Черника

Олег краем глаза смотрит на Серого — тот сидит на корточках среди черники, собирая ягоды в ладонь. Перебираться за забор, чтобы провести время вместе, уже с июня становится их ритуалом. В лес, потому что у озера неподалеку всегда есть люди, и на них Серый обычно смотрит так хмуро, что у Олега сердце сжимается от тревоги за них, и, немного — за него. Людей, так-то, вокруг всегда и без посиделок у озера достаточно: и в лагерной палате на двенадцать человек, и на всех этих дебильных активностях с претензией на творчество, где Серого припахивают рисовать, а Олегу, волей-неволей, приходится тоже что-то делать, чтобы тот потом не дулся, и на матчах по пионерболу. В Питере оставаться наедине еще сложней. Случайные прохожие, другие подростки, от которых и на стройках не спрячешься, и даже если всем плевать на них, Серому-то нет. Олег это прекрасно знает, успел за эти годы изучить его лучше своих пяти пальцев, читает злость по тому, как у того словно оттенок синего в глазах меняется и золотые искры от раздражения мелькают. Звучит до позорного сопливо, но как есть. А когда они вот так, втихую вечером пробираются в лес, вокруг лишь тишина — и комары, но от них Олег уже наловчился одалживать у девчонок из соседнего отряда «Гвоздику». Серый, конечно, морщится от запаха, шутит невесело про то, что тут кто угодно помрет и на десять километров не приблизится, но покорно мажется, особенно когда Олег серьезно заявляет, что в этом-то и вся суть. Суть, правда, больше в том, чтобы Серый перестал расчесываться до крови, но это умалчивается. Сам Олег, конечно, тоже собирает ягоды, но его добыча целиком идёт в обрезанную наполовину большую пластиковую бутылку из-под колы: как раз девчонкам, которые фырчат, но берут, потом одалживая какие-то мелочи. — На медляк лучше бы пригласил, — заметила недавно Ирка из второго отряда, вертя в пальцах чернику. Олег лишь покачал головой с широкой улыбкой — не, не его это, хватило одного танца на позапрошлой смене, Серый потом с ним пару дней не разговаривал, прятался так, что Олегу не раз приходилось весь лагерь обходить. Да и сама дискотека, если честно, успела надоесть ему еще после второго года в детдоме: песни редко менялись, как будто бы кассеты выдавались одни и те же на все лагеря ленобласти, и если остальным было весело слушать про то, как доверять можно только седой ночи, то Олега на трехсотый раз от этого уже тошнило. Хорошо хоть, что сюда музыка из клуба не доносилась даже отголосками, а то и за стенами корпуса от нее было невозможно нормально спрятаться. — Надоело, — выдыхает Серый, ссыпая чернику с ладони в бутылку, и садится рядом с Олегом прямо на землю, не заботясь о том, успел тот собрать с прижатого им куста ягоды или нет. — Жаль, не можем в город ее насобирать, продали бы кому-нибудь. Олег хмыкает, тоже садится, вытягивая ноги, рассматривает профиль Серого: у того веснушки стали совсем яркие, как всегда летом. — Сам лучше ешь. Для глаз полезно, тебе еще Пентагон взламывать. Серый закатывает глаза, вздыхает с преувеличенным раздражением, но покорно тянется к ягодам, закидывает парочку в рот. Олег смотрит. На перепачканные в черничном соке пальцы, на коричневые веснушки, на длинные рыжие ресницы, на темно-синие глаза, когда Серый внезапно поворачивает голову, вопросительно поднимая брови. Над бровью у него сидит комар, героически наплевавший на «Гвоздику», и Олег протягивает руку, чтобы стряхнуть его, но вместо этого размазывает мелким кровавым пятном. Вот же ж. Но это почти сразу теряет значение. Серый под его пальцами замирает, и Олег тоже не спешит убирать руку — проводит, стирая кровь, потом медленно выдыхает, боясь спугнуть повисшую между ними тишину, которую нарушает лишь назойливое комариное жужжание над ухом. Серый, кажется, даже не дышит, смотрит широко распахнутыми глазами, и только это заставляет думать быстрее, хотя думать оказывается очень сложно, когда тот сидит так близко. И, быть может, думать-то и не надо вовсе. Олег проводит пальцами вниз, по виску, щеке, к подбородку — и подается вперед, касаясь губами чужих губ. Чувствует, как они почти сразу же открываются, как Серый отвечает на поцелуй, подается ближе к нему, как катятся по ладони, которой он опирается на землю, ягоды из опрокинутой бутылки — но это все не имеет значение. Важен только вкус черники на языке, который всегда казался ему слишком кислым, но сейчас — слаще некуда.