одного вида которой у половины посетителей этого клуба подкашивались колени. Ошибиться было невозможно: он прекрасно понимал, кто именно сидит на верхнем ярусе за плотно зашторенными окнами. И Ли Хисын был чертовски готов посмотреть, на что именно способен этот холеный мальчик, чтобы получить его в свое полное распоряжение. Длинный изолированный коридор S-VIP-зоны был густо затянут в глухой полумрак. Тихие шаги Хисына отдавались от звукоизолирующих стен глухо и весомо, будто сам звук неторопливо прокладывал себе дорогу. Он чувствовал энергетику этой комнаты еще издалека — плотная, тяжелая, почти осязаемая аура за закрытой дверью вибрировала, словно оголенный провод под высоким напряжением, едва заметно покалывая кожу. Место, где его ждали. Место, где его вожделели. Хисын мягко потянул на себя ручку, приоткрывая дверь с томительной медлительностью. Пак Сонхун сидел в самом центре комнаты, глубоко откинувшись на спинку массивного кресла, подобно сытому льву после удачной, кровавой охоты. Тёмная шелковая рубашка на его груди была практически полностью расстегнута; его тело казалось обманчиво расслабленным, но в этой стати чувствовалась колоссальная пружина, готовая детонировать в любую секунду. В тонких пальцах Сонхун покачивал тяжелый бокал с чистым виски. Голова Пака была высоко запрокинута, глаза полуприкрыты. Он даже не шелохнулся на звук открывшейся двери, лишь тихо, с убийственной ленивой грацией бросил в пустоту: — Сядь. Хисын беззвучно усмехнулся. Он плотно притворил за собой дверь, отсекая остатки внешнего мира, и без малейшего приглашения опустился в кресло прямо напротив хозяина ложи. Ли небрежно перекинул ногу на ногу. Его потемневший взгляд медленно, оскорбительно тщательно пополз вниз — по чужой бледной груди, резко очерченному рельефу живота, кожаному ремню брендовых брюк и напряженным бедрам. Хисын раздевал младшего глазами. Нагло. Медленно. Без малейшего намека на стыд или субординацию. Сонхун чуть приподнял голову, с глухим стуком опустил бокал на низкий стеклянный столик и, наконец, встретился с ним лицом к лицу. — Так этот важный гость, который так отчаянно жаждал меня видеть, — это ты? — голос Хисына звучал ровно, глубоко, без единой нотки мнимого подобострастия. Вот только в глубине его зрачков уже разливался темный, голодный блеск. — Да, — Сонхун позволил себе хищную, опасную улыбку, и в его глазах явственно вспыхнуло пламя. — Ты чертовски заинтересовал меня сегодня. — Мальчик… — Хисын чуть склонил голову набок, и его губы тронула легкая издевательская усмешка. — Ты ведь прекрасно видишь, что я старше тебя. Почему разговариваешь со мной без должного уважения? Он разглядывал Пака так, словно перед ним лежала дорогая, безупречно упакованная провокация в шелковой обертке, которую ужасно хотелось сорвать. — А разве в сексе существуют формальности? — Сонхун высокомерно вскинул бровь. — Нет, — Хисын коротко, рвано выдохнул, сокращая дистанцию взглядов. — Но кто тебе сказал, что я собираюсь ложиться с тобой в одну постель? — Не хочешь? — Сонхун резко подался всем телом вперед, его глаза полыхнули искренней, уязвленной яростью. — Хочу, — припечатал Хисын холодно, словно бросая в воду идеальную, смертоносную наживку. Он смотрел на Пака, и каждый его мускул транслировал: Докажи мне, что ты этого достоин. — Но точно не с тобой. Сонхун усмехнулся — жестко, дико, обнажая клыки. Это сумасшедшее сопротивление, этот хлёсткий, прямой отказ бил по его гипертрофированному самолюбию сильнее любого хлыста, и это возбуждало до судорог внизу живота. — Мне впервые в жизни отказывают, — прорычал Пак, поднимаясь на ноги. — И это… чертовски сильно заводит. Хисын лишь снисходительно хмыкнул и тоже поднялся, нарочито демонстрируя намерение уйти. Развернулся спиной, всем своим видом показывая: ты мне абсолютно не интересен, разговор окончен. Но Пак Сонхун оказался быстрее. В один стремительный, звериный шаг он перерезал траекторию к выходу, намертво перехватил старшего за запястье и с глухим стуком резко вжал его лопатками в стену ложи. — Мелкий… — выдохнул Хисын прямо ему в губы, даже не подумав оказать сопротивление. В его голосе не было страха. — У тебя еще молоко на губах не высохло, а ты уже заявляешь, что хочешь трахнуть меня? — Да. Безумно. И твое мнение на этот счет меня не волнует. Сонхун говорил с такой удушающей, первобытной жаждой, что воздух между ними, казалось, начал плавиться. Пак до безумия вожделел безраздельной власти над этим мужчиной. Он хотел сломать его, подчинить, подмять под себя и заставить эту гордую, красивую тварь скулить и стонать под его весом. Хисын медленно опустил взгляд вниз. Прошелся по напряженной шее Сонхуна, по открытой груди, дергающемуся животу и замер у ремня брюк. В тишине VIP-комнаты раздался его тихий, бархатный смех: — Какой настойчивый… Чертовски люблю таких. И в следующую долю секунды их мир перевернулся. Один резкий, сокрушительный рывок, глухой, мощный удар о стену — и теперь уже Сонхун оказался намертво прижат спиной к твердой поверхности. Широкая ладонь Хисына жестко легла на его горло; длинные пальцы сомкнулись, не перекрывая воздух полностью, но достаточно сильно, чтобы Пак физически ощутил, как его собственный сумасшедший пульс бьется о чужую ладонь. Крепкое бедро Хисына мгновенно вклинилось между ног младшего, безжалостно, твердо упираясь прямо в пах. Старший толкнул вперед — уверенно, весомо, заставляя Сонхуна до упора прочувствовать чужую, каменную эрекцию. Он двигался жестко, прекрасно понимая, что Пак под ним уже доведен до предела. — Но ты сильно ошибся в раскладах, мальчик, — Хисын наклонился к самому уху Сонхуна, обжигая нежную кожу горячим, рваным дыханием. — Трахать в этой комнате буду я. Сонхун судорожно, рвано вдохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что?.. — Что, не нравится быть снизу? — голос Хисына превратился в чистый, хищный рокот. Его оленьи глаза смотрели прямо в душу, выворачивая наизнанку всё нутро Пака, пронзая, раздевая и показательно насилуя его многолетнюю гордость. — Я никогда… слышишь, никогда не бывал снизу, — процедил Сонхун сквозь стиснутые зубы, пытаясь дернуться. — И сейчас тоже не собираюсь уступать. — Значит, не судьба, — Хисын на долю секунды отстранился, одаривая его дьявольской полуулыбкой. — Но это был бы слишком большой грех… не попробовать на вкус твои пухлые губы. И он резко, безжалостно поцеловал его. Губы сомкнулись как сокрушительный удар, как лобовое столкновение двух абсолютных безумств, двух первобытных желаний, двух изголодавшихся зверей, которые слишком долго сдерживали себя на цепи. Хисын впился в него с пугающей точностью хирурга — это не было нежностью, но в этой жесткости крылось такое безупречное мастерство, что у Сонхуна в ту же секунду перехватило дыхание. Пак ожидал дикого, сумбурного поцелуя, где он сам, как и всегда, перехватит лидерство, сожмет чужую челюсть и до боли вдавит парня в стену. Но этот чёртов танцор, просчитал его на ход вперёд. Он опередил. И что было для Сонхуна хуже всего — Хисын полностью вел эту игру. Его губы двигались так, словно он наизусть знал каждое слабое, уязвимое место Пака. Он точечно, дразняще прикусывал нижнюю губу Сонхуна — не до крови, но до глухой, закипающей в венах ярости. На долю секунды отстранялся, заставляя ловить ртом воздух и не давая насытиться, а затем возвращался вновь — жадно, глубоко, как голодный волк, дорвавшийся до добычи. Сонхун застонал — глухо, задушено, сквозь плотно сжатые зубы. Всё его существо бунтовало. Он отчаянно хотел сам вершить этот хаос. Хотел вырвать контроль, перехватить инициативу, намертво сжать чужую шею и оседлать эту власть. Но каждый раз, когда его язык сталкивался с языком Хисына, старший умело ускользал, манил за собой, давал мнимую свободу, а затем безжалостно забирал её обратно. Это была изощренная пытка. Ли словно шептал сквозь этот поцелуй: Ты действительно хочешь быть сверху? Ну же, покажи мне. Если, конечно, сумеешь. Длинные пальцы Хисына всё еще покоились на горле Сонхуна. Давление оставалось едва заметным, но неотвратимым, как смертный приговор. Пак отчетливо чувствовал, как под этой чужой горячей ладонью судорожно бьется его собственный пульс, наглядно подтверждая позорный факт: Я под ним. Прямо сейчас я полностью под ним. И это злило до посинения. Сонхун с глухим рыком обхватил Хисына за талию, до боли впиваясь пальцами в крепкие бока, рванулся вперед в отчаянной попытке перевернуть их, поменяться местами, вжаться в эти порочные губы со всей имеющейся силой, укусить, сломать. Но Хисын, даже не прерывая поцелуя, лишь жестче и плотнее прижал своё колено к его паху. Прижал так, что у Сонхуна на мгновение помутнело в глазах, а по позвоночнику полоснула искра чистого электричества. Пак почувствовал, как его член налился еще сильнее, превращаясь в камень. Пульсация в паху шла в один сумасшедший такт с поцелуем. Горячий язык Хисына ласкал, проникал, хозяйничал во рту, словно вламывался в чужие владения — через дыхание, через стоны, проникая в самую суть его гордости. Ли чертовски хорошо знал, как это делается. Он ломал чужую волю подобным образом не в первый раз. Медленно. Убийственно сладко. До полной, неизлечимой одержимости. Хисын чуть приотстранился, но не отвёл потемневшего взгляда. Между их губами натянулась тонкая, влажная нить слюны — мокрая, теплая, пахнущая грехом и возбуждающая до дрожи в коленях. Уголок его губ мазохистски задрался в самодовольной усмешке. — Все хотят быть сверху, когда впервые видят меня на сцене, — вкрадчиво, почти шепотом протянул Хисын. — Но в конце концов… все они скулят и стонут подо мной. А потом судорожно дрочат на одно мое имя, даже если мы провели вместе всего одну ночь. Сонхун тяжело, загнанно дышал. Его губы, разбухшие от жесткого поцелуя, блестели в полумраке, а в глазах металась злая, дикая искра. Но его собственное тело… тело предательски горело, отказываясь подчиняться разуму. Эрекция была плотной, мучительной, пульсирующей, готовой вот-вот взорваться, как проснувшийся вулкан. И всё это сотворил один лишь поцелуй. Только поцелуй, и больше ничего. Сонхун отчаянно хотел вырваться. Хотел не сдаться, сохранить лицо, спасти остатки своего эго. Но его шея по-прежнему находилась под полным контролем чужой ладони. Тяжелое бедро Хисына всё еще безжалостно давило в пах, лишая возможности маневра. А губы старшего были слишком сладкими, слишком искусными, чтобы от них можно было добровольно отказаться. — Отлично целуешься, малыш, — выдохнул Хисын, едва касаясь губами губ Сонхуна. Его низкий голос был влажным от нахлынувшего вожделения, но в нем по-прежнему прослеживался холодный, трезвый расчет. Старший начал медленно, сантиметр за сантиметром отстраняться. Будто его собственное тело сопротивлялось этому, требуя немедленно вернуться назад, к этому сладкому рту, но разум жестко подчинил мышцы приказу. Он знал, что делает. Это был абсолютный контроль. Игра на выбывание. Чистая стратегия. Хисын действительно собирался развернуться и уйти, оставив Пака один на один с его уязвленной гордостью. Но в эту самую секунду — резкий перехват. Запястье Ли оказалось намертво зажато в чужих пальцах. Хватка Сонхуна была мертвой, стальной. Младший рванул его назад, к себе, заставляя снова сократить дистанцию до минимума. Глаза Сонхуна были голодными, в глубине его души выл раненый хищник, хотя лицо всё еще пыталось выражать высокомерное сомнение.       Бинго. Хисын медленно скользнул взглядом вниз, оценивая сжатую руку на своем запястье, а затем улыбнулся той самой дьявольской улыбкой, от которой у людей ломалась воля. — Что? — спросил он мягко, с нарочитым, издевательским недоумением, будто он здесь совершенно ни при чём. Сонхун сильно сжал челюсти, так что на скулах заходили желваки. Его растерянный, злой взгляд метался по лицу Ли, но пальцы на запястье не разомкнулись ни на миллиметр. — Останься. Хисын плавно приподнял бровь, лениво проведя кончиком языка по внутренней стороне щеки, смакуя чужой вкус. — А что мы будем делать потом? — он склонился еще ближе, почти касаясь коленом натянутой ткани чужих брюк, и прошептал это так интимно, словно дразнил его взбухший член прямо сквозь одежду. — Будем просто сидеть в креслах и дрочить, глядя друг на друга? Сонхун болезненно скривился, выплевывая слова: — Хуёвая у тебя фантазия. Хисын рассмеялся — тихо, низко, утробным смехом, который, казалось, физически облизывал Сонхуна изнутри. Он сделал еще один короткий шаг, полностью ликвидируя воздух между ними; их тела снова сплошняком соприкоснулись от груди до бедер. — Тогда скажи мне это прямо, — выдохнул Хисын, скользя губами по бледной коже к самому уху Пака. — Если ни ты, ни я не собираемся добровольно оказываться снизу… что именно мы будем делать в этой комнате? Горячая волна чужого дыхания обожгла ушную раковину, и Сонхун судорожно сглотнул. Он чувствовал, как его плоть затвердела до предела, до ноющей боли. И этот низкий, хриплый голос Хисына вибрировал где-то глубоко внизу живота, будто шептал не в ухо, а воздействовал напрямую на его эрекцию. — Блядь… — глухо выдохнул Сонхун. — Ты же сам прекрасно всё понял. Хисын не отступал ни на йоту. Он уже осязал эту победу, чувствовал её каждой порой кожи. Но давать Сонхуну поблажку или облегчать ему задачу он не собирался. — Я не умею читать чужие мысли, малыш, — его голос звучал ласково, но эта ласка была сродни капле смертоносного яда под языком. — Скажи это вслух. — Вот же сука… — Сонхун резко отвернул голову в сторону, утыкаясь взглядом в темный угол комнаты, словно пытался силой вырвать из себя последние, жалкие остатки разбитой гордости. Его пальцы заметно задрожали, челюсть была сведена судорогой. И вдруг, потеряв всякий контроль, он рывком выкинул руку вперед, грубо, почти злобно хватая Хисына за воротник шелковой рубашки. Притянул к себе вплотную. Глаза в глаза. — Я согласен, — процедил Сонхун, и этот звук дался ему с огромным трудом. — Я согласен быть снизу, чёрт возьми. В VIP-комнате воцарилась оглушительная, мертвая пауза. Словно сами стены затаили дыхание, фиксируя этот исторический момент капитуляции Пака. На лице Хисына медленно, хищно расплылась широкая, торжествующая ухмылка. Его тяжелые ладони опустились на узкую талию Сонхуна и по-хозяйски, с позиции безоговорочной власти сжали её. Сильно. Властно. Так, что в паху у Пака всё судорожно дернулось от предвкушения. — Отличный выбор, малыш. И в следующую секунду Хисын вновь впился в его губы — но теперь в этом поцелуе не осталось ни капли прежнего вызова, торга или прощупывания почвы. Теперь это был поцелуй полноправного владельца, забирающего свою новую, дорогую игрушку. Поцелуй был грязным, глубоким, ошеломляюще властным. Язык Хисына ворвался внутрь сразу, без предупреждения и стука, сминая любое ментальное сопротивление. Острые зубы цеплялись за разгоряченную кожу, губы скользили, безжалостно давили и заставляли Сонхуна раскрываться еще шире. В этом поцелуи смешалось всё: первобытная жадность, дикий триумф, абсолютная доминанта и самое сладкое для Хисына — чужая, выстраданная уступка. И Сонхун больше не сопротивлялся. Он исступленно, до боли впивался в ответ, полностью отдавая себя на волю этих ведущих, опытных губ, которые чертовски хорошо знали, как довести его до полного подгиба коленей. Хисын медленно оторвался от его искусанных, пылающих губ и склонился к самому лицу, обжигая рваным, неровным дыханием. — Если хорошо отсосёшь, — его низкий голос упал в звенящую тишину комнаты, точно кусок тяжелой стали на холодный мрамор, — я буду нежным с твоей девственной дыркой. На его лице не было и намека на прежнюю издевательскую улыбку. Ли смотрел холодно, уверенно, с пугающей прямотой бывалого ловца. Он заранее знал — никакого отказа не последует. Все предохранители в голове Пака уже давно взлетели на воздух. Сонхун судорожно фыркнул, пытаясь изобразить остатки прежнего презрения, но его дыхание окончательно сорвалось. В груди что-то тяжело, болезненно опустилось вниз, словно кусок свинца швырнули в кипящую, бурлящую смолу. Сердце исступленно колотилось о ребра. Он хотел этого. Без лишних слов, без красивых прелюдий — он жаждал подчиниться этой темной, первобытной силе, разливающейся по ложе. — Вот блядь… — хрипло выдохнул Сонхун сквозь стиснутые зубы. В этом проклятии не было ни капли отвращения — лишь чистая, концентрированная, нарастающая с каждой секундой похоть. И он опустился на колени. Прямо здесь, у самой двери. На жесткий, холодный пол. Перед мужчиной, которого еще каких-то десять минут назад самонадеянно планировал подчинить и трахнуть сам. Хисын не шелохнулся. Он лишь замер, монументально возвышаясь над ним, и посмотрел сверху вниз. Его потемневший взгляд был тяжелым, медленным и вязким, точно капля дикого меда, лениво растекающаяся по обнаженной коже. Старший откровенно, с садистским удовольствием наслаждался этой картиной. Мальчик перед ним был полностью в его вкусе: безупречные черты породистого лица, длинные, подрагивающие пальцы и это рваное, загнанное дыхание. Было видно, как Сонхун из последних сил сдерживает себя, чтобы не задрожать всем телом от пожирающего изнутри возбуждения. Пальцы Сонхуна потянулись к кожаному ремню Хисына. Медленно, нарочито растягивая каждое мимолетное мгновение. Каждый сухой щелчок металлической пряжки отдавался в пространстве как выстрел в глухой тишине. Пак аккуратно расстегнул чужие брюки и потянул плотную ткань вниз. Она с тихим шуршанием опала к лодыжкам танцора. Оставались лишь узкие боксеры. Хисын стоял перед ним почти полностью обнаженный. Тяжелая, горячая пульсация под тонкой трикотажной тканью была отчетливо видна даже без единого прикосновения. Старший еще не был доведен до своего абсолютного пика, но его размеры уже сейчас превосходили всё, что Сонхуну доводилось видеть до этой ночи. Контуры плоти вырисовывались внушительные, рельефные, обещающие жесткую и темную участь. Сонхун судорожно сглотнул. Не от липкого страха — от дикого, нечеловеческого предвкушения. Во рту в один миг стало невыносимо сухо, в то время как всё тело буквально исходило липким жаром. Он протянул дрожащие руки, зацепил пальцами края нижнего белья Хисына и потянул вниз. Боксеры с мягким шлепком упали прямо на пол. И тогда Сонхун увидел всё. Всю сокрушительную длину. Всю внушительную толщину, налитые кровью тяжелые вены и исходящую живым теплом уверенную мощь. — …Пиздец… — сорвалось с его влажных губ. Тихо. Почти благоговейно, как перед открывшимся алтарем. Глаза Пака вытаращились, зрачки расширились до самых краев радужки, затапливая радужную оболочку первобытной тьмой. В горле скопилась тяжелая, вязкая слюна, рот моментально наполнился влагой. Он еще даже не прикоснулся к нему, но всё его существо уже магнитом тянуло вперед, к этой плоти. Хисын прекрасно знал это состояние. Он видел этот слом сотни раз. Настоящая, глубинная гордость ломается не под ударами или криками — она добровольно рассыпается в прах перед видом того, кому до безумия, до судорог хочется подчиниться. Старший лениво облизнул собственные губы — грязно, насмешливо, с каплей откровенного торжества: — Что, малыш? Слюнки потекли? Сонхун вскинул на него взгляд — гордый, злой, раненый в самое эго, но возбужденный до физической, режущей боли в паху. Он не проронил ни слова в ответ. Просто подался вперед. Его пальцы заметно дрожали, но это была не слабость трусости. Это был чистый, бушующий пожар. Он аккуратно обхватил член Хисына у самого основания. Ткани были горячими, тяжелыми, ощущаясь в ладони как заряженное, смертоносное оружие. Каждое мощное биение крови в чужих венах отзывалось глухим грохотом прямо в черепной коробке Сонхуна. Всё это было слишком реальным. Слишком живым. Пак снова поднял глаза. Хисын созерцал его сверху вниз — царственно, высокомерно, как матерый хищник смотрит на загнанную добычу, которая вдруг сама, добровольно опустилась перед ним на колени. — Ну же, малыш, — чужой бархатный голос буквально обволакивал сознание, утягивая на самое дно. Медленно. Порочно. — Докажи мне, что ты действительно заслужил узнать мой вкус. Сонхун сделал глубокий вдох и мягко, аккуратно лизнул самую головку, пробуя старшего на вкус. Солоноватый оттенок, легкий, дурманящий мускус и этот неповторимый запах чужого разгоряченного тела, который прямо сейчас намертво въедался в его память. Пак не отводил потемневших глаз. Он продолжал смотреть на Хисына снизу вверх, словно даже в таком положении бросал ему безмолвный вызов. Но его язык… его влажный язык уже вовсю скользил по внушительной длине, от самого основания до конца, вылизывая ствол с такой медленной, гипнотической одержимостью, что Хисын не выдержал и хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы. Младший осторожно обхватил головку губами. Горячо. Мокро. Его бледные щеки слегка втянулись, заставляя Хисына судорожно сжать челюсти. Сонхун двигался неторопливо, словно прощупывал границы, проверяя, насколько чужая плоть способна растянуть его рот. Слюна лениво стекала по углам губ, в полумраке VIP-комнаты раздавались липкие, низкие, непристойно влажные звуки. А взгляд Сонхуна по-прежнему был прикован к лицу старшего. Глаза начали слезиться от подступающего напряжения, челюстные мышцы неприятно заныли, горло инстинктивно пыталось сжаться, сопротивляясь чужеродному объему. Но в этот момент тяжелые, длинные ладони Хисына властно легли на его затылок. Пальцы старшего запутались в волосах Сонхуна и уверенным, жестким движением толкнули его голову вперед. — Глубже, малыш. Не вздумай тормозить. Сонхун застонал, не разжимая губ, прямо на натянутом члене. Звук получился глухим, утробным, пустившим мощную вибрацию по всему стволу, и Хисын отчетливо ощутил этот импульс. Старший сам подался бедрами вперед — уверенно, весомо, заставляя гордого мальчишку до слез захлебнуться собственной похотью. Плотная плоть толкнулась в самое горло. Вязкая слюна потекла по подбородку Сонхуна, звуки стали невыносимо влажными, хлюпающими. Пак с силой подавлял рвотный рефлекс, судорожно сжимая пальцы на чужих бедрах. Но он не пытался отстраниться. Не потому что не мог преодолеть чужую хватку — а потому что хотел этого. Безумно. До дрожи в суставах. До полной потери сознания. Он ритмично покачивался головой, работая ртом, губами и просящим горлом, продвигаясь всё глубже, пока ладонь Хисына на его затылке не превратилась в жесткую, бескомпромиссную направляющую, задающую темп. — Вот так… бля, как же хорошо… — яростно прошипел Хисын сверху. Сонхун заглатывал его всё глубже, всё жаднее. Горло саднило от напряжения, губы буквально горели от трения, но вкус… боже, этот вкус теперь стал совершенно иным. Более густым, невыносимо горячим. Пак физически осязал, как чужой член во рту становится еще тверже, тяжелее и шире, заполняя собой всё свободное пространство. Пульсация вен стала сокрушительной. Было очевидно, что животная жажда Хисына лишь сильнее разгорается от каждой секунды, проведенной внутри этого податливого, мокрого рта. Сонхун буквально задыхался от собственного возбуждения. Внутри него ликовал дикий восторг: он сделал это. Он сумел довести этого высокомерного хищника до предела, до самой грани контроля. Он с трудом приподнял веки и увидел подтверждение своим мыслям: красивая челюсть Хисына была намертво сведена, губы порочно приоткрыты, а пальцы, зарытые в волосы на затылке Сонхуна, сжались в кулаки до белизны костяшек. В оленьих глазах старшего бушевал тот самый хищный, неуправляемый огонь, который вспыхивает лишь за секунду до того, как зверь окончательно срывается с цепи. — Ты… чертовски хорош в этом, малыш, — глухо прохрипел Хисын. Его некогда бархатный голос окончательно сорвался, превратившись в сиплый, надломленный рокот первобытного желания. И вдруг — новое, сокрушительное движение. Хисын резко приподнимает ногу и ставит подошву своего тяжелого ботинка прямо на пах Сонхуна. С сильным, намеренным нажимом. Точно в саму эрекцию. Через плотную ткань брюк, сквозь все слои одежды — это давление оказывается настолько точным и концентрированным, что у младшего перехватывает дыхание от болезненно-сладкой вспышки. — А ты совсем про себя забыл, малыш? — Хисын придавливает сильнее, заставляя подошву вжаться в налитую плоть. Сонхун резко, судорожно втягивает воздух сквозь нос. Из его груди вырывается глухой, задушенный стон — прямо на зажатом во рту члене. Глаза неосознанно округляются, всё тело пробивает крупная, неуправляемая дрожь. — Ты тут горло рвёшь ради меня, а твой собственный член орёт в одиночестве, — вкрадчиво, с темной усмешкой роняет старший, глядя на него сверху вниз. — Исправь это. Сонхун физически не находит в себе сил не подчиниться. Его воля окончательно парализована этой грязной, удушающей доминантой. Одна его рука всё еще мертвой хваткой держит Хисына у основания, а вторая — спешно, спотыкаясь, тянется к замку собственных брюк. Дрожащими, непослушными пальцами он срывает молнию и торопливо достает себя наружу. Его плоть пульсирует — влажная, каменная, отчаянно жаждущая разрядки. — Дрочи. Хисын не просит и не предлагает. Он отдает жесткий, бескомпромиссный приказ. Его голос звучит тихо, интимно и темно, словно он касается Пака невидимыми пальцами прямо изнутри черепной коробки. Сонхун подчиняется, совершая первое движение ладонью. Медленно. С тяжелым, рваным надрывом. Каждое скольжение его руки по стволу подстраивается в сумасшедший такт его собственному иссушенному горлу, катящимся по щекам слезам напряжения и этому сладкому, ломающему гордость унижению. Он дрочит, стоя на коленях у чужих ног, со стоящим глубоко во рту чужим членом, с чужой подошвой, безжалостно вжимающей его пах, и с животным желанием, которое сейчас горит внутри него стократ сильнее, чем любой возможный стыд. А Хисын… Хисын возвышается над ним, как истинный правитель, забравший законный трофей. Он пристально, не мигая, созерцает, как этот холеный, высокомерный мальчик захлебывается его плотью, судорожно мастурбирует и извивается у его ног — и от этого зрелища его собственное возбуждение разгорается с новой, сокрушительной силой. Сонхуна бьет жестокий озноб. Его ладонь быстрее скользит по собственному члену — горячему, натянутому до предела, готовому вот-вот сорваться от малейшего трения. Вторая рука мертвой хваткой вцепилась в крепкое бедро Хисына, ища хоть какую-то опору. Его язык, его губы, его сжимающееся горло — всё сейчас занято одним человеком. Все органы чувств поглощены этим первобытным актом. Он сосет так исступленно, словно от этого зависит его способность дышать. Вязкая слюна пачкает подбородок, челюсть невыносимо ноет от растяжения, но он не смеет сделать ни шага назад. — Быстрее, — низко, гортанно рычит Хисын, сильнее запуская пальцы в его волосы. И в тот самый момент, когда Сонхун до упора вжимается носом в чужой лобок, со всей отчетливостью ощущая, как горячее, твердое мясо пульсирует у него на самом корне языка, — его сносит лавиной. Он кончает. Прямо в собственную ладонь, шумно, с хриплым, сорванным стоном, который частично гасится чужой плотью во рту. Тело Пака дугой выгибается вперед, судорожный вдох ломается на полпути, а глаза слепо закатываются. Ему даже не пришлось совершать больше ни одного движения рукой — финал наступил мгновенно. Хватило этой удушающей власти, сладкого подчинения и концентрированного вкуса Хисына на губах. Старший отчетливо слышит этот надломленный стон, видит финальную судорогу тела и физически ощущает, как мокрое горло Сонхуна рефлекторно сжимается вокруг ствола, совершая частые глотательные движения. Барьер окончательно падает. Контроль Хисына сгорает дотла. — Глотай, — процеживает он сквозь плотно сжатые зубы и весомо, жестко давит ладонью на затылок Пака, фиксируя его голову. Сонхун беспрекословно слушается, раскрывая горло навстречу неизбежному. Тело Хисына мощно, рвано дергается вперед несколько раз. Он кончает. Глубоко. Невыносимо горячо. Мощные, густые толчки бьют прямо вглубь, заполняя горло Пака до самых краев. Всё до единой капли выливается внутрь. Сонхун инстинктивно заходится в глухом кашле, едва не захлебываясь этой плотной, соленой жидкостью, но не делает ни единой попытки отстраниться или выплюнуть. Он хочет забрать этот триумф себе. До самого конца. И он получает его. Оба замирают в полумраке комнаты, тяжело ловя ртом воздух. Один — в сильном, послеоргазменном ознобе, продолжая стоять на коленях на холодном полу, со вкусом чужой спермы на языке. Второй — судорожно дыша над ним, с до сих пор подрагивающими пальцами, запутавшимися в темных прядях мальчишки. Воцарившееся молчание оказывается оглушающим. Плотным, осязаемым, наэлектризованным до предела и насквозь пропитанным густым запахом секса и чужой, безоговорочной победы. Хисын медленно, неохотно разжимает пальцы, выпуская его волосы. Его длинная ладонь скользит ниже, ложится на испачканный подбородок Сонхуна и с силой куртуазного палача приподнимает его лицо вверх. — Какой послушный, исполнительный ротик, — хрипло, утомленно роняет старший. Сонхун ничего не отвечает. У него просто нет сил на слова. Он лишь делает глубокий, свистящий вдох через рот, а затем — в упор ловит потемневший взгляд Хисына. И в эту секунду между ними словно с треском щелкает невидимый тумблер. Прежняя игра в отторжение окончательно мертва. Хисын резко, без малейшего предупреждения или вопроса дергает его за руку вверх, заставляя подняться с колен. В каждом его движении по-прежнему сквозит непоколебимая, абсолютная власть, не терпящая возражений. — Вставай. Он единым рывком разворачивает Сонхуна спиной к себе и, крепко удерживая за плечо, ведет через полумрак ложи, словно своего личного, завоеванного в бою трофея. Как дорогую, живую игрушку. Как высшую награду за проявленный контроль. Кровать в центре S-VIP-апартаментов была огромной, монументальной. Покрытая тяжелым черным шелком, с массивным кожаным изголовьем, она ждала их в полумраке, точно алтарь, приготовленный для древнего, темного ритуала. Хисын одним коротким, властным толчком опрокинул Сонхуна на матрас. Тот упал, раскинувшись среди шелковых складок, со смазанной спермой на губах и крупной, неуправляемой дрожью, бьющей в бедра. Кровать под ними будто затаила дыхание, когда Хисын навис сверху, подобно грозовой туче, которая не торопится разрушать город — только обещает скорую, сокрушительную бурю. Он не произносил ни слова. Длинные пальцы старшего грубо ухватились за края ворота рубашки Сонхуна. Тонкая ткань сопротивлялась — не от упрямства, а от предельного напряжения этого момента. Секунда — и с резким, сухим треском пуговицы полетели в стороны, со звоном ударяясь о паркет. Сонхун судорожно вздрогнул. От этого звука. От потемневшего, немигающего взгляда. От пронзительного холода широких ладоней, что безжалостно легли на его раскаленную кожу. Сам Хисын казался ледяным, хладнокровным, но его прикосновения обжигали Сонхуна сильнее открытого пламени. Старший медленно провел ладонями по его груди, точно изучая по карте каждую анатомическую линию, каждую предательскую дрожь и каждое мышечное напряжение, которое теперь поддавалось исключительно его тяжелому нажиму. И только после этого — наклонился. Губы Хисына жестко прижались к беззащитной шее. Влажный, глубокий поцелуй сменился медленным, дразнящим лизом от самой ключицы до мочки уха. В этом не было ласки — лишь намеренная, выверенная тактика хищника. Ли чертовски хорошо знал свое дело. Он знал, как подчистую сбивать чужое дыхание и доводить до судорог, даже не двигаясь ниже пояса. Пальцы старшего плавно скользнули вниз — туда, где брюки Сонхуна уже были расстегнуты. Он стянул их одним уверенным движением, точно законный трофей, и тонкое нижнее белье опало вместе с ними. Сонхун остался лежать полностью обнаженным, разгоряченным, со сбитым в груди дыханием и темным, липким страхом, который он отчаянно пытался задавить нарастающим возбуждением. Он сам согласился. Он сам этого хотел. Но когда Хисын протянул руку к прикроватной тумбочке, взял тюбик с любрикантом и открыл его с четким, сухим щелчком, все внутренности Сонхуна болезненно скрутило нервным спазмом. Он инстинктивно напрягся всем телом, будто плоть знала, чего именно так сильно боится разум. Хисын считал этот импульс мгновенно. Он не стал задавать лишних вопросов и тратить время на утешения. Просто сел ближе, фиксируя бедро младшего своей тяжелой ногой, а вторая его ладонь — обильно смазанная, прохладная — легла точно между поджатых ягодиц Сонхуна. Но вместо ожидаемого, болезненного давления последовала обманчивая ласка. Плавные, скользящие круговые движения пальцев ложились на кожу, точно тягучая, темная музыка, проникающая в самое нутро. Сонхун мертвой хваткой сжал скользкую черную простынь, до боли прикусывая изнутри собственную губу. Его жесткий, некогда гордый взгляд в одну секунду стал абсолютно беспомощным. Хисын снова наклонился к нему, перекрывая обзор, и впился в его губы поцелуем. Медленным, мокрым, обволакивающим. Словно стремился намертво заткнуть любой возможный голос тревоги этим концентрированным вкусом своей власти. Свободная рука Хисына скользнула вверх по торсу и накрыла грудь Пака. Подушечками пальцев он принялся грубовато, но точно играть с его соском, одновременно отвлекая сознание младшего и разжигая в нем новую волну похоти. Сонхун мелко, сокрушительно застонал прямо в этот поцелуй. Его губы беспомощно приоткрылись, язык дрогнул навстречу чужому, а между ягодиц… там, у самого входа в его новую, неизбежную зависимость, влажный палец Хисына продолжал свои неторопливые, растягивающие движения. — Дыши глубже, малыш, — порочно прошептал Хисын, едва отрываясь от его мокрых губ. В его зрачках отражалось полное, абсолютное торжество. — Я сделаю так, что ты больше никогда в своей жизни не захочешь быть сверху. Сонхун ничего не ответил. Да и не смог бы. Его глаза сделались влажными от запредельного жара, а пальцы сами собой медленно разжались, выпуская измятый шелк простыни. Хисын проявлял дьявольское, садистское терпение. Его пальцы продолжали медленно скользить по нежной коже — влажные, теплые, очерчивающие интимные круги, словно раз за разом задавали один и тот же безмолвный вопрос: Ты готов? Сонхун упорно молчал. Он лишь сильнее сжал зубы, так что челюсть свело от напряжения. Всё его лицо превратилось в застывшую маску, а потемневшие глаза были неотрывно устремлены вверх — в темный, глухой потолок апартаментов, словно там, в этой пустоте, можно было хоть на мгновение спрятаться от того сумасшествия, что прямо сейчас затапливало его изнутри. И тогда Хисын вошёл. Осторожно, сдерживая собственную рвущуюся наружу силу. Всего на дюйм. Плавно, весомо, сдержанно. Тело Сонхуна в ту же секунду отчаянно вздрогнуло — резко, мелко, почти испуганно, словно от сильного удара током. — А-а-а… — это был не крик, а надломленный, сдавленный стон, вырвавшийся из самой глубины груди. Это было слишком незнакомое, пугающее чувство. Из-за движений чужого пальца внутри Сонхун ощущал себя максимально странно, и это ощущение ему чертовски не нравилось. Оно ломало внутренний контроль, заставляя разум паниковать от непривычных ощущений. — Странно… очень… вытащи… — сказал Сонхун, пытаясь отстраниться на скользком шёлке. Нет, лучше он подрочит сам, вернув привычную власть над собственным телом, чем продолжит терпеть это чуждое и такое пугающее присутствие внутри. Хисын замер. Он не сделал больше ни одного движения вперед. Он остался внутри — ровно вполовину, давая чужим натянутым мышцам привыкнуть к объему, и принялся покрывать лицо Сонхуна поцелуями. Сначала его губы коснулись бледной щеки младшего — так мягко, почти невесомо, создавая безумный, разительный контраст с этим жгучим, бесцеремонным вторжением внизу. Затем Хисын переместился к острому подбородку, обволакивая кожу теплым дыханием. Это было похоже на немое извинение и одновременно — на властный приказ: Дыши. Его поцелуи спустились ниже, к напряженной шее, лениво и влажно собирая капли пота, унося вместе с ними это дикое первобытное сопротивление. Широкая, тяжелая ладонь Ли опустилась на подтянутый живот Сонхуна, чуть надавливая, помогая мышцам пресса расслабиться и выровнять рваный ритм вдохов. — Малыш. Всё хорошо, — чужой голос звучал тихо, гипнотически низко, вибрируя у самого уха. — Просто немного расслабься и доверься мне. Сонхун лихорадочно моргнул, его лоб блестел от выступившей испарины, пальцы мертвой хваткой вцепились в измятый черный шелк. Но вкрадчивая ласка сделала свое дело: дыхание Пака постепенно стало глубже и медленнее, а тело потеряло прежнюю мертвенную зажатость. И тогда… Хисын плавно, безжалостно продвинулся вперед, уходя на всю длину. И теперь его палец весь оказался внутри него. Сонхуна била крупная, непрекращающаяся дрожь. Длинные ноги были раскинуты по матрасу, грудь тяжело, рвано вздымалась, а на лице отражался целый спектр диких, скомканных, невыносимо живых эмоций, которые он больше не мог контролировать. — Тяжело?.. — едва слышно прошептал Хисын. Он медленно провел горячим языком по его щеке, забирая с кожи этот концентрированный вкус соли, чужой боли и плавящегося желания. Сонхун не нашел в себе сил ответить. Он лишь едва заметно, медленно кивнул. Тяжелые слезы напряжения не лились из глаз, но блестели на ресницах, отражая тусклый неоновый свет. Он не умолял остановиться. Его гордость была сломлена, и теперь он просто отчаянно пытался привыкнуть к этой новой реальности. И Хисын терпеливо ждал. Пребывая внутри него, полностью владея его телом, но не совершая фрикций. — Подожди еще совсем немного, малыш, и станет намного лучше, — тихо пообещал он, нежно целуя Сонхуна в подрагивающий висок. Воздух в S-VIP-апартаментах буквально дрожал от перенапряжения. Плотная, густая тишина между ними казалась почти осязаемой, насквозь пропитанной чужим потом, подкожными желаниями и лавиной невысказанных мыслей. Хисын не спешил. Он читал реакции тела Сонхуна так, словно был опытным, гениальным дирижёром, выдерживающим идеальную, многозначительную паузу в сложной музыкальной симфонии. Один палец. Медленно. Осторожно. До миллиметра точно. Движения Хисына внутри стали похожи на плавные, дразнящие ласки — он словно нащупывал нужные струны, подбирал идеальный ключ от той потаенной двери, за которой скрывалось настоящее, неопознанное существо Пак Сонхуна. И младший дрожал. Не от липкого страха — от изнуряющей, яростной борьбы с самим собой. Его густые ресницы подрагивали, губы были порочно приоткрыты. Он до хруста стиснул зубы, всеми силами пытаясь не позволить себе стонать, реагировать на эти движения, признавать тот позорный факт, что его собственное нутро уже вовсю откликается на это извращенное удовольствие. — Чёрт… — выдохнул Сонхун — низко, с глухим, болезненным надромом в голосе. Он искренне ненавидел себя за то, что вопреки всему начал чувствовать эту сладость. Хисын оставил этот выпад без комментариев. Он лишь наклонился еще ближе, собирая губами горячие капли пота с точеной линии подбородка Пака, шепча что-то неразборчивое прямо в его кожу — это были не членораздельные слова, а обжигающие прикосновения самого дыхания. И в этот самый миг — второй палец. Без малейшего предупреждения или подготовки. Глубоко. Целиком, разделяя плотные стенки. Сонхун судорожно взбросил бедра вверх, содрогаясь всем своим существом. — А-ах… — сорвалось с его губ вместе с остатками кислорода. Он не был готов к этому. Ни своим измученным телом, ни затуманенным разумом. Новое вторжение жгло, растягивало, буквально разрывало изнутри. В порыве отчаяния Сонхун мертвой хваткой вцепился в широкие плечи Хисына — ногтями, ладонями, впиваясь в крепкие мышцы старшего всем, чем только мог. Он не произнес ни единого «стоп», но и не просил «еще». Он просто держался за него, как за единственный спасательный круг посреди бушующего шторма. Хисын всё понял без слов. И снова в ход пошли спасительные, дурманящие поцелуи. Влажная щека. Шея. Горячий лоб. Влажный подбородок. Старший словно аккуратно собирал своими губами всю эту острую чужую боль, слой за слоем замещая её на совершенно новые, позорные ощущения — на слепое доверие, тотальную зависимость и сладкое осознание своей полной принадлежности этому человеку. Ли терпеливо выжидал. Он дал телу Пака пережить этот первый, режущий шок. Позволил времени сделать свою грязную работу. И когда судорожно сжатые пальцы Сонхуна на его плечах наконец немного обмякли, когда младший перестал оказывать мысленное сопротивление, Хисын начал плавно двигаться. Медленно. Изнутри. Тягуче, с нарастающим напором. И внутри Сонхуна что-то безвозвратно сдвинулось. Острый дискомфорт начал стремительно отступать, а на его место волной накатывало ошеломляющее осознание: это чужое присутствие внутри больше не казалось грубым насилием — оно превращалось в жизненную необходимость. Сонхун тихо застонал. Сначала — коротко, почти удивленно, не веря собственным ощущениям. Как это вообще возможно? Почему вдруг… почему ему становится так невыносимо приятно? В глубине души он уже отчаянно захотел большего, захотел, чтобы эти пальцы двигались быстрее, но его гордость по-прежнему держала оборону — он не просил и не признавался вслух. Вот только его податливое тело сдалось окончательно: бедра сами собой начали лениво подмахивать навстречу, а дыхание то и дело прерывалось, словно в каждом вдохе прятался новый, неоформленный стон. Хисын продолжал методично работать пальцами — глубже, точнее, ловя нарастающий ритм, по-прежнему не разрывая их мокрого поцелуя. Пак начал дышать так часто и глубоко, словно он тонул в этом черном шелке — и всем сердцем желал утонуть без остатка. — Умничка ты моя, — порочно прошептал Хисын ему прямо в ушную раковину, обжигая слух. Сонхун продолжал судорожно сжимать его плечи, будто только эти сильные руки до сих пор удерживали его в границах реальности. Под ним плавилось абсолютно всё: дорогие простыни, собственное рваное дыхание и последние пепельные остатки хваленой гордости. А внутри происходило мощное, глубокое, убийственно точное движение. Хисын двигался ритмично, с каждым разом увеличивая темп и глубину, словно целенаправленно искал заветный ключ к чужому телу. Ту самую сакральную точку, где удовольствие перестает быть просто физической реакцией, превращаясь в сокрушительное откровение. И вдруг… Прямой удар. Глубоко. Напрямую. В самую потаенную, чувствительную суть его существа. Сонхун вскрикнул — неосторожно, громко, во весь голос, начисто позабыв о стенах ложи. Чувство было такое, словно в его пах сокрушительной силой ударила полуночная молния. Его голова резко, до хруста в позвонках откинулась назад, грудная клетка выгнулась высокой дугой, а всё тело задрожало, как натянутый до предела боевой лук. Это не было просто приятным чувством — это было далеко за гранью человеческого понимания. Где-то на стыке безумной агонии и абсолютного, божественного восторга. Казалось, все его внутренности в одно мгновение вспыхнули ярким, неоновым пламенем. Хисын резко остановился, фиксируя пальцы в этой точке. Он замер сверху, пристально, с каким-то исследовательским экстазом запоминая каждую деталь этой чистой реакции: стекающую по подбородку слюну, судорожную дрожь в раскинутых ногах и этот дикий, лихорадочный блеск в широко распахнутых глазах Пака. — Нашёл, — сорвалось с губ Хисына низко, с хищной, торжествующей ухмылкой истинного победителя. Словно он только что взломал самый сложный, неприступный код в своей жизни. Сонхун судорожно, взахлёб глотнул ртом спёртый воздух ложи. Его искусанные губы крупно, неуправляемо дрожали. И всё, что он сумел из себя выдавить, всё, что смог прошептать — надломленно, почти жалобно, растеряв последние крупицы былой спеси: — Ещё… туда… Эти слова, вырванные из самой груди с таким нечеловеческим трудом, больше не были банальной просьбой. Это была чистая, обнажённая мольба. Самый настоящий приказ собственному рассудку и окончательное, бесповоротное признание того, что он больше физически не может и, главное, не хочет останавливаться. Он добровольно сдался этой лавине. Хисын не стал медлить ни секунды. Поймав этот импульс слома, он мгновенно вошёл в прежний безумный ритм, уходя на ту критическую глубину, где каждое точечное попадание отзывалось в теле Сонхуна мощным, парализующим ударом по оголённым нервам. Младший больше не сдерживал рвущихся наружу звуков. Громкие, рваные стоны нескончаемым потоком срывались с его губ, звучали глухо, утробно, то и дело захлёбываясь судорожным дыханием. Его глаза слепо закатились под веки, влажный рот оставался порочно приоткрыт, по бледной шее медленно катилась крупная капля пота, а в уголке губ поблескивал липкий след слюны. Сонхун был полностью, без остатка растворён во власти этих диких ощущений. Не конкретного человека — а именно самого этого первобытного, сносящего крышу процесса. В эту минуту он напрочь позабыл, кто он такой. Сколько ему лет. Чья кровь течёт в его венах и какое имя записано в его документах. Для него больше не существовало внешнего мира, не было прошлого и будущего — осталась лишь эта звенящая, пульсирующая точка в пространстве и животное, бьющееся в черепной коробке: Быстрее, сильнее, туда, не смей останавливаться. И Хисын с садистским удовольствием дал ему то, чего он так яростно требовал. Пак исступленно извивался на шёлковых простынях под чужими пальцами, до кровавых полумесяцев царапая и сжимая широкие плечи Хисына, словно эта хватка была единственным якорем, удерживающим его сознание от окончательного распада. Его грудная клетка ходила ходуном, из сорванного горла вырывалось хриплое, прерывистое: Я… сейчас…, а всё естество уже замерло на грани оглушительного, долгожданного, болезненно прекрасного финала… Но в самый пиковый момент пальцы старшего резко, без предупреждения исчезли. Пустота. — Ах… — Сонхун жалобно, разочарованно застонал, выгибая бёдра вверх. Внезапный вакуум внутри обожёг его рецепторы едва ли не сильнее любого, самого глубокого проникновения. Его затуманенный мозг отказывался понимать, как один и тот же человек может быть настолько изощрённо жестоким и одновременно с этим — настолько дьявольски желанным. Хисын неторопливо выпрямился, вальяжным жестом зачесал назад отросшие тёмные волосы и посмотрел вниз, словно великий скульптор, любующийся своим лучшим, лично сотворённым шедевром. На матрасе лежал влажный, разгорячённый, полностью растрёпанный мальчишка с сухими от жара губами и длинными ногами, которые всё ещё мелко подрагивали в томительном ожидании продолжения казней. Потемневший взгляд Ли медленно скользнул ниже. На то, как сильно вспухло и покраснело от его ласк сладкое, податливое отверстие, как медленно и судорожно сжимались мышцы кольца, словно злясь на эту внезапную пустоту и одиночество. Ткани пульсировали, манили к себе, будто беззвучно звали хозяина обратно. — Какая прелесть, — низко выдохнул Хисын, медленно облизывая пересохшие губы. Он наслаждался своим абсолютным триумфом, смаковал его каждой клеточкой тела, и это было видно невооружённым глазом. Он снова склонился к лицу Пака, едва не касаясь своими губами его пылающего рта. — Ещё слишком рано, малыш, — порочно прошептал он в самые губы, обжигая Сонхуна своим дыханием. — Ты кончишь не от моих пальцев, а от чего-то гораздо большего и внушительного. Старший отстранился и поднялся на ноги. Медленным, демонстративным движением он принялся расстегивать пуговицы на своей рубашке. Сонхун лежал, не в силах пошевелить и пальцем, его взгляд был затуманен истомой, но когда тёмная ткань начала плавно соскальзывать с широких плеч Хисына, он не смог заставить себя отвернуться. Пак неотрывно, с каким-то гипнотическим оцепенением следил за каждым изменением чужого силуэта. От потемневших глаз — к резко очерченным ключицам. От ключиц — к крепкой, рельефной груди. От груди — к кубикам идеального, напряжённого пресса. И там его блуждающий взгляд намертво остановился. — Даже тело красивое… бесишь… — измученно, почти без сил выдохнул Сонхун, утыкаясь лицом в подушку. Эта безупречность старшего откровенно злила его уязвимое эго. Хисын коротко усмехнулся. В этой усмешке не было злорадства — лишь железобетонная, абсолютная уверенность хищника, который точно знает: его хотят до безумия, до судорог в паху. — Хисын. Младший непонимающе повёл головой: — Что?.. — Моё имя, — вкрадчиво пояснил Ли, сбрасывая рубашку на пол. — Твоё любимое имя. То самое, которое ты будешь срывать себе горло и кричать, когда я буду трахать тебя до потери пульса. Сонхун судорожно закрыл глаза и до хруста в костях стиснул зубы. Если бы у него сейчас была хоть капля физических сил, он бы со всей дури ударил этого высокомерного ублюдка по лицу. Если бы его ноги слушались, он бы немедленно встал и пошёл прочь из этих проклятых апартаментов. Но вместо этого… вместо этого он оставался покорно лежать на животе и ждал. Ждал того самого, о чём ещё мгновение назад сам же слёзно умолял на коленях. Хисын медленно обхватил пальцами свой собственный член. Тот был каменным, тяжёлым, налитым тёмной кровью и предельно возбуждённым. Старший приблизился к кровати, навис сверху и горячей, влажной головкой плотно прижался к самому входу. Он не вошёл сразу. Лишь сильно надавил, обозначая своё скорое присутствие. Живое тепло, томительное ожидание и мощный разряд тока мгновенно прошили позвоночник Сонхуна от копчика до самого затылка. — Блядь… быстрее… — не выдержав этой пытки ожиданием, шумно выдохнул Сонхун, судорожно сглатывая скопившуюся слюну. — У тебя ещё остались силы, чтобы материться в моем присутствии? — тихо усмехнулся Хисын. И вошёл. Медленно, тягуче, но абсолютно безжалостно. Неотвратимо, словно мощный океанский прилив, сметающий любые искусственные дамбы. Внутри Сонхуна в ту же секунду всё натянулось и напряглось до своего абсолютного предела. Чужое тело, поддавшись глубинным первобытным инстинктам самосохранения, поначалу попыталось судорожно сжаться, вытолкнуть эту огромную, распирающую плоть наружу, но Хисын лишь сильнее, весомее надавил бедрами вперёд, уходя глубже и ни на мгновение не отрывая своего тяжёлого взгляда от лица младшего. — Чёрт… — сдавленно прошептал Хисын, чувствуя, насколько внутри Пака туго, жадно и невероятно горячо. Словно сам воздух вокруг них задрожал от этого тесного, болезненного соприкосновения. Старший на пару секунд полностью застыл внутри него, позволяя узким, испуганным мышцам Сонхуна немного привыкнуть к этому колоссальному объёму, а себе — сполна насладиться моментом. Сумасшедшая пульсация чужих стенок, ритмичные сжатия, влажный, обжигающий жар — всё это буквально обволакивало его ствол, принимало в себя, но далеко не без отчаянной внутренней борьбы. — Ты даже не представляешь… какой ты узкий, малыш… — хрипло, сорванным голосом выдохнул Ли. Он склонился к самому уху Сонхуна, позволяя своим губам лениво скользить по чувствительной коже. Сонхун мог только тяжело, надсадно дышать в ответ. Он физически не мог произнести ни слова — его рот был беспомощно приоткрыт, бледный лоб покрылся крупными каплями пота, а глаза были крепко зажмурены. Младший до каждого миллиметра ощущал, как эта чужая плоть беспощадно растягивает его изнутри, заполняет собой всё свободное пространство, как его собственное тело реагирует тихой паникой, а ум лихорадочно мечется между животным «хочу» и пугающим «слишком». Это было в разы больше того, чего он ожидал. Глубже. Больно. И… слишком, до умопомрачения приятно. Хисын совершил первое фрикционное движение. Сначала медленно, плавно, словно бережно приручал дикого, необъезженного зверя. Настоящей волной — назад, и с сильным напором вперёд, буквально выжигая нервную систему Сонхуна концентрированным теплом и первобытной силой. Широкие пальцы Хисына мертвой хваткой сжимали его обнажённые, гладкие бёдра, оставляя на коже багровые следы. Старший держал его так крепко, словно в его руках был не живой человек, а сам подчинившийся ему инстинкт. Каждое новое движение Хисына было осознанным, глубоко чувственным, похожим на тёмное искусство. Он досконально исследовал Сонхуна изнутри. Проваливался с каждым разом всё глубже, при этом чутко, снайперски отслеживая малейшую дрожь и каждый судорожный вздох под собой. Он воочию видел, как гордое тело Сонхуна шаг за шагом сдаётся на милость победителю. Как прежнее яростное сопротивление окончательно сменяется растерянным, жадным принятием. И этот факт окончательно сводил Хисына с ума, лишая остатков контроля. — Покричи для меня, малыш, — порочно прошептал он, ускоряя ход и не прерывая этого плотного движения бедер. Сонхун ничего не ответил. Да и что он мог сказать? В его потемневших глазах, на дне расширенных зрачков, сейчас безумным коктейлем мешались остатки чистой злости, дикое животное желание и тотальное, абсолютное подчинение. Он никогда не привык быть слабым. Не умел и ненавидел отдавать себя кому бы то ни было. И уж тем более — тому, кого изначально планировал трахнуть сам. Но в эту самую секунду, когда его нутро буквально полыхало пожаром, а бешеный пульс оглушительным молотом стучал в висках, Пак со всей отчётливостью осознал: слишком поздно. Все мосты сожжены. И теперь у него оставалось всего два пути — либо окончательно сломаться под этим напором, либо полностью принять правила чужой игры. И Хисын, словно сорвавшись с цепи, начал двигаться жёстче. Глубже. Мощнее. Напрямую, без пощады. Точно в простату — раз за разом, выбивая из Сонхуна остатки разума. Младший громко, хрипло вскрикнул во весь голос. Его длинные ноги судорожно задрожали, а из горла вырвался протяжный, вибрирующий стон, замерший на самой грани между диким отчаянием и запредельной, чистой эйфорией. — Х-хисын… — впервые за эту ночь. Сам. Добровольно. По имени. Старший резко наклонился ниже, грубо перехватил его ладонью за подбородок, силой вздёргивая лицо Пака вверх и заставляя его смотреть прямо в свои потемневшие, хищные глаза. — Вот так, — хрипло, с животным торжеством пророкотал Хисын, сильнее вжимаясь в него бедрами. — Хороший, послушный мальчик. Это имя, сорвавшееся с искусанных губ Сонхуна — хриплое, закинутое вместе с головой в тёмный потолок, произнесённое дрожащим, сорванным голосом, — больше не было просто набором букв. Это был ключ. Финальный, золотой ключ от всех замков, которые Пак так тщательно выстраивал годами вокруг своего эго. И Хисын понял это в ту же секунду. Словно услышал сухой щелчок открывшейся двери. Барьеры рухнули, и старший больше не собирался ждать. Не собирался щадить. Его бёдра примусом пришли в движение, развивая безумную, сокрушительную скорость. Каждое мощное вхождение было выверенным, точным, бьющим в самое беззащитное нутро. Ли досконально изучил эту карту за несколько минут: он знал, куда именно нужно бить, знал, как заставить холёное тело Сонхуна крупно дрожать, а остатки его надменной гордости — бесследно растворяться в душном воздухе VIP-ложи. Сонхун откровенно задыхался. Его голова лихорадочно моталась по измятой шелковой подушке, пальцы слепо цеплялись за широкие плечи Хисына, за воздух, за ускользающую реальность. Он тонул. Младший больше физически не мог сдерживать рвущиеся наружу звуки. Его стоны изменились — в них не осталось и капли прежнего жеманства или удивления, они стали сламывающими, надрывными, кричащими о полном поражении. — Хи…сын… — судорожный выдох на грани хрипа. И тут же — новый, безжалостный толчок, пускающий жгучую молнию снизу вверх, прямо по позвоночнику до самого темени. — С-слишком… блядь, быстро… ах! Хисын резко нагнулся ниже, до предела сокращая расстояние, и плотно прижал свой влажный лоб к его лбу. Старший всем своим существом чувствовал, как Сонхун под ним в эту минуту буквально горит, плавится заживо. Изнутри Пака обволакивало невыносимо влажным, тугим, пульсирующим жаром, который едва ли не зажимал ствол в тиски. — Ты так мило, так грязно стонешь, малыш, — прохрипел Хисын прямо ему в губы, сбивая чужое дыхание своим. Он продолжал вбиваться глубже, весомее, словно грубыми ударами выдалбливал свой вечный путь не только в этом податливом теле, но и в самой его памяти. Оставлял след, который Пак не сможет смыть ни одним гелем для душа. Неизгладимый. Клеймо хозяина. Сонхун больше не думал. Его раскалённый мозг отключился, уступая место чистой биологии. Тело откликалось само, ведомое одними инстинктами: мышцы судорожно сжимались, бёдра подрагивали, а в грудной клетке нарастал оглушительный, бешеный гром сердца. Его трясло как в лихорадке. Ноги были раздвинуты гораздо шире, чем когда-либо позволяла холёная гордость. Спина выгнута безумной дугой, тёмные волосы спутаны, а из приоткрытого рта один за другим вырывались рваные стоны и высокие крики, похожие на безумные проклятия этому сладкому, порочному аду. А Хисын двигался сверху, как неуправляемый ураган. Безжалостно. Не сбиваясь с заданного сумасшедшего темпа. Не прощая ни единой слабости. Каждый новый толчок приходился в самое нутро, в самую чувствительную, слабую и болезненно-сладкую точку простаты. Он плотно, всем весом прижался к нему, намертво придавив его бёдра своими, словно стремился заживо вбить Пака в этот матрас, присвоить себе и забрать навсегда. И вдруг… В тот самый миг, когда их рваное дыхание окончательно сбилось в один общий, раскалённый поток, когда их тела запылали одной сумасшедшей температурой, а дрожащие, затуманенные взгляды всё ещё отчаянно искали друг друга в полумраке комнаты, — это случилось. Натянутая до предела струна лопнула. — Хисын… — выдох, превратившийся в едва различимый шёпот. — Я… я… сейчас… И в этот же момент Хисын тоже почувствовал, как внутри него всё стремительно срывается с тормозов. Кольцо мышц Сонхуна судорожно сжалось вокруг него в финальном спазме, утягивая за собой. Тьма перед глазами, мощное давление в паху и — оглушительный выстрел. Старший кончил первым. Глубоко, до самого последнего миллиметра, до изнеможения вжимаясь бедрами в Пака. Внутри Сонхуна обожгло мощной, густой волной невероятно горячего семени, которое тут же разлилось по его органам, заставляя рецепторы буквально сойти с ума. И это стало окончательным, сокрушительным триггером. Сонхун громко, истошно завопил, словно ему живьем выстрелили прямо в сердце. Его спина судорожно выгнулась струной, пальцы ног свело судорогой, и из его натянутого, подрагивающего члена плотными, частыми толчками брызнуло наружу — горячо, много, докатываясь крупными каплями прямо по блестящему от пота животу. Он кончил. Впервые в своей жизни вот так. Абсолютно не касаясь себя руками. Исключительно от чужой силы, от чужого веса и этой удушающей власти над собой. Несколько минут в комнате слышалось лишь два рваных, загнанных всхлипа. Хисын не шевелился. Он так и остался лежать всем телом на Сонхуне, пребывая глубоко внутри него, пока измученные стенки младшего всё ещё слабо, рефлекторно пульсировали, лениво сжимаясь вокруг опадающей плоти. В груди Сонхуна всё ещё что-то глухо рвалось, в иссушенном горле стоял беззвучный ком, а затуманенный взгляд слепо плыл по тёмному потолку. Он был полностью опустошён. Хисын приподнялся на локтях, тяжело, шумно дыша, и аккуратно убрал прилипшую прядь волос с мокрого лба Пака. А затем — медленно, почти ласково поцеловал его в подрагивающий висок. В его глазах снова вспыхнул тот самый, неуправляемый огонёк азарта. Ли порочно ухмыльнулся, глядя на податливое, распластанное под ним тело: — Ну что, малыш… Второй раунд?