***
20 июля 2025 г., 00:32
Уэльс дышит промозглой зябкостью запоздалой весны. Снега уже не видно, да и днём воздух обычно теплеет, нагретый солнцем, но в остальном — прохлада, словно зима так и не хочет поступаться своими правами на эту землю; ни на неё, ни на её жителей, ни на её гостей.
Торфинн оказывается последним, кто из гражданских сегодня выйдет из полицейского участка. Был слишком занят днём, потом долгая дорога сюда. Спасибо, что его вообще приняли во внеурочные, и что местный психолог всё ещё был на своём рабочем месте, и получилось отметиться, иначе проблем точно было бы не избежать. Да, он в порядке, да, не спит под мостом, нет, себя убить не пытался, другим вредить не пытался тоже, да, до следующей недели, да, придёт пораньше.
Торфинн поглубже вдыхает вечерний воздух, на автоматизме шагая к автобусной остановке неподалёку. На автоматизме же окидывает взглядом пустую парковку, и... застывает посреди шага: сегодня почему-то кроме него там всё ещё кто-то есть.
Нет, не так: сегодня там тот, кого в принципе не может быть ни на этой, ни на любой другой парковке. Ни сейчас, ни завтра, ни через год.
Человек сидит хищной птицей на заборчике парковки, ссутулившись и оперевшись локтями о бёдра, закутавшись в поношенную куртку. Промозглый ветер треплет его короткие светлые волосы. В свете фонаря они кажутся почти седыми.
Сердце Торфинна пропускает удар, дыхание перехватывает. Будто мертвеца увидел; очень смешно. Он смаргивает, потом для верности трёт глаза рукавом: может, это от бесконечных подписей и отметок так мутит? Надо было наведаться в участок раньше. Ещё и обратно ехать ещё черт знает куда, вот ведь Эйнар далеко забрался... На автобус бы успеть.
Да.
Не время сейчас раскисать.
Привык же уже.
Торфинн поворачивается к фигуре боком, направляясь было дальше своей дорогой, когда решает бросить из-под отросшей чёлки один последний взгляд. Маленькая слабость — немного помечтать, просто представить, обмануться всего на секунду. Но иногда, наверное, можно?
И это ошибка — о, это самая большая ошибка за всю его жизнь, — потому что человек замечает движение и в этот же момент зачем-то решает посмотреть прямо на него.
У него пронзительные светлые глаза. Лёд мерцает даже в приглушённом закатном свете.
Торфинн так сильно хочет отвернуться, но не может. Что ж, если он уже сошёл с ума, посмотреть своему сумасшествию в лицо сильнее не навредит? Он разворачивается и идёт навстречу, и эти несколько метров кажутся невыносимо длинными: ноги вдруг перестают слушаться, всё его существо будто противится каждому шагу, но он справляется и встаёт напротив...
Того, кто не может быть Аскеладдом, потому что Аскеладд мёртв. Мёртв уже два года, три месяца и тринадцать — почти четырнадцать — дней.
Торфинн так ему и заявляет.
— Ты умер, — он поджимает губы и сверлит (будто постаревшее?..) лицо взглядом, старательно игнорируя липкий, холодный страх, растекающийся в груди, — тебя не может быть здесь.
Аскеладд в ответ только слабо, еле заметно улыбается. Невесело, одними губами.
— И тебе привет, Торфинн, — он потирает заднюю часть шеи ладонью. — Я… да, я не умер. И теперь здесь. Во плоти.
Он так и не встаёт с насиженного места, глядит снизу вверх. Это тоже так не похоже на него прежнего.
— Дашь мне объяснить?
— Объяснить? — Торфинн сам удивляется тому, как спокойно звучит голос, пока внутри всё переворачивается. Прямо как тогда. Из эмоций громче всех сейчас в нём говорит гнев. Он же — страх. Аскеладд не может быть жив, потому что Торфинн не сможет потерять его снова.
— Почему?
Он не знает, что именно хочет спросить. Почему тот не объявился раньше? Почему объявился именно сейчас? Почему не давал знать о себе все эти годы? Почему, в конце концов, он вообще живой, когда Торфинн видел кровь, и падение, и Бьорна, утаскивающего неподвижное тело. А потом каждый месяц носил ему цветы — он столько матушке не дарил на все её дни рождения — и каждый чёртов раз думал, что эти цветы надо было дарить ему живому. Выглядел бы дураком, но и пусть, ведь ещё большим дураком оказался, когда не успел. Так ни разу и не нашёл в себе смелости, а потом просто не успел.
— Дай угадаю, — Торфинн так и не даёт Аскеладду ответить ни на один вопрос. Он то всматривается в глаза напротив, то пересчитывает морщинки вокруг них. Их точно стало больше, а значит... — Ты здесь проездом? Зашёл поздороваться? А потом тебе надо залечь на дно ещё на несколько лет? — пальцы дрожат, и Торфинн сжимает их в кулаки. Желание сжать в них чужую наверняка замёрзшую руку он давит изо всех сил.
Аскеладд морщится, опускает ненадолго голову, потом поднимает снова, но не улыбается больше, и об этом Торфинн внезапно почти жалеет.
— Нет. Я не проездом, — он всё-таки встаёт на ноги и поднимает к Торфинну руку. Кладёт ладонь на плечо; так неуверенно, словно пальцы сейчас не его, а совсем чужие. Эту неуверенность Торфинн может почувствовать даже кожей. — Я приехал, чтобы вернуться, и, если дашь мне час своего времени, всё тебе объясню. Честно и без недомолвок. Знаю, что нагло просить даже о часе после двух лет. Но не знаю, не слушают ли нас здесь.
Его рука на плече кажется ужасно тяжёлой, до слабости в коленях. По крайней мере, тяжёлой достаточно, чтобы не быть просто бредом, и Торфинн тут же за неё хватается, вцепляется ногтями в ткань куртки на запястье. Не в попытке скинуть — скорее оставить на месте ещё на пару секунд, чтобы точно поверить.
— Хорошо, — он оглядывает Аскеладда с ног до головы. Тот выглядит... самим собой, только в самом деле будто постаревшим: складка между бровей стала глубже, взгляд — уставшим; он осунулся, хитрого прищура на лице как не бывало. Торфинн сжимает челюсти. Всё так неестественно, он хочет стереть это скорбное выражение с его лица: у его Аскеладда улыбка почти не пропадала из глаз.
Ещё больше он хочет проснуться, как и десятки раз прежде, от этого кошмара.
Или не хочет.
Да, лучше не надо, пусть лучше на этот раз он никогда не заканчивается. Эйнар сможет его понять. Простить, наверное, тоже.
— Времени много. — Торфинн наконец отпускает смятый рукав, по-прежнему цепляясь взглядом, будто, стоит выпустить Аскеладда из виду, он исчезнет. — Веди.
Аскеладд коротко вздыхает. Будто с облегчением; что, уже приготовился быть посланным туда, откуда пришёл? Он кивает и, прежде чем убрать руку, легко подталкивает Торфинна в сторону машины. Садится вместе с ним на заднее.
— Поезжай, — бросает он Бьорну, тихой громадной тенью сидящему за рулём.
Обнаружить живым ещё и его оказывается почти облегчением: и потому, что это Бьорн, и он, похоже, в порядке, и потому, что хоть кто-то надёжный всё это время был с Аскеладдом. Тот только буркает неуверенное «привет, пацан», вздыхает ещё глубже Аскеладда и заводит мотор.
Едут они, вроде как, в сторону дома — далековато от участка, но отследить направление можно, — а потом Бьорн сворачивает куда-то к пригороду. Дороги постепенно пустеют. Аскеладд сидит молча, почти полностью замерев. Он всё-таки поворачивает голову к Торфинну только через несколько долгих минут, и его лицо, до этого острой тенью выточенный на окне профиль, сейчас оказывается полностью в тени — только контур подсвечивают огни уличных фонарей, и вместо лица Торфинн будто видит череп.
— Насколько ты в порядке?
— Ты обещал объяснять, а не спрашивать, — глухо отвечает Торфинн, не поворачивая головы. Это слишком похоже на пятнадцатилетнего него, скрипящего на Аскеладда зубами просто из принципа; просто потому, что привязываться к кому-то вроде него было последним, чего Торфинн хотел тогда. Все его старания оказались, конечно, напрасны. — Какой глупый вопрос для такого умного тебя.
Машину изредка встряхивает, а потому верить, что происходящее — всего лишь сон, становится труднее с каждой минутой. Как и обуздать растревоженное горе, сейчас выливающееся в гнев. Это совершенно не то, что Аскеладд заслуживает слышать по возвращении с того света — но раз вернулся, пусть возьмёт ответственность и разделит ту боль, которую оставил после себя на этом.
— В полном. Для того, кто дважды потерял семью, — и, видят боги, эта шпилька сейчас целилась и в Бьорна, сидящего на водительском в полной тишине уже с четверть часа. Нет, Торфинн прекрасно понимает, почему тот тоже пропал так надолго, вот только принять никак не может. Он всё-таки поворачивается к Аскеладду и сверлит глазами полумрак его части салона.
Аскеладд коротко и невесело смеётся. Долгого взгляда Торфинна он не выдерживает:
— Да, да, ты прав. Ты прав.
Глянув за окно, он вдруг тянется к водительскому, чтобы тронуть Бьорна за плечо; тот сидит, будто нахохлившись, то и дело поглядывая на Торфинна через зеркало заднего вида, но на Аскеладдово «останови там» тут же отвечает кивком.
— Я расскажу, — тихо повторяет Аскеладд, откинувшись обратно, пока Бьорн паркует машину на обочине у какой-то полузаброшенной на вид заправки; свет там горит, но жизни в ней от этого больше не становится. — Два года думал, как, и всё равно толком не знаю. Но расскажу. Выйдем только на воздух.
Аскеладд соглашается с ним настолько легко, что очередного желчного комментария или просто ответа у Торфинна не находится. Он чуть сползает по сидению и закутывается в джинсовку по самый нос. Так и сидит, пока машина не останавливается. Он не хочет положить голову на плечо рядом, как часто делал в дороге. Не хочет уснуть на нём, пригревшись, под мерное дыхание и мягкую колдовскую речь, которую он, дурак, за столько лет всё никак не выучит. И этого разговора — не хочет, потому что ему совершенно плевать, что старый ублюдок скажет в своё оправдание. Ему просто лучше быть рядом и дальше. Ему, блядь, просто лучше больше никуда и никогда не пропадать.
Из салона Торфинн вываливается первым. Прячет руки в карманы и топает к ближайшему фонарю, чуть поодаль от заправки; отсюда ещё виден болезненно алый край закатного неба. Сейчас бы сигарету, чтоб густой ком в горле так не мешал дышать.
Где-то позади хлопает дверца авто.
Да что же он, в самом деле?
Приближающегося Аскеладда он провожает взглядом так пристально, что режет в глазах. Тот наконец подходит ближе и становится чуть в тени, глядя на закат, убирает руки в карманы куртки. А потом, не дожидаясь, пока Торфинн снова напомнит ему, что он обещал, вообще-то, объясниться, заговаривает:
— Я спланировал свою смерть. Знал, что на меня собираются напасть, и устроил всё так, чтобы, — он вдыхает поглубже, поднимает подбородок, словно чтобы собраться с силами, — меня сочли мёртвым. Вот только кевлар не помог так, как должен был, а затянулось всё на куда дольше, чем я думал.
Торфинн слушает его импровизированную исповедь, не перебивая. Аскеладд ему не лжёт, сейчас в этом нет сомнений; может, даже не приукрашивает и не умалчивает.
— Но теперь, — продолжает он и переводит взгляд на Торфинна, хмыкает, снова отводит глаза, — теперь ничего из моего прошлого вылезти не должно. Я… со всем разобрался.
Повисшую тишину прерывает только еле уловимый скрип какой-то проржавевшей вывески вдалеке.
— Вот как? Это многое объясняет.
Избитое, пресное клише. Торфинн переминается с ноги на ногу.
— Да только, — он, всё это время стоявший полубоком, разворачивается к Аскеладду и скрещивает руки на груди, — ты не посчитал нужным хоть кому-то сообщить, что жив? А то знаешь, твои близкие люди несколько... огорчились.
Воспитание язвительности явно не прошло даром, старик может им гордиться. Торфинн сжимает челюсти, будто это поможет ему сдержаться:
— Заранее раскрывать твой грандиозный план было нельзя, чтоб не подставиться? Допустим. Но потом? Хоть раз за два блядских года просто дать знать, что не гниёшь в своей родной земле? Или чёрт знает где ещё? Да я же… — голос подламывается, руки падают по швам и снова сжимаются в кулаки. Уместить в слова всё, что «он же», не получается; да, наверное, таких слов и вовсе нет. — А ты уверен, что всё закончилось? Что за твоей головой не пойдёт кто-то другой?
Горькое «что тебя здесь вообще-то ждут?» Торфинн проглатывает; он действительно не ждал, потому что попросту было некого. Если бы он только знал… Пелена из первых дней, а потом и месяцев вспыхивает в памяти слишком ярко, и он встряхивает головой, силясь её прогнать.
— Всё закончилось, — выплёвывает Аскеладд, коротко оскалившись, хоть и явно старается сдержаться; в его голосе сквозит усталость, которую он, кажется, почти перестал скрывать так явно, как делал раньше. Как и не давал раньше в целом контролю над собой ослабевать даже в такой степени, — потому что я убил тех, кто ещё мог навредить мне или тебе.
Он сутулится уже меньше, но осанка напряжённая, и взгляд у него, когда он поворачивается к Торфинну, почти застывший, прячущий за сталью боль:
— Я не связывался с тобой, чтобы не вышли на тебя. Чтобы тебя не использовали, и чтобы тебе не пришлось расплачиваться за то, что делал я.
Говоря, он успевает податься к Торфинну ближе, почти наклониться к нему, почти коснуться его скрещенных рук, будто думал схватить за грудки. Замирает, поджимает губы, вдыхает; взгляд перестаёт быть холодным, хоть и не до конца, но на Торфинна Аскеладд смотрит так же пристально. Даёт просочиться наружу глубоко запрятанной внутри и задушенной тоске.
— Я не хотел тебе вреда. Ты в моих грехах не виноват. И я не хотел, чтобы тебя это касалось.
Когда он замолкает, Торфинн с секунду выдерживает этот взгляд. Нет ничего странного в желании Аскеладда его защитить; напротив. Но разве Торфинн не способен отплатить ему тем же? Такого Аскеладд о нём мнения?
Торфинн поджимает губы и… хлёстко бьёт по впалой щеке, больше звонко, чем крепко. Ладонь жжёт всё равно, глаза — тоже, но ему этого мало: он хочет хорошенько встряхнуть этого старого дурака, хочет наорать на него, чтобы хоть так слова отложились в его бестолковой, беспокойной голове. Торфинн на пару секунд закрывает лицо руками, вжимается подушечками пальцев в кожу; вместо крика выходит только надорванный смешок.
— А умерев, ты не причинил мне вреда. И смерть твоя меня совсем не коснулась.
Он внезапно чувствует себя очень уставшим. Наверное, почти таким же уставшим, как Аскеладд.
— Собираешься пройти через ад? Я пойду с тобой. Ты давно не мой опекун, так что прекрати, чёрт тебя дери, пытаться оградить меня от дерьма, которое происходит вокруг. Не решай за меня, что мне стоит знать, а что нет! — голос всё-таки прорывается, такой резкий, что в полной тишине парковки отдаёт звоном в ушах. — Твоя жизнь теперь не только твоя, знаешь ли, — цедит Торфинн почти шёпотом, всё-таки отворачиваясь. Ладонь всё ещё неприятно горит.
Аскеладд молчит. А потом вдруг цепляет его за напряжённое плечо и рывком прижимает к себе, и буквально на мгновение Торфинн застывает: такой знакомый и одновременно совершенно забытый жест. Но следует за рукой и крепко утыкается лбом Аскеладду в грудь, вцепившись в полы его потёртой куртки.
— Знаю, — одна его рука лежит поперёк плеч Торфинна, вторая — на затылке, и пальцы напряжены, белые, как кости, и голос такой же, тихий, сухой и задушенный. — Прости. Ты единственный, кого я дал себе полюбить. За всю мою жизнь.
Воспринимать то, что Аскеладд говорит, Торфинну сложно; он больше вслушивается просто в сам голос, который теперь может услышать так близко и таким живым, а не просто случайно сохранившейся записью на автоответчике или среди переписок.
— Я не хотел пачкать тебя всей этой грязью. Мне не стоило решать это самому, — он глубоко вздыхает, а сам Торфинн дышать почти перестаёт. Слушает вместе со словами удары сердца в чужой груди. — Но всё правда закончилось. Остались только формальности. Те, кто напал тогда на меня, мертвы. Флоки мёртв тоже.
— Флоки? — Торфинн шмыгает носом, но головы не поднимает. Имя хорошо ему знакомо; он что, тоже замешан? Но отвлекаться на это прямо сейчас не хочется, хотя все ответы из Аскеладда он всё-таки выбьет. Не вопросами, так силой, если понадобится. — Ты расскажешь. Потом.
Торфинн разжимает пальцы и цепляется обеими руками за самого Аскеладда. Так сильно, будто хочет залезть к нему внутрь, за рёбра, и там остаться. Так он точно не даст ни одной пуле задеть его сердце.
Он так давно Аскеладда не касался. Его ведь даже на похороны не пустили, а теперь тот тут, живее всех живых, обнимает, дышит… у Торфинна из горла вырывается сдавленный звук, а потом его прорывает. Он прячет мокрое лицо у Аскеладда на груди, всхлипывая и глухо подвывая. Крепко пихает его в бок, но отпускать и не думает, наоборот, прижимает к себе ближе; беспорядочно шарит по заметнее проступившим рёбрам, напряжённой спине, бокам — будто пытаясь так, наощупь убедиться в том, насколько Аскеладд реален, насколько он здесь.
— Расскажу, — эхом отзывается тот, обнимая Торфинна крепче. Жмурится, опускает голову.
Каково это, скорбеть по живому?
Аскеладд сглатывает, держа руку на дрожащих плечах, и проводит неверной рукой по отросшим волосам:
— Теперь всё хорошо, — обещает он сдавленно и тихо, прижимается щекой к виску Торфинна и неровно вдыхает и выдыхает. — Всё хорошо, я здесь и никуда не исчезну. Больше нет, — по, должно быть, всплывшей в памяти привычке прижимается сухими губами к волосам Торфинна, снова гладит его по затылку. Касается большим пальцем щеки. Тот дёргается, но льнёт к руке: к прохладным шершавым пальцам против горячей кожи. — Всё в порядке, мой хороший. — Ещё один тихий вздох. — Как я по тебе скучал.
Торфинн по-собачьи потирается лбом, щекой о чуть намокшую кофту. Его дыхание понемногу выравнивается, только руки ещё дрожат и никак не хотят Аскеладда отпускать. Поверить, что тот здесь, а не снится Торфинну, у него с горем пополам получается. Он, всхлипнув, что-то бормочет себе под нос; ладони успокаивающим жестом — будто это не он, а Аскеладд сейчас так беспомощно разваливается на части — водят вверх-вниз по спине. Каково ему самому было эти годы? Как он выдержал? Через что прошёл? Торфинн сухо прижимается губами там, где тогда, два года назад, на его глазах расцветало багровое пятно. В порядке. Теперь он точно будет в порядке — они оба будут.
— Ну, ну, — улыбается Аскеладд ему в макушку. Мягко поглаживает его по щеке, потом осторожно приподнимает его лицо за подбородок. — Лучше? Или всё ещё, — в голосе слабо слышится улыбка, — хочешь меня ударить? Готов подставить вторую щёку. Заслужил, что ни говори.
— Дурак, — фыркает Торфинн. Будто извиняясь, гладит Аскеладда по пострадавшему лицу. — Лучше. Но щёку всё равно давай сюда, — он хмурится, блуждая взглядом по лицу напротив, то и дело возвращаясь к глазам. Всё таким же проницательным и ясным. Таким живым.
Когда Аскеладд, весело прищурившись, поворачивает голову боком и прикрывает глаза, пару раз постучав по скуле пальцем, Торфинн закатывает глаза. А потом всё равно привстаёт на носки и целует того в подставленную щёку. Дважды, для верности. Берёт его лицо в ладони и чуть тянет на себя, чтобы чмокнуть ещё и в нос и затем прислониться лбом ко лбу:
— Ты заслужил и похуже. Но тебе повезло, что я скучал, — ворчит беззлобно, поглаживая большими пальцами линии заметно впавших скул.
Аскеладд улыбается, и Торфинну, в общем-то, до остального больше нет никакого дела; ни до обиды, ни до пустых, бессмысленных дней, которые теперь остались позади ещё одним дурным сном, чем-то стремительно блекнущим в памяти вот уже прямо сейчас.
Аскеладд улыбается, и мягкие морщинки вокруг его рта и глаз от этой улыбки — всё, что по-настоящему имеет значение.
***
Они заезжают на знакомые улицы: привычный глазу поворот возле старого тополя, парочка потрёпанных разноцветных лавочек где-то вдоль дорожек. Кое-что всё же изменилось, и Аскеладд, должно быть, замечает новые детали — то и дело бросает в окно изучающие взгляды. На спиленное дерево, которое росло на подъезде к их улице, на выросший рядом новый магазинчик. Всего два года прошло, даже не десять, но сейчас кажется, что куда больше. Торфинн этих перемен особенно не замечал — когда приезжал сюда, смотрел не на пейзаж вокруг дома, а на пустоту в этих стенах. Из машины, которую Бьорн паркует на обочине рядом с забором, Аскеладд выходит чуть заторможено. Он осматривает дом, сейчас тихий и тёмный, ждёт, когда Торфинн откроет калитку; ещё, может, ждёт Палугу — появится или нет? Торфинн наконец нашаривает ключи во внутреннем кармане куртки; пока возится с дверным замком, изнутри приближается четырёхлапый топот; чёрно-белая кошка ловко выскакивает из-за едва приоткрытой двери и, потратив какие-то несколько секунд на узнавание, уже трётся о ноги Аскеладда, громко мурча. Торфинн смотрит на неё с деланной обидой, но всё равно улыбается кошачьей радости: — Вот, значит, как? Ну так пусть старик тебя и кормит весь следующий месяц. Предательница… Решение поддерживать опустевшее жильё в полностью пригодном виде сначала было для него личной слабостью, и какие-то из вечеров здесь ему явно хотелось бы забыть. Потом это стало ритуалом. Но теперь, напоминает себе Торфинн, он приехал сюда не со скорбью. Теперь этот дом снова будет тёплым и живым. Аскеладд, кажется, рад видеть зверюгу не меньше, чем она его: не пряча улыбки, он садится рядом с Палугой на корточки, приглаживает пятнистые ушки и бока. Берёт на руки, мурлыча ей всяческие нежности. Кажется, именно по отношению к ней Аскеладд был готов без обиняков проявлять какую-то искренность, хоть и отнекивался поначалу, когда она только появилась. А теперь, вон, называл её своей сладкой пушистой девочкой и баловать был готов за милую душу. Может, Торфинну надо было послать на какой-то из замолчавших номеров этого идиота не какую-то душещипательную простыню и не бесконечную ругань, а фотку животины. — Хоть весь год, — соглашается Аскеладд, чмокая Палугу в лоб, и та упирается лапками ему в бороду. В дом он заходит вторым, вслед за Торфинном. На мгновение застывает в прихожей. Палуга спрыгивает с его рук, а Аскеладд смотрит в сторону тёмной сейчас гостиной, разуваясь на ощупь. Проходит вглубь дома. Так и не включая свет, он касается кончиками пальцев жёстких и шершавых корешков книг на ближайшей полке, металлической фигурки дракона рядом, холодной стеклянной вазочки. Будто не был до конца уверен, сможет ли вообще сюда вернуться. Мешать ему не хочется; Торфинн скрещивает руки на груди и прислоняется к дверному косяку. Само наличие Аскеладда в этих стенах ощущается правильно, естественно, точно вставший на место пазл. — С возвращением, — выдыхает он вполголоса. Бьорн уже возится где-то на кухне — судя по звукам, активно поддерживаемый Палугой. На улице стоит ясная, тихая ночь, ни в одну из которых Торфинн, кажется, так не наслаждался темнотой их дома. Аскеладд тихо посмеивается, пока тихо ступает по комнате, становится рядом с окном — привычный вид на привычный двор, наконец-то, — а потом поворачивается к Торфинну и протягивает руку. Торфинн сначала замирает, подняв вопросительно брови, а потом хмыкает, подходит ближе и берётся за неё, кладёт голову Аскеладду на плечо, пока тот обнимает его обеими руками, и ладони привычно ложатся Торфинну на лопатки. Торфинн хотел бы остаться так навсегда: в тишине, прерываемой только редкими машинами, вознёй на кухне. Настоящими, а не снящимися ему совсем-не-чужими сердцебиением и дыханием. И теперь он наконец сможет.
