Калейдоскоп из кровавых роз

Пролог

Говорят, что когда-то на краю небес, где кончается свет и начинается тишина, один ангел впервые заплакал. Он смотрел вниз, на землю, и видел, как сердца людей черствеют от боли, как любовь теряется в спешке, а мечты гаснут, не дожив до рассвета. И от этой печали с его глаз скатились слезы — чистые, как хрусталь, и светлые, как лунный луч. Они медленно скатывались по белоснежным щекам на землю, одна за другой, и каждая слеза касалась почвы не как капля воды, а как благословение. Там, где упала первая, вырос цветок, такой нежный и лилейный, какой не видели ни в одном саду. Его лепестки были как крылья, а цветочный аромат — как лёгкое дыхание утешения. Так появились белые розы, рожденные из боли, но несущие надежду. Они стали знаком того, что даже небеса скорбят о земле, но не оставляют её без красоты. Тем самым ангелом была Астрея, чье имя трактуется как «дочь звезд». Она была самой яркой звездой на небесах, излюбленной дочерью самого Шепфы. Она дарила людям и небожителям добро, несла в этот мир вечный свет совести и нравственности. Вслед за белыми розами на землю ступила и Астрея. Под видом простого человека ангел спустилась на землю для помощи людям, потерявшим свой ориентир в жизни. Она была путеводной звездой, своим светом она спасала души людей, доставая их из мрака. Внешность ее была и вправду божественной. Её кожа — светлая и сияющая, как будто светится изнутри мягким лунным светом, гладкая, безупречная, словно фарфор. Лицо было наделено тонкими и утонченными чертами. Глаза — большие, глубокие и спокойные, будто отражают небо или чистую воду; их цвет небесно-голубой. В них искрились яркие блики. Взгляд — тёплый, ласковый, почти безмятежный, в нём нет осуждения, только понимание. Брови тонкие, аккуратные, плавной формы, подчёркивающие нежность выражения лица. Губы — мягкие, естественно розовые, с лёгкой, едва заметной улыбкой, будто она всегда готова утешить и поддержать. Волосы — длинные, струящиеся, словно шёлк, светлые: платиново-русые, с серебристым отливом, слегка вьющиеся, как будто раздуваемые лёгким ветром. В движениях — особенная лёгкость и плавность, она словно скользит, а не идёт, и кажется, будто её не касается земная пыль. Одета Астрея была в легкое белое одеяние, которое было словно соткано из облаков или утреннего тумана. Всё в ней говорит о тишине, спокойствии и доброте. Любовь обманчива: – Какой чудесный день! Благодарю Шепфу за столь прекрасное украшение для человеческого мира, — с восхищением произнесла Астрея, как только первые лучи утреннего солнца коснулись ее прикрытых век. Приговаривая в слух свои планы, чтобы ощутить их важность, девушка делала шаги вперёд к грядущему дню: – Итак, сегодня у нас намечается поездка в церковь «Огненного завета», там меня уже ждут крошки-сироты. Каждый раз, когда у Астреи намечалась поездка с целью помощи людям, ее сердце переполнялось счастьем и приятным волнением. Это было делом ее жизни – помощь, главное счастье в ее жизни. Впрочем, Астрея по-особенному любила детей, да и сама не была бы против иметь своих. Их детская искренность давала ангелу стимул творить добро дальше, ведь видеть искреннюю реакцию и благодарность — это лучшая плата за ее работу. Как обычно Астрея несла с собой корзину белоснежных неувядающих роз, которые позднее раздавала всем, кому помогала. Это был символ подаренного шанса на лучшую жизнь. И выбор только в руках человека: сделать все, чтобы роза и дальше благоухала и даровала благословение, либо же дать ей завянуть, так и не принеся радость. По приезду к церкви у входа ангел заметила некоего мужчину. Он высокий, почти по-зловещему статный. У него характерные движения хищника, знающего свою силу и не спешащего её показывать. Его лицо словно выточено из камня — резкие, угловатые черты, скулы острые, как лезвия, и подбородок, будто высеченный ударами молота. Кожа бледная, с едва уловимым сероватым оттенком, придающим ему болезненно-холодный вид, словно он давно разучился чувствовать тепло. Глаза — тёмные, почти чёрные, с угольно-алым отблеском в глубине зрачков. Во взгляде сквозит насмешка и вечная усталость — казалось, он видел слишком многое, и ничто уже не может его удивить или потрясти. Брови изломаны, как будто нарочито подчёркивают его жестокое выражение. Уголки губ чуть приподняты в неестественной полуулыбке, холодной, без намёка на радость. – Здравствуйте, – возгласил мужчина. Его голос был низким, будто отзывающийся эхом из подземелья, тягучий и вкрадчивый, как яд. Он не просто человек — он ощущается как нечто иное, чуждое, затянутое в чёрную ткань, обволакивающее мраком пространство вокруг себя. Кажется, стоит ему пройти, и воздух становится гуще, тени — длиннее, а тревожное предчувствие проникает в кости. С одной стороны, он нагнетал зловещую пелену, но с другой — чертовски привлекал. Девушка переменилась в лице, прежде радостный взгляд теперь был полон настороженности и даже опаски. Она решилась взглянуть прямо в глаза незнакомого мужчины. В его взгляде полыхал огонь. Мужчина ответил коротким взглядом, и у них с Астреей образовался мимолётный зрительный контакт. Казалось, свет глаз Астреи смешался с тьмой глаз незнакомца. Незнакомец решил прервать, нависшую тишину. – Мое имя Лючио Риманез, я князь земель королевства «N», — снисходительно произнес мужчина. На его лице промелькнула легкая улыбка. – В наших землях довольно часто говорили о вас, предполагаю, вы и есть та самая Астрея? – Все так, господин, что же вас привело в эти края? – настороженно спросила ангел. – Хотел своими глазами поглядеть на то, как вы творите чудеса. Знаете, своими поступками вы меня очень вдохновили, захотелось даже вам помочь, всем, чем смогу, – сказал Лючио, смотря на девушку сверху вниз и поправляя ворот рубашки. – Сердечно благодарю за помощь и проявленную доброту. Признаюсь честно, ранее о вас я не слышала, – сказала Астрея. Девушке показалось, что первое впечатление будет обманчиво, ведь пока Лючио проявляет себя очень даже достойно, но в душе колыхалось беспокойство. – О, мы обязательно познакомимся в процессе работы, – произнес Риманез. Он продолжал улыбаться, но Астрее не становилось легче от еле уловимой теплоты в его взгляде и ухмылки. – Сегодня, помимо сироток, вас также ждет старая бабушка, которая уже лежит при смерти. Всю свою жизнь она посвятила служению богу и, подобно вам, по возможности всегда помогала людям, нуждающимся в помощи. Она просила вас явиться и облегчить её душу. Она искренне верит, что благодаря вам и вашим наставлениям она сможет обрести покой на том свете. – Что же, раз так, немедленно приступим к работе, господин Риманез. – Не стоит, многоуважаемая Астрея, для вас просто Лючио, я не делал ничего такого, чтобы вы обращались ко мне столь уважительно. – Условились, Лючио, – с расслабленной улыбкой прошептала Астрея. – Не будем медлить, пройдем сначала к старой мисс. Как воспитанный мужчина, князь Риманез отворил деревянную дверь, пропуская вперед даму. – Благодарю, – не скрывая восхищения, сказала Астрея. Молодые люди немедля прошли в церковную комнату, где покоилась бабушка. Она лежит тихо, почти невесомо, словно её тело уже наполовину растворилось в том мире, куда она уходит. Кожа — тонкая, как пергамент, натянутая на острые кости, с голубыми прожилками, которые пульсируют слабо, как угасающий свет свечи. Лицо — карта прожитых лет: глубокие морщины у глаз, как следы частого смеха и ещё более частых слёз, морщины на лбу — шрамы дум, тревог и молитв. Глаза её полуприкрыты, мутные, с тусклым блеском — не то слёзы, не то отражение последних воспоминаний. Она будто уже не здесь: взгляд скользит сквозь стены, сквозь людей, устремлён в глубину, где её кто-то ждёт. Дыхание прерывистое, сухое, как шелест старых страниц. Руки дрожат, но они всё ещё тянутся — к кому-то, к чему-то, к жизни, может быть, к внукам, которых она когда-то укачивала, или к тем, кого давно нет рядом. На груди выцветший крестик, изношенный, как и она, словно впитал в себя все её молитвы, всю боль, всю надежду. В комнате стоит запах лекарств, пыли и чего-то ещё — того едва уловимого аромата, что появляется рядом со смертью: не гниения, а завершения. Она не говорит, но её губы слегка шевелятся — шепчет имена или слова, понятные только ей. В этот момент она не кажется слабой — напротив, в её тишине есть сила, как в умирающем костре, который всё ещё даёт тепло. И пусть жизнь уходит, она уходит с достоинством — как та, кто прожила не зря. – А… а… ст… ре… кхе-кхе, – еле как смогла пробормотать пожилая женщина. – Не напрягайтесь, я здесь, – склонившись над кроватью, лучезарно прошептала ангел. Достав из корзины белую розу, девушка вложила ее в руки бабушке, приговаривая: – Судьбы сотканы из удивительных нитей, и сколько бы жизнь ни путала их, после тысячи неудачных попыток потерянные души найдут своих. Всю жизнь вы наставляли людей, были для них путеводной звездой. Вы тот человек, который был готов пожертвовать собой ради других. Ваша душа обретёт покой, вы обязательно воссоединитесь со своими близкими и дорогими людьми в лучшем мире. Когда ангел закончила речь, в комнате повисла тишина. Присутствовавшие в комнате пастор и Риманез были впечатлены речью, боясь внести изменения в проповедь Астреи. Девушка молча вышла из комнаты, увлекая за собой мужчин. – Я впечатлен, признаться, я скептически относился к этому деянию, но... это невероятно, – воодушевленно сказал князь Риманез. – Благодарю, – коротко ответила Астрея, отметая все предыдущие мысли о настороженности по отношению к мужчине. – Не будем медлить, нас ждут дети. — После сказанного девушка повернулась к Лючио, в ее глазах было видно тепло и даже восхищение. Риманез ей явно импонировал. Не останавливаясь ни на миг, ангел побежала к детям, пастор и Риманез не успевали за девушкой. Войдя в темное помещение, Астрея осветила зал своим светом. Подобно луне в темную ночь, она снизошла к осиротевшим детям. – Здравствуйте, милые, – нежно произнесла ангел. – Здрав-ствуй-те! – хором прокричали дети. – Готовы послушать сказку? Садитесь возле меня в круг. Дети послушно окружили Астрею. – Жила-была девочка по имени Лила, в маленькой деревушке, где каждое утро начиналось с песен птиц, а каждый вечер — с рассказов под звёздами. Но однажды солнце перестало вставать. Мир окутал серый туман, и люди стали забывать, как смеяться. Цветы закрылись, ручейки замолкли, а в глазах взрослых поселилась тревога. Но Лила была не такая, как все. У неё было сердце, которое светилось — не видно снаружи, но ярко внутри. Её бабушка говорила: “Когда станет темно — зажги свет изнутри”. И Лила решила: раз солнце не может прийти, она сама понесёт его свет. Она сшила себе плащ из кусочков того, что было в доме: жёлтой ленты от первого подарка, голубой платок, что раньше носила мама, красной пуговицы из бабушкиного альбома. Каждый лоскут хранил тепло любви и добра. Надев плащ, Лила вышла в туман и начала петь. Голос был тонкий, но искренний, и туман вокруг нее начал расступаться. Один за другим просыпались цветы, дети выбегали из домов, зажигая фонарики, и шаг за шагом деревня становилась светлее. Слух о ней разнёсся по всей стране. К Лиле приходили те, кто потерял надежду, и она делилась с ними светом — не волшебством, а верой, что даже один человек может вернуть весну. И когда, наконец, солнце снова взошло над землёй, оно увидело: люди уже научились светить сами. И с тех пор во всех домах вешают крошечный фонарик, чтобы напоминать: светлое будущее не приходит само, его несут в себе те, кто верит. Ангел спокойно опустила руки, которыми до этого слабо жестикулировала во время рассказа. – Я знаю, вы, детки, послушные, именно с вас начинается ваше светлое будущее, – нежно шептала Астрея. – А теперь становитесь в ряд, я вам раздам белые розы, их судьба — в ваших руках. Только вам решать, завянут ли они или будут благоухать, неся радость и счастье. Раздав цветы, Астрея попрощалась с детьми и поспешила к выходу из церкви. Ее долг был исполнен. Девушка решила пройтись по церковному саду, который принято было называть «райским». Пройдя в часть сада, где благоухали различные цветы, девушка почувствовала, как чья-то теплая рука легла на ее хрупкое женское плечо. – Не против, если я составлю вам компанию? – раздался за спиной знакомый голос. Обернувшись, Астрея узнала Риманеза. – Конечно, пройдемте, – с некой любовью сказала Астрея. Да, вам не показалось, с любовью. Про себя Астрея размышляла: «Я увидела его — и мир словно сбился с ритма, на долю секунды перестал дышать. Всё вокруг стало мягче, тише, как будто кто-то убавил громкость реальности, чтобы я могла лучше услышать биение собственного сердца. Он насторожил меня, но вместе с тем как-то неестественно приворожил. Он не сделал ничего особенного — просто стоял, повернув голову, чуть нахмурившись, задумчивый, и в этом молчании было что-то такое... знакомое. Как будто я знала его в другой жизни, как будто он пришёл из сна, который я давно забыла, но хранила внутри ощущение от него. Его глаза — нет, не цвет, не форма, а то, как они смотрели. Не на меня даже, а в этот мир, будто в нём было что-то, за что стоит бороться. Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло — лёгкое, хрупкое, как лепесток, упавший на воду. Всё, что было до этой встречи, померкло. В глазах будто пылал тот огонь, что был в его взгляде при нашей встрече. Я не была знакома с его характером, не знала, что он любит, как смеётся, чего боится. Но в тот первый взгляд — короткий, случайный, почти неуловимый — я вдруг увидела всю вселенную возможностей. Это было не про логику, не про решение. Это было чувство. Тёплое, острое, живое. Влюблённость. С первого взгляда. Как внезапная весна.» – Признаюсь, Астрея, вы меня поразили. Ваша ангельская внешность так идеально гармонирует с вашими действиями. Вы словно с небес снизошли для излечения человеческих душ. – Я уже не знаю, как вас благодарить, вы меня смущаете, – сказала девушка, поглаживая своё одеяние. Ее фарфоровые щеки залились розовым румянцем. – Я вас должен благодарить, и, к слову, у меня есть для вас небольшой подарок. Это калейдоскоп. Поднесите его к глазу и прокрутите. – Вы так добры ко мне, еще раз огромное спасибо. На лице Астреи возникла детская улыбка, ей не терпелось рассмотреть узоры, что были внутри калейдоскопа. Поднеся калейдоскоп к глазу, она заглянула в него, просто повернув его из любопытства — и вдруг замерла. Мир внутри вспыхнул сотней отражений, и среди них — они: красно-белые розы, словно вспыхнувшие от света. Они не были настоящими, но казались живыми — каждый лепесток дрожал в стеклянной глубине, будто дыхание весны поймали в узоре. Красный переливался, как закат в хрустале, белый сиял чистотой, почти слепящей, и вместе они кружились в бесконечном танце, меняясь с каждым поворотом. Она смотрела, затаив дыхание, будто боялась спугнуть это волшебство. В этих розах было что-то большее, чем просто цветы, как будто калейдоскоп открыл ей не игрушечный узор, а маленький портал в мир, где красота живёт в движении, в свете, в мгновении. И в этом хаосе симметрии, в хрупком танце стекла и цвета, она вдруг почувствовала что-то важное. Как будто внутри неё тоже раскрылись лепестки. – По вашему выражению лица, могу предположить, что мой скромный дар пришелся вам по душе, – не скрывая улыбки, сказал Лючио. – Это волшебно, не могу нарадоваться. Это один из лучших подарков, что мне даровали. Она с трудом смогла оторвать взгляд от красоты за стеклом. – Позвольте... – робко сказала Астрея. Ангел приблизилась медленно, будто время для неё текло иначе — мягко, плавно, как ветер, касающийся воды. В её взгляде не было спешки, только тихая уверенность, будто этот миг уже давно жил в её сердце и теперь просто настал. Она не говорила, и не нужно было слов. Всё сказали её глаза: тёплые, глубокие, с той самой искрой, в которой сгорают сомнения. Ее холодные, словно лед, губы коснулись жарких губ Лючио. Казалось, сейчас с их губ пойдет пар, как при смешении горячей и холодной воды. Когда она даровала поцелуй, это не было жестом, это было прикосновением души. Легко, почти невесомо, как будто губы её были сотканы из воздуха, из затаённой нежности, которую она берегла до этого момента. Это был не поцелуй страсти, это был поцелуй доверия. Покой и сила. Словно она открыла дверь в тишину, где можно было просто быть рядом, без масок, без боли. И всё вокруг, казалось, затаило дыхание вместе с ним. Потому что такой поцелуй не ищет, он даётся. Не требует, он прощает. Не обжигает, он согревает. И Риманез уже никогда не забудет, как это: быть частью прикосновения, в котором спрятан глубокий смысл. – Благодарю вас еще раз, господин Риманез, – кротко сказала Астрея, пряча взгляд и поспешила скрыться, ей было невероятно стыдно. Придя домой, Астрея долго пыталась прийти в себя. Что это было... это такой внезапный порыв любви... Несомненно, Астрея отдавала отчет своим действиям, но было такое ощущение, будто нечто инородное двигало ей. Ее разум будто был окутан пеленой дурмана. Астрею сильно клонило ко сну, но перед тем как лечь в кровать, девушка решила причесать волосы перед зеркалом. Сев за маленький столик, девушка почувствовала чье-то присутствие, но комната была абсолютно пуста. Вдруг свечи, озарявшие комнату Астреи, начали дрожать. По стенам бегала тень, которая в завершении своего маршрута прошлась холодом по спине Астреи. Девушка от смятения просто замерла в ожидании, что же будет дальше. За её спиной, в глубине зеркала, медленно проявился силуэт. Высокий, вытянутый, как тень, забывшая своё тело. Он был не чётким, как будто вырезан из тумана, но в его лице угадывались человеческие черты — измождённые, бледные, почти прозрачные. Глаза... глаза не смотрели на неё напрямую, а как бы сквозь, глубже, дальше, будто искали ту часть её, которую сама она ещё не знала. Его губы не двигались, но в голове зазвучал шёпот — не голос, а ощущение смысла, будто память говорила с ней изнутри: «Мир жесток, а ты слишком наивна. Когда светлое примет тёмное, небо не расколется сразу, и земля не дрогнет в тот же миг — всё начнётся тихо. Обманчиво спокойно. Не с криков, а с тишины. Не с падения звёзд, а с первого момента слабости. Свет устанет бороться. Вечно отвергая тьму, он истончится, как ткань, что слишком долго держала натяжение. И однажды он откроет ей дверь. Не из силы, а из усталости. “Ты тоже часть меня,” — скажет он, и в этих словах будет не великодушие, а обречённость. Тьма не сомневалась, что этот момент настанет. Она ждала. Не наступала, не кричала, просто наблюдала, как свет гниёт изнутри под грузом сострадания. Она войдёт в него медленно, с холодной нежностью, как змея в раскрытые ладони. Она не сопротивляется. Она проникает. И внутри света начнёт разрастаться тень, не пугающая, притягательная. Мягкая, как пепел. И в тот момент, когда свет и тьма сольются, слияния не произойдёт — произойдёт растворение. Свет перестанет быть светом, утратит свой пульс, своё назначение. Он не станет глубже, он исчезнет. И тогда придёт тишина. Люди, веками жившие между добром и злом, потеряют ориентиры. Мир сотрётся до серого, потом до чёрного. Земля остановится, как сломанные часы. Солнце больше не взойдёт не потому, что умерло, а потому что больше не нужно. Свет, что должен был быть вечным маяком, стал угольком в чёрной воде. Это не будет апокалипсис с громом и огнём. Это будет затухание всего: Памяти, Имён, Времени. И когда всё станет окончательно тёмным, наступит не покой, а вечная пустота. Не жизнь после жизни, не новая эра, а конец. Простой, холодный и абсолютный. "Твой сын станет началом конца".» Видение рассеялось, и Астрея будто смогла заново дышать. Жадно глотая воздух, девушка пыталась проанализировать сказанное, однако так и не смогла найти в себе силы обдумать слова призрака. Она прямо со стула погрузилась в долгий и глубокий сон. Быстро и скоротечно прошло 6 месяцев. Сон длился полгода — не мгновение, не блаженный провал, а настоящий, тяжёлый, бесконечный сон, в котором время растекалось, как густой мёд в морозной темноте. Снаружи проходили дни, менялись времена года, таяли снега, распускались листья, пели птицы, умирали листья снова, а внутри неё всё было тишиной. Этот сон не был чёрной пустотой. Он был как глубокое, вязкое море без дна. В нём был образ младенца, один в один похожего на Риманеза. Один и тот же сон посещал её каждый день. Голову младенца обременяли тяжёлые рога, а в руках покоился трезубец. Один его смех способен превратить любого, даже самого сильного человека, в каменную статую. Время внутри сна не шло линейно — оно изгибалось, завивалось в спирали. Она не знала, спит или умерла. В этом сне не было боли, но и не было радости. Всё было как вода: тёплая, ровная, без конца и начала. Мысли её стали тише. Желания исчезли. Осталась только странная, глубокая сосредоточенность на чём-то, что она не могла объяснить. Словно душа её отдыхала от всего — от тела, от мира, от самой себя. Когда, спустя шесть месяцев, она открыла глаза, всё показалось ей неестественно резким. Свет ударил прямо в глаза, Астрея сощурилась и почувствовала какую-то тяжесть в области живота. Посмотрев на живот, Астрея заметила, как он заметно округлился. Она не придала этому значения, ей казалось, это всё ещё сон. Девушке очень хотелось умыться, но она не могла встать на ноги, за то время, что она спала, казалось, она разучилась ходить. Астрея приняла решение доползти до ванной. Медленно, но верно оказавшись у зеркала, девушка еле как поднялась к нему. И тут вместе с осознанием пришёл ужас и душераздирающий крик. — Ах, что это?! — с ужасом прокричала Астрея. Она была беременна... От кого? Почему?Ведь она была совсем невинна. Адреналиновый удар дал ей возможность ходить. Обойдя весь дом, она искала лишь один предмет — чёртов калейдоскоп. Но его нигде не было, он пропал. На его месте было лишь письмо: “По пробуждению ты неприятно удивишься. Сожалею сообщить, но ты стала пешкой в игре Шепфы и Шепфамалума. Наивная, добрая, ты создана явно не для мира людей. Ты готова любить этот мир, но, увы, не все принимают эту любовь. Так вот, совет: научись ненавидеть. Сейчас под своим сердцем ты носишь чистое зло. Мой сын обрёчет тебя на вечные муки, а сам он станет самим воплощением зла. Мне интересно одно: после того как я тебе рассказал о тьме, из которой я соткан, ты продолжишь смотреть на меня и нашего сына как на солнце? Да, моё имя не Лючио Риманез, я Зверь, самое настоящее зло... Наивная бессмертная”. Эти слова ударили, как колокол, прямо в голову. Астрее хотелось плакать и кричать. Не медля ни секунды, ангел в ночи побежала в церковь. Её белоснежное одеяние было всё в крови, а свет, что исходил от неё, вовсе погас. Астрея бежала по пыльной дороге к церкви — босая, живот неистово тянуло, из неё ручьём лилась кровь. Над головой висело низкое небо, и церковные колокола, казалось, звонили не в благословение, а в предостережение. С каждым её шагом становилось всё тише — будто сам воздух затаил дыхание. Люди начали выходить из церкви. Кто-то просто смотрел, кто-то отступал за спины других. Но в их глазах не было сочувствия — только страх, ярость и ненависть, долго копившаяся и теперь ищущая выход. – Монстр! – выкрикнул первый житель церкви. – Ведьма! – истерично прокричал другой. – Прочь из церкви! Ты проклятая! – донеслось из толпы. Она остановилась у подножия церковных ступеней, а люди уже окружили её, как стая ворон, почуявших слабость. Камень ударил в землю рядом с её ногой, второй — в плечо, оставив тёмный след на блёклой ткани. Кто-то плевал, кто-то смеялся истерично, словно боялся, что если не будет смеяться — сам поверит, что перед ним не чудовище, а человек. В хрупкую беременную девушку летели тяжёлые предметы и не менее тяжёлые оскорбления. Астрея не плакала, не кричала, только смотрела — тихо, прямо, и от этого толпа злилась ещё больше, потому что в её взгляде не было страха. Там была жалость. Она была путеводной звездой, помогала людям, и в итоге они готовы были её убить. Не сдержавшись, девушка упала на колени. – Я не сделала вам ничего плохого, за что вы со мной так поступаете? Разве вы не молитесь богу? Разве вы не читаете священные проповеди? Кто-то бросил её имя, как проклятие: – Астрея! Ты принесла беду! Ты — знамение конца! У тебя нет права с нами разговаривать, проклятая! Тебе уготована смерть! Один из мальчишек — с камнем в руке — подошёл ближе, но, встретившись с её глазами, вдруг замер. Что он увидел в них — было известно только ему. Он выронил камень. Но толпа уже не остановилась. И в этот момент церковные двери навсегда закрылись для Астреи. Мир не создан быть справедливым — он лишь зеркало того, как легко человек отворачивается, когда ближний становится неудобным. Забыв обо всём, что делала Астрея, люди готовы были её уничтожить. Прежде сияющая словно Полярная звезда девушка погасла, словно спичка.