Точка кипения

Гермиона стояла у окна их квартиры в маггловском Лондоне, сжимая в пальцах чашку с остывшим чаем. За стеклом капли дождя неспешно скользили по стеклу, будто сам день не решался пролиться полностью, как и она — сорваться окончательно. Позади неё по комнате нервно расхаживал Рон. Его шаги были раздражающими, будто кто-то методично забивал гвозди ей в голову. — Сколько можно, Гермиона? — выдохнул он наконец. — Я прихожу с работы — и снова это лицо. — Какое лицо? — не оборачиваясь, спросила она, чувствуя, как закипает изнутри. — Будто я — ошибка, — резко бросил он. — Будто ты терпишь меня. Да будь честна уже с собой, чёрт возьми! Она обернулась. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне нравится жить вот так — в ссорах, в недомолвках, в вечной усталости от нас двоих? Рон подошёл ближе, встал в полуметре. — Я стараюсь, Гермиона! — с нажимом. — А ты… Ты с головой в Министерстве. Постоянно. Меня нет в твоей жизни! Она смотрела в его глаза и не чувствовала ничего, кроме опустошения. — Я тебя больше не вывожу, — сказал он тихо. — Мы расстаёмся. Эти слова были как щелчок в груди. Боль? Нет. Облегчение. Горечь? Возможно. Но не неожиданность. Она не ответила. Просто отвернулась обратно к окну. Он ушёл через минуту. Дверь хлопнула с привычной грубостью. Как всё в нём. Грубо. Быстро. Без нюансов. Драко Малфой сидел в своём кабинете, устремив взгляд в одну точку. Блейз Забини лениво переворачивал страницы отчётов, сидя напротив с бокалом огневиски. — Ты врежешься в эту стену взглядом, если продолжишь, — заметил Блейз, откинувшись на спинку кресла. — Что случилось? — Она больше не с ним, — коротко сказал Драко, не отрываясь от окна. Блейз молчал. Потом усмехнулся. — Гермиона? Серьёзно, Малфой. Ты за ней наблюдаешь как псих. Седьмой год, между прочим. — Я не псих, — холодно бросил Драко. — Я просто знал, что однажды она поймёт, что он не для неё. — И ты для неё? — прищурился Блейз. — Напомню, ты — Малфой. А она —… — Женщина, которую я хочу, — прервал Драко. — Не как трофей. Как человек. Она… она раздражала меня в школе. Своим упрямством, голосом, этой вечной правотой. А теперь я понимаю — она держала планку выше, чем все мы. Блейз откинулся в кресле, прищурившись. — Ты изменился. — Потому что научился жить для себя. И хочу её в своей жизни. Настоящую. Разъярённую. Стойкую. Не сломанную им. Гермиона вернулась в Министерство позже обычного. Рабочий день давно закончился, но в отделе законотворчества ещё горел свет. Там было безопасно. Там не было Рона. Она вошла в кабинет, бросила пальто на кресло и взяла папку, лишь бы занять руки. Мысли рвались наружу. Он ушёл. Ушёл, чёрт возьми. И она не плачет. Почему она не плачет? Почему в груди — только пустота и… какая-то странная лёгкость? — Гермиона. Она вздрогнула. Голос был знакомый. Хрипловатый, глубокий, с той хищной тенью, которую она помнила слишком хорошо. Она резко обернулась. — Малфой? Он стоял у двери её кабинета. В дорогом костюме, с прищуром, с той самой аурой, от которой у неё в подростковом возрасте хотелось спорить и кричать. Теперь — хотелось только замереть. — Что ты здесь делаешь? — Я слышал, что ты свободна, — спокойно ответил он. — И решил, что пора перестать делать вид, будто я не хочу тебя. Она открыла рот, чтобы сказать «выметайся», но слова не шли. Он подошёл ближе. — Я помню, как ты кричала на меня в коридоре шестого курса, — шепнул он. — Я тогда подумал: «Вот стерва. Почему, чёрт побери, у меня встал?» Она моргнула. — Что ты только что сказал? — Я вспомнил, какая ты сука, — шаг ближе. — И у меня встал. Она рассмеялась. Громко, с истерической нотой. — Ты с ума сошёл. — Возможно, — согласился он, — но мне надоело ждать, пока ты сама поймёшь, чего хочешь. Я могу тебе это показать. Здесь. Сейчас. Или мы оба снова спрячемся за масками и будем жить не своими жизнями? — Малфой… — Она сделала шаг назад, наткнулась на стол. — Это не смешно. — Я и не смеюсь, — голос был ниже, медленнее. — Хочешь знать, сколько лет я об этом думал? Он подошёл вплотную. Между ними остались сантиметры. Она подняла подбородок, упрямо: — Я не одна. У меня… — Он ушёл, Гермиона. Сказал тебе прямо. А ты даже не пыталась его остановить. Она замерла. Глаза встретились. В ней всё бушевало — злость, унижение, возбуждение. Боже, почему возбуждение? — Ты не знаешь, что у нас было, — прошипела она. — Угу. — Он склонился ближе, его дыхание обжигало. — Постель по расписанию? Ссоры на кухне? Или, может, то, как ты каждый раз уходишь в работу, потому что там тебя уважают? Он знал. Прекрасно знал. — Уходи. — Это звучало слабо даже для неё самой. — Нет. — Он коснулся пальцами её подбородка, приподняв. — Я пришёл за тобой. За настоящей тобой. Не за удобной, не за правильной. За той, от которой у меня не только встал, но и башню снесло. Она дрожала. От злости. От желания. От невозможности признать, как сильно она этого хотела. Он ждал. Она посмотрела ему в глаза и прошептала: — Тогда докажи. Пальцы вцепились в её блузку, пуговицы разлетелись в стороны, как семена из лопнувшей коробочки. Её спина ударилась о стол, и она ахнула, но не от боли. От жара. Он навис над ней, рука легла на бедро, скользнула выше, выше… — Не думай, — прошептал он. — Просто чувствуй. Он жадно впивался в её губы. Вкус горький, настойчивый, будто всё, что он держал в себе годы, вырвалось наружу. Её руки зарылись в его волосы. Он застонал прямо ей в рот. — Мерлин, как же я этого хотел. Она откинула голову, позволяя себе забыться. Блузка уже валялась на полу, как и его пиджак. Он рвал расстояние между ними с такой жаждой, будто хотел слиться с ней кожей. — Ты… — выдохнула она. — Это… — Да, — хрипло. — Это чертовски реально. Он целовал её шею, плечи, линию груди, оставляя следы огня. Она изогнулась, выгибаясь под ним, будто тело само знало, чего хочет. Он расстегнул молнию её юбки, стянул её рывком. Рука легла на внутреннюю сторону бедра, тёплая, сильная. Она всхлипнула. — Ты мокрая. — Его голос был низким, почти звериным. — Из-за меня? Она не могла ответить. Только кивнула. Он посмотрел ей в глаза — и в следующий момент в ней не осталось воздуха. Он вошёл резко, грубо, с яростью накопленных лет. Она закричала — не от боли, от освобождения. Он двигался в ней как одержимый, как голодный. Каждый толчок был как глоток воздуха после долгого погружения. — Ты чертова ведьма, — прошипел он. — И я не отпущу тебя никогда. — Не отпускай, — сорвалось с её губ. Стол скрипел под ними. Бумаги соскальзывали, падали на пол. Внутри неё рвались все преграды — страх, стыд, «нельзя». Осталось только жаркое «да». Он кончил с рыком, вцепившись в её волосы, сжав её так, будто боялся снова потерять. Она дрожала под ним, не в силах открыть глаза. Долгое молчание. Их дыхание — сбитое, влажное, тяжелое. Он поднял голову, коснулся губами её щеки. — А теперь? — тихо. — Скажи, что хочешь меня. Она открыла глаза. — Я… — и выдохнула, почти беззвучно. — Хочу. Гермиона проснулась от тишины. Такая тишина бывает только ранним утром, когда город ещё не начал дышать. Одеяло сбилось, на теле остались следы от его рук, на губах — привкус ночи, которую невозможно забыть. Он лежал рядом. На боку. Смотрел на неё, не мигая. Как будто боялся, что она исчезнет. — Не спишь? — прошептала. — Уже нет. — Уголок его рта дрогнул. — Я просто думал… об этом. О нас. Она прикрыла глаза рукой. — Малфой… — Драко, — мягко, без нажима. — Драко, — повторила. Имя показалось чужим на её языке, но… тёплым. Слишком тёплым. — Ты жалеешь? — спросил он. Пауза была длинной. Он не дышал. — Нет, — сказала она. — Я просто не знаю, что теперь. Он выдохнул. — Я тоже не знаю. Но я знаю одно: я не позволю тебе снова исчезнуть из моей жизни. Тем же днём, но уже ближе к вечеру Драко сидел в своём кабинете и уже почти собираясь уходить, к нему как бешеный залет Блейз, весь взъерошенный. — Ты переспал с ней?! — Блейз чуть не уронил чашку с кофе. — Да, — спокойно сказал Драко, не отрываясь от окна. — Блядь. Малфой. Это та же самая Гермиона, с которой ты не разговаривал три курса, потому что она обвинила тебя в подлоге с эссе. — Мы выросли, — спокойно. — Ты вырос. Но она жила с Уизли. Это травма, чувак. На всю жизнь. Драко усмехнулся. — Она вчера дрожала от меня. Не от страха. От желания. А потом сказала, что хочет. Это достаточно. — Это ты так думаешь. А она, возможно, уже час сидит у себя дома и пишет заявление об увольнении, чтобы уехать в Шотландию. — Не уедет. — Почему ты так уверен? Драко отвернулся от окна. — Потому что теперь я знаю, как она звучит, когда шепчет моё имя, царапает мне спину, теряет себя. После этого — не сбегают. Блейз кивнул медленно. — Ты влюблён, идиот. — Семь лет, — сказал Драко. — Я просто был слишком гордый, чтобы признаться. Гермиона шла по Лондонской улице, держа в руке кофе, который не пила. В голове — миллион голосов. «Это была ошибка» «Ты изменила Рону» «Ты наконец почувствовала, что жива» Она села на лавку. Люди проходили мимо, не замечая её. А она не замечала их. Всё было слишком быстро. Слишком остро. Но не искусственно. Это был он. Настоящий. Без масок. Без фамилии. Без врагов. Он хотел её. Не ради спора, не ради статуса. Просто — хотел. И она… захотела в ответ. Честно. Без вины. Без «должна». Рон не звонил. Не писал. Не искал. И это говорило громче слов. Поздно вечером сова принесла короткую записку. «Я не передумал. Завтра в 20:00. Место ты знаешь.» Она улыбнулась. Неуверенно. Слишком внутри всё гудело от страха. Но она встала, пошла в ванную и начала расчёсывать волосы. Она знала место. Тот самый ресторан, где когда-то Рон забыл о годовщине. Теперь туда звал её он. И она собиралась прийти. В тот вечер ресторан был почти пуст. Тот самый — у маггловского Темз-Бриджа, где когда-то Рон забыл про её день рождения, а она плакала в уборной. Теперь здесь сидел он. Драко. Он был спокоен. Уверен. Рубашка тёмно-синяя, рукава закатаны, волосы аккуратно убраны назад. Мужчина, которому нечего доказывать, кроме одного: что он достоин её. Она вошла и замерла. Его взгляд поймал её сразу. Он встал, подал руку. Она сделала шаг. Потом ещё один. И села. Молчание. Меню лежат нетронутыми. — Ты пришла, — сказал он. — Я не уверена, что правильно сделала. — Я — уверен. — Он подался вперёд. — Потому что всё, что было вчера — не просто секс. И ты это знаешь. Она сжала салфетку. — Ты врываешься в мою жизнь, когда я ещё даже не успела понять, кто я без него. — Ты всегда была собой, Гермиона. Просто долго притворялась. — И ты теперь думаешь, что можешь просто… взять меня? Получить? — в голосе резкость. — Нет. — Его голос стал твёрже. — Я думаю, что уже достаточно взрослый, чтобы не бояться бороться за то, что мне важно. Пауза. — И ты для меня важна. Всегда была. Даже когда ты злила меня до дрожи. Даже когда я не смел на тебя смотреть. Она закрыла глаза. — Ты слишком быстро. Я не… — Ты просто боишься. — Тихо. Но уверенно. Она встала. — Я не могу. Прости. Он встал тоже. — Тогда я скажу это вслух. Один раз. Он подошёл вплотную, как тогда, в кабинете. — Я тебя люблю. Уже семь лет. Я держал это внутри, потому что боялся разрушить то, что есть. Но теперь — мне нечего терять. — Не говори это, — выдохнула она. — Не делай этого со мной. — Я уже сделал. И если ты уйдёшь сейчас — я не остановлю. Но ты будешь знать, что была желанна. Любима. До боли. Она смотрела на него с предательскими слезами в глазах. Он отступил. — Выбор за тобой. Она стояла с минуту. Потом — развернулась. Ушла. Дождь. Конечно, дождь. Как в плохом фильме. Гермиона шла, не разбирая дороги. Внутри — боль. Но не из-за Драко. Из-за себя. Она сбежала. Снова. Когда впервые за долгие годы кто-то сказал ей правду в лицо — и не потребовал ничего взамен. Она остановилась. Сердце колотилось. Повернулась. И пошла обратно. Он всё ещё сидел. Один. Пил что-то крепкое. Когда она вошла — он даже не поднял головы. Пока она не подошла и не села. Он молча посмотрел на неё. — Что ты хочешь, Гермиона? Она смотрела в бокал. Потом подняла глаза. — Не слов. Действий. И… настоящего. Без масок. — Тогда останься, — прошептал он. — Я уже осталась. И они просто сидели. Долго. Без слов. Но уже не было нужды в них. Свет просачивался сквозь занавески. Тот же номер. Те же простыни. Но другое утро. Гермиона лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не хотела вставать из-за чувства долга. Она просто хотела… быть. Рядом спал он. На боку. Как всегда. С волосами, чуть растрёпанными. С расслабленным лицом, на котором обычно всегда маска. Она тихо выскользнула из кровати и пошла в душ. Вода стекала по телу, оставляя за собой не только следы ночи, но и — прошлое. Когда она вышла, он уже не спал. Сидел, оперешись на подушку, смотрел на неё. — С добрым утром, Грейнджер. — С добрым утром, Малфой. Шатенка натянула рубашку — его. Он прищурился. — Моя рубашка на тебе — это официально моя новая религия. Она хмыкнула. — Не начинай. Он встал, подошёл сзади, обнял. — Я не начну. Я просто… продолжу. Она накрыла его руку своей. И впервые — не хотелось бежать. Следующий день был странно обыденным. Коллеги, отчёты, заседания. Как будто мир не знал, что она изменилась. Гермиона Грейнджер стояла у зеркала в туалетной комнате, поправляя волосы, когда услышала голос за спиной. — Значит, это правда? Она замерла. — Рон. Он выглядел так, будто не спал. — Ты с ним? — Да. Коротко. Без объяснений. Он выдохнул. — Знаешь… Я думал, мне будет больно. Но мне просто стыдно. Что не заметил, как теряю тебя. А может, и не держал никогда. Гермиона обернулась. — У нас было хорошее. Просто… мы слишком разные. И я слишком долго жила «по плану». Уизли кивнул. — Он хотя бы любит тебя? Она ответила не сразу. — Он — не врёт. Ни себе, ни мне. Рон кивнул. Ушел. И это было не поражение. Это было — закрытие двери. Вечером она пришла к нему в офис. Он сидел с бокалом вина, разговаривал с Блейзом. — О, а вот и Королева Драмы, — протянул Блейз, вставая. — Я пойду. Вы тут явно собираетесь творить историю. Он исчез. Гермиона подошла, села напротив Драко. Он смотрел внимательно. — Всё в порядке? — Больше, чем когда-либо. — Она наклонилась. — Я поговорила с Роном. — И?.. — И теперь знаю, что иду вперёд. Не назад. Он отложил бокал, подошёл, наклонился к ней: — Тогда иди со мной. Она усмехнулась. — Ты даже не спросил — куда. — Мне всё равно, — шепнул он. — Лишь бы с тобой. Она поднялась, взяла его за руку. — Драко? — М? Она приблизилась вплотную, уткнулась в его грудь. — Это страшно. — Знаю. — Он крепко обнял. — Но с нами — не страшно. Они стояли молча. В мире, который больше не диктовал условий. Где уже не было врагов. Не было правильного или неправильного. Была только точка… после которой всё началось.