Jealous

      Приглашение Ёнджуна оказалось не то, что заманчивым, скорее непредсказуемым – сам бог хаоса, бури и разрушения посреди долгих лет битвы соизволил пойти на диалог без рукоприкладства? Невозможно. Ёнджун послал своих слуг для отправки приглашения, оно было довольно вежливым – почти братским.       “Приди в мой дом, Бомгю. Нам есть, что обсудить, вместе с этим будем есть и пить. Пора нам прекратить вражду”.       На деле же послание было написано в бушующих, как шторм, эмоциях с мелко подрагивающей рукой слуги:       — Мальчишка, — прошипел он себе под нос. — Сын покойника. Думает, что может бросить мне вызов?       Громкий звук обломившейся стены означал вспышку ярого гнева, что не мог уняться годами. Все знали, что Ёнджун был пылок в своих эмоциях и дерзок на язык: в его действиях читались сила с властью, которые никто не отважился свергнуть.       После смерти Осириса вся власть перешла в его руки, которую он считал, что заслужил по праву. Но наследник всеми любимого Осириса, что сидел все эти века в тихом омуте решил заявить свои права на трон, который, как он считал, должен был перейти по наследству. Но Ёнджун так не думал, он отказался уступать и считал, что только сильнейший должен править, а не по праву рождения. Вот и завязался конфликт, что длится долгое года, но Ёнджун решил пойти другим путём – более хитрым: заманить к себе Бомгю, как его отца давным давно и унизить, дабы окончательно заявить свои права на власть.       О, как же эта мысль сладострастно осела в его голове, в которой он прокручивал различные варианты сценария, где на суде Бомгю признают слабым и недостойным, а его, бога Ёнджуна, официально наделяют властью над всем Египтом официально.       Ёнджун стоял у столба, глядя в сторону горизонта. Его фигура высокая, мускулистая, неподвижная. Его глаза, как два шрама, изучали горизонт, что вот-вот должен был перейти в алое пламя – завершение дня.       Он повернулся к слуге и отдал короткий приказ:       — Доставай папирус, есть важная новость, которую я хочу передать кое-кому: пусть придёт, хочу... поговорить. Один на один.       На лице Ёнджуна играла полуулыбка из тех, что показывают не доброту, а намерение причинить боль с удовольствием.

***

      Бомгю колебался, он не верил во внезапную милость своего дяди, в особенности, когда тот всеми силами стремился к власти во всём Египте, но на пути к этому ему мешает немилостивый, но упёртый бог неба и солнца, а позже и царской власти Бомгю. Но величие требовало силы, а сила – хладнокровия. Поэтому он пришёл, совсем один. Другие боги не хотели ввязываться в отношения Бомгю и Ёнджуна, так как считали, что эта ссора, которая вылилась в долгие годы соперничества за трон как раз и решит их будущее.       На пути к месту встречи виднелся пустынный дворец Ёнджуна на краю самого мира, где песок ветром проникает в стены, а небо горит кровавым закатом. Обладатель столь незаурядных хором стоял на террасе своего чертога, задумчиво глядя на горизонт, где задыхающееся солнце тонуло в песках. Горячий воздух дрожал над песками. Каменные зубцы дворца Ёнджуна вонзались в небо, словно ловушки для богов. Солнце уже склонялось к закату медный диск, тонущий в пыльной кровавой дымке.       «Бомгю. Наследник Осириса. Мальчишка, который осмелился поднять голову».       Ёнджун усмехнулся, губы растянулись, но глаза лишь на долю секунды загорелись алым пламенем, которые тут же потухли, оставаясь пустыми и глядя на новоиспеченного гостя, что приближался с каждым уверенным шагом к нему. В его шагах ощущалась сила, молодая упёртость и уверенность в своих действиях. Но Ёнджун был убеждён, что вся эта напыщенность в Бомгю лишь скрывает его слабость глубоко внутри, которую он сегодня раскроет и разчленит по кусочкам, оставив Бомгю на суде ни с чем, а в своих руках увидит весь Египет, что склонится перед ним на колени. Эта ночь всё решит.       «Какой же самоуверенный мальчишка».       С этими мыслями Ёнджун отдал короткий приказ проводить Бомгю в его покои, когда сам же на минуту остался на месте, поймав на себе взгляд острых орлиных глаз, что предвкушали будущей встречи один на один. Ёнджун не смог спрятать свою ухмылку, так уж хотелось показать племяннику кто тут главный и на чьей теории он находится, поэтому одним щелчком пальцев вокруг Бомгю образовался слабый вихрь из песка, что встрепенул его волосы приятным прохладным ветерком и так же сильные икры, которые от слабого прикосновения к ним напряглись в сию же секунду. Ёнджун был уверен, что его план состоится, поэтому покинул террасу с горящим взглядом.       Внутри огромного здания было прохладно, но эта прохлада напоминала скорее тишину в гробнице, чем спасение. Бомгю прибыл, как подобает божеству – в молчании, сдержан, словно статуя.       Он чувствовал тревогу. Каждый шаг в этом доме отзывался в нём эхом памяти о мёртвом отце, о боли матери, о резне, которую оставлял Ёнджун за собой.       — Господин, — глухо отозвался слуга в тени, что поприветствовал Бомгю и просил следовать за ним вглубь покоев своего господина.              Прибыв в отведённое место, слуга будто испарился, а встретил Бомгю звонкий смех, источник которого не сразу можно было запреметить. Зал был затемнён, свет исходил только от масляных ламп, искажая черты лиц, отбрасывая длинные тени.       Перед ним восседал в своём большом лежаке Ёнджун, который одной своей позой показывал надменность и власть. Лица было не разглядеть, но Бомгю был уверен, что сейчас он едко ухмыляется, рассматривая его. Он был расслаблен, но сдержан: молодое тело, что подлежало каждодневным тренировкам имело под собой восхищение мимолётным взглядам, где Бомгю ошивался. Сильные мышцы за годы тренировок и борьбы возымели эффект на последние битвы между ним и дядей, который не терял хватку, но не без сарказма подметил его подготовку. Бомгю всё не мог выбросить из головы ощущение напряжённости, что появилось после прочтения послания, которое тот отправил. Не может всё вот так закончиться за одну ночь, но он был уверен: так просто он не сдаться. Любые переговоры на него не возымеют эффекта.       Пройдя дальше, на столе перед ним была еда: остро пахнущие зелёные травы, мясо, вино. Всё было необычайно насыщенным, как будто готовилось не ради вкуса, а ради ощущения власти.       — Ты звал меня, Ёнджун, — сказал он ровно. — Я пришёл.       Ёнджун же с театральной лёгкостью развёл руками, но не посмел встать с места и вальяжно промолвил:       — Ах, племянник! Кровь моя. Плоть моя. Проходи. Поешь со мной, — говорил он. — Нам не пристало враждовать, Бомгю. Подойди ближе. Пусть исчезнут маски.       Не смея нарушить просьбу, которая слишком спокойно пролилась из уст Ёнджуна, он подошёл ближе и опустив свой взор на столе виднелись: мясо – почти сырое, густое вино, острые зелени, пахнущие тяжело, как зелья ведьм.       Бомгю сел осторожно напротив Ёнджуна, руки держал на коленях. Он вглядывался в его холодные глаза, в которых ничего не читалось кроме безразличия. Бомгю невозможно было прочитать, как будто внутри него ничего не движется, ничего в его голове не происходит – словно кукла, которую движет механизм и она направляется туда, куда её направят. Ёнджун же думает эту власть над Бомгю тоже себе забрать.       Он не смог сдержать тихого смешка, поэтому сам встал и пересел на ложе к Бомгю, на котором тот не сдвинулся с места, когда к нему подсели ближе, чем требуется. Бомгю чувствовал, как на него смотрят заинтересованным взглядом, но не мог ничего сделать. Ещё даже не пил, а уже ведёт себя как бездушная глыба, которая ни на что не реагирует – его отрезвил несильный хлопок по плечу и поднесенная золотая чаша перед ним, в которой вальяжно расплывалось густое вино.       Ёнджун смеялся, пил, говорил о мире, о прошлом, о том, как много они потеряли. Бомгю молчал, он чувствовал всю тяжесть в воздухе. Рука Ёнджуна, что обвила его шею, свисала вниз, а пальцы почти касались его запястья, как будто случайно. Взгляд стал холодным и хищным. Прерываясь на вино, Бомгю бросал взгляд на своего дядю, который не скрывал своих горящих хищных глаз.       — Знаешь, я вспоминаю своего брата, Осириса. Такой был добрый, мягкий... доверчивый. Ты весь в него, даже голос похож, — прижимая к себе за плечо Бомгю, Ёнджун про себя подметил насколько тот вырос, что чуть ли не превышает рост его самого. — Пей, нее будем говорить о прошлом с камнем в сердце.       — Я пью за справедливость. И за трон, который мне принадлежит по праву. Ёнджун усмехнулся столь уверенному тону, в котором читалась лишь холодность. Даже вино не смогло хотя бы немного смягчить темпераментность юноши. В глазах вспыхнула тень.       — Ах, трон. Да, конечно, но знаешь... я думаю, что трон не каждому по плечу. Иногда надо испытать... кто выше, кто ниже. Кто ведёт – а кто следует. Всё ведь в природе так, верно?       Пальцы снова едва коснулись внутреннего предплечья Бомгю, что скользнули вдоль руки. Не ласково – властвующе, как охотник трогает дичь.       — Ты красив. Похож на отца, даже слишком. Разве ты не устал от борьбы? Дай мне взять бремя. Позволь мне показать, кто из нас сильнее, — тон голоса его стал ниже. — ...и кто предназначен быть сверху.       Бомгю напрягся. Он понял: приглашение было ловушкой. Ёнджун прижался ближе, и в его прикосновении была не страсть, а власть, жажда унижения. Он хотел сломить не тело – a дух.       — Дай мне показать тебе... порядок вещей.       Бомгю не двигается, он молчит. Он знает если он ударит сейчас, Ёнджун скажет, что тот нарушил «гостевое право». Он даёт Ёнджуну почувствовать себя победителем – на мгновение.       Ёнджун толкает его вперёд, грубо. Воздух сгущается. Движения становятся хищными, насильственными. Не жалея под собой бога, он яростно прижимает его в ложе, как будто пытаясь умертвить в нём, а руки сжимают сильной хваткой запястья Бомгю, который пытается скинуть с себя тяжёлое и сильнее него тело дяди.       — Сегодня наша последняя «битва», возрадуйся же, Бомгю. Порадуйся за дядю.       Острые клыки, что не скрылись за довольной улыбкой отвлекли Бомгю на долю секунды перед тем, как тот почувствовал что-то горячее и твёрдое, словно сырцовый кирпич в задней части своего прохода. Глаза округлились, а зубы были готовы раскрошиться друг об друга от злости.       — Надеюсь, что вино подойдёт вместо масла, как думаешь, Бомгю?       Не переставая высокомерным взглядом смотреть на гневное выражение лица под собой, Ёнджун без заминки разлил остатки вина на промежность, что мелко подрагивала от холодного напитка, и свой налитый кровью член, который в сию же секунду наполовину вошёл в неподготовленное тело. Из глаз Бомгю словно искры боли, возникли слёзы, в которые словно зеркало, всматривался Ёнджун.       Сдавленные стоны обоих были наделены болью, но вместе с тем Ёнджун ощутил резкий прилив гордости и самодовольства, он не мог скрыть свой безумный взгляд от Бомгю, который открылся будто с новой стороны: его взгляд уже не был столь равнодушным, что раньше, наоборот – в нём читался неприкрытый стыд с неимоверной злобой, который сочился ядом. Ёнджуну было не занимать достоинства, поэтому он был даже рад дополнительному бонусу ко всему этому.       Не прекращая попыток протолкнуться внутрь, он всё же плюнул на колечко мышц и распределил горящей головкой вязкую слюну, что сгладила хотя бы немного жёсткое проникновение. Ёнджун не мог терпеть, ему хотелось как можно быстрее кончить и обозначить победителя, обозначить настоящего правителя Египта. Показать, что даже без боя Бомгю может проиграть ему.       Темп всё нарастал, под Ёнджуном шипя сквозь зубы Бомгю пытался отдалиться от него, но крепка рука одним махом прижала его настолько, что даже основание члена вошло в его не податное тело, а новые искры и приглушённый стон вырвались сами собой. Бомгю ощутил резкую боль с новым неизведанным ощущением, которое невозможно было охарактеризовать как что-то плохое, либо хорошее. Он лишь почувствовал, как из его промежности вытекает что-то тёплое, но Ёнджун не остановился, лишь томно вздыхал, не прерывая темп. Заметив замешательство на лице Бомгю, он лишь выпалил:       — Что? Никогда заднюю часть прохода не рвал?       Вынимая свой член почти до конца, Ёнджун узрел кровавую картину перед собой: весь его член в чужой крови, а колечки мышц напротив подрагивали слишком резко. На это нельзя было смотреть без печали, но Ёнджуну было плевать. Снова вонзая свой член, словно кремень, Бомгю не мог больше терпеть. Даже без сил, он всё равно не терял надежду вырваться из хватки горячего тела Ёнджуна, но все попытки оказывались тщетными.       Слыша над собой рваные стоны, которые становились всё громче, а дыхание всё тяжелее, Бомгю понял, что наступает конец. Голова Ёнджуна опустилась на его грудь, лаская её своими волосами, а нажим пальцев, что сжимали его запястья слегка ослабли. Дерзкие движения, которые будто подкидывали ослабевшее тело Бомгю, резко прекратились, а стон, вырвавшийся из уст бога хаоса, огласил оргазм.       В последний момент, когда Ёнджун пытается проникнуть — Бомгю ловит его семя в ладони. Тихо. Быстро. Почти невидимо. Он этого совсем не замечает, затуманен дымкой удовольствия. Ёнджун тяжело дышит, отступая. На его лице – похоть и триумф.       — Теперь ты – мой. Все увидят: ты сломлен. Ты – не наследник, ты – позор.       Бомгю медленно поднимается, будто пропуская его слова мимо ушей, но при этом чувствуя сильные отголоски боли в спине и в поврежденной промежности. Снова это взгляд, который нельзя прочитать. Его лицо спокойно, словно ничего не произошло. Но в глазах – сталь.       Он сжимает руку с семенем и апатично произносит:       — Скажешь это на собрании богов. Покажи им правду, дядя.       Он уходит, а за его спиной Ёнджун, уверенный в победе.       Увидев своего сына в ужасном состоянии и поведая ей всю историю, Исида не смогла остаться в стороне. Как же забавно наблюдать затем, как на следующий день Бомгю с матерью мстит: Исида наносит семя Бомгю на салат, который съедает ничего не подозревающий Ёнджун.       Самоуверенный Ёнджун, не решившийся даже взглянуть на лист, доверился ничем не примечательной жене своего брата.       Затем на долгожданном суде боги       призывают семя и семя Ёнджуна отзывается из руки Бомгю, а семя Бомгю - изнутри Ёнджуна, выставляя Ёнджуна посмешищем. Как же это унижение сильно подрывает его авторитет на суде. Но даже с этим фактом суд тянулся очень долго, не без поддержки Тота, Хнуму и других, принимается решение:       Бомгю признаётся законным наследником Осириса и новым правителем Египта. А Ёнджуну отводится роль бога пустыни и бурь, который затаил обиду на всю жизнь.