Слава императору

      — Следующий участник, — многократно усиленным поднесённым ко рту устройством голосом объявил глашатай, — Фейд-Раута Харконнен, племянник высокочтимого барона Владимира и на-барон Гиди Прайм!       С трибун послышались аплодисменты. Достаточно громкие, чтобы заставить Фейда самодовольно улыбнуться.       Лучше бы, конечно, это был поединок на арене. Они ему привычнее. Но дядюшка твердит о дипломатии, о необходимости принимать участие в различных мероприятиях, заручаться любовью и поддержкой не только тех, кому нравится лицезреть кровавые бои…       Чтоб он сдох, проклятый дядюшка. А ведь не сдохнет, проживёт ещё долго — благодаря спайсу и своим врачам… а врачей он выбирает самых лучших, ещё и таких, которые умудряются быть ему верны…       Фейд вышел вперёд, с достойным зависти изяществом поклонился — аплодисменты стали ещё громче — и отступил в сторону. Что ж, как бы он ни относился к дяде-барону, а в вопросах дипломатии тот может обучить многому — не меньшему, чем в вопросах коварства и предательства. А стало быть, лучше внимать всем его наставлениям.       В богато украшенном зале заиграла музыка. Нежный перезвон колокольчиков, журчание мелодии…       Двери распахнулись. Извиваясь в танце, на середину зала блестящей переливчатой змейкой скользнула вереница девушек в многоцветных полупрозрачных нарядах. Фейд снова позволил себе гордую улыбку — наложницы из его гарема были бесспорно достойны всяческих похвал. Как и их одежды.       В самом деле, отчего он должен гордиться только лишь победами на арене? Тем более, что его славу искусного фехтовальщика уже точно никто не оспорит.       Закончив танец, девушки замерли, выстроившись в ряд, и линии на их платьях сложились в один узор. Восседавшие на ближайших трибунах неподвижные фигуры, с головы до пят закутанные в белое, шевельнулись и поднесли бинокли к непрозрачным на вид вуалям. Всмотрелись, склонились друг к другу, начали перешёптываться… снова поднесли к вуалям бинокли…       Проклятье, что они вообще сквозь них видят, сквозь такие вуали? Зачем надевают их на конкурс нарядов, в котором должны выступать судьями?       Кто вообще решил, что судьями должны быть императорские фрейлины? Почему не мужчины из знати — уж они-то всяко лучше способны оценить красивых полураздетых девушек? Но нет — Шаддам Четвёртый откопал какой-то древний, как полярные льды, обычай Старой Земли про «суд дам». Ещё и заявил, что, дескать, дамы лучше разбираются в нарядах других женщин!       Разбираются они, как же. Разве что позавидуют, что им, урождённым аристократкам, не по чину носить лёгкие летящие одежды, в которые обряжают наложниц из гаремов, а приходится (пусть не большинству, но многим) с детства страдать в тяжёлых закрытых платьях. А может, позавидуют и молодости, и красоте, — ведь зачем-то же сами они позакрывали лица вуалями, хоть это и не входит в обязательный придворный этикет! Может, под этими вуалями — древние бабки, доживающие последний двухсотый год жизни на спайсе… Или даже прожившие больше стандартных двухсот лет.       Вообще, конечно, заявлено было, что дамы, выступающие судьями, закроют лица вуалями, дабы ничьё внимание не отвлекалось от конкурсанток. Но Фейд слабо верил в то, что хоть сколько-то привлекательные фрейлины упустят возможность показаться на людях с открытым лицом, — поэтому ставил на древних бабок.       Впрочем, если они по достоинству оценят наряды выбранных им девушек…       — Позвольте, на-барон, — послышался голос из-под белой вуали главной судьи — надтреснутый и скрипучий, из-за чего уверенность Фейда в том, что он принадлежит древней бабке, ещё больше окрепла. — Безусловно, ваши наложницы красивы… и их одежды тоже, и танец, и музыка… Но ведь узоры на платьях должны складываться в слова «Слава императору!»       — Они и складываются, — ответил Фейд, не заботясь о том, что цедит слова сквозь зубы. — Разве вы не видите?       — Вижу, но очень слабо, — бинокль в платиновой оправе снова коснулся белой вуали. — Линии, которые складываются в буквы, недостаточно контрастны тканям платьев…       — Быть может, — Фейд шагнул ближе к своим девушкам, те на миг вздрогнули, но почти тут же расслабились, поняв, что сегодня господин их защищает, — ваша светлость изволит откинуть вуаль? Тогда вам станет видно лучше, а я, — широкая улыбка, нахальный блеск голубых глаз, — получу возможность лицезреть вашу, вне всяких сомнений, несравненную красоту.       «Вне всяких сомнений, ты — страшная морщинистая старуха, которой уже не помогают никакие процедуры омоложения. И все остальные судьи — такие же. И сейчас вы просто сгораете от зависти к моим девицам, хотя вы — фрейлины падишаха-императора, а они — всего лишь бесправные рабыни».       — Ах, на-барон, за вами недаром водится слава разбивателя сердец, — смех из-под вуали тоже был сухой и скрипучий — точно, древняя старуха, может, даже подслеповатая… ещё и эта вуаль! — Но вы же помните правило конкурса. Лица судей не должны никого отвлекать от участниц…       «Да уж, твоё, поди, отвлечёт».       Проклятье. Он не проигрывал ни одного боя на арене, не проиграет и здесь! Если бы кто-то усомнился в его мастерстве фехтовальщика — и если бы усомнившийся был мужчиной, — можно было бы вызвать его на дуэль. Будь всё проклято, почему судьи этого дурацкого конкурса — не мужчины?! Они либо сумели бы по достоинству оценить его наложниц — и уж точно не стали бы завидовать их молодости и красоте, — либо можно было бы опять же вывернуть всё так, что его, на-барона Гиди Прайм, якобы оскорбили. Тогда — снова вызов на дуэль; а в дуэлях всё просто.       Как вообще женщины могут выступать судьями других женщин — и их нарядов? Если, конечно, император Шаддам не отобрал в судьи тех фрейлин, которые сами предпочитают женщин… но, похоже, отобрал он старух, давно (если не с самой юности) неспособных заинтересоваться ни женщинами, ни мужчинами, — как и заинтересовать кого-либо в ответ.       — В таком случае, — нет уж, чёрта с два эти закутанные в белое бабки одержат над ним верх, — пусть мне принесут краску — ту, что со временем смоется, конечно же, — и я готов нарисовать те буквы, что вы плохо разглядели — или даже всю фразу, если вам будет угодно, — на собственном теле. Это ведь не будет нарушением условий конкурса? Я предоставил вам наложниц в красивых нарядах, предоставлю и фразу «Славу императору». И продемонстрирую её лично — хотя, разумеется, пачкать одежду не буду…       Ничего, проклятые вы старухи. Я бессчётное количество раз обнажался перед родным дядей, не погнушаюсь обнажиться и перед вами. И уж меня-то вы хорошо разглядите, какие бы на вас ни были вуали…       — Принести мне краску! — крикнул Фейд и начал стаскивать с себя одежду. С трибун послышались вздохи и вскрики — одновременно восхищённые и испуганные.       Ничего. Мне не привыкать слышать от женщин подобные звуки. Правда, обычно я раздеваюсь не перед теми, кому по двести лет, но — что ж, всё бывает в первый раз… Да, дядюшка? Когда ты впервые заставил меня раздеться на твоих глазах, мне было девять… и ты казался мне всё равно что двухсотлетним, и — как же я тебя боялся… боялся и не смел отказать — ни в чём…       — На-барон! Господин на-барон! — верховная судья даже встала во весь рост — правда, так и не откинув вуали (видимо, всё-таки не хотела пугать окружающих видом своего лица). — Господин на-барон, прекратите… убедительно прошу вас прекратить это непотребство! Возможно, обычаи Гиди Прайм…       — Обычаи Гиди Прайм — это обычаи дома Харконнен, — стащить китель наконец удалось — проклятье, всё же это сподручнее делать с помощью слуг, — и Фейд принялся за сорочку. — Дом Харконнен — один из Великих Домов Ландсраада. Вы не согласны, ваша светлость?       Другая судья, продолжавшая сидеть, всё сильнее дёргала верховную судью за рукав. Наконец та соизволила к ней наклониться, и она что-то зашептала; остальные фигуры в белых вуалях закивали.       — Господин на-барон, — снова заговорила верховная судья, и впервые её голос начал подрагивать, — мы решили… мы обдумали и решили всё же признать ваших девушек победительницами. Единогласно. Господин на-барон, не соблаговолили бы вы одеться?       «А ведь я и раздеться-то успел только до пояса. А что было бы, если бы обнажился полностью, — все бы попадали в обморок? Или вас вообще хватил бы инфаркт, вы, старые перечницы? Жаль только, что он никак не хватит моего дядю — слишком хорошие врачи…»       — Разумеется, соблаговолю, — Фейд снова улыбнулся. — Правда, одеться несколько сложнее, чем раздеться… вы не находите? Я дождусь, пока мне помогут слуги. Пусть они подберут мою одежду… Благодарю вас за справедливую оценку моих конкурсанток и позвольте откланяться. Слава императору, благородные дамы!       Поклониться. Вот так. Пусть полюбуются на него, обнажённого до пояса. Больше им такого счастья не выпадет.       Теперь можно и уйти. Наложницы семенят следом; они счастливы, поскольку счастлив их господин.       Он — победитель. Снова.       Как там всегда учит дядюшка: толика коварства, если не получается выиграть честно…       А коварство бывает разным.