Sweet

Рассвет застает Николая в кресле у окна — он не ложился, лишь на мгновение смыкая веки. В руке — остывшая чашка, на столе — крошки от булки. Но вишнёвый пирог, аккуратно упакованный в корзину, уже ждёт у дверей. Лёгкий стук. Входит камердинер. "Ваше Величество, карета подана. И...генерал Бенкендорф уже в конюшне. Сказал передать: «Погода идеальная для охоты на глухарей»." Николай встаёт, потягивается. Ключ под рубашкой холодно прижимается к груди. Он надевает охотничий френч — зелёный, без орденов, самый простой из его гардероба. В зеркале отражается не император, а усталый мужчина с тёмными кругами под глазами... но в этих глазах теперь горит решимость. По дороге к конюшне он видит их — тех самых двух жандармов, бледных, смешками вещей. Они дрожат, глядя ему под ноги, кланяются. Николай замедляет шаг. "Архангельск... холодно там," бросает он небрежно. "Может, передумаю, если кто-то объяснит, кто приказал вам дежурить у моих окон." Жандармы переглядываются. Один открывает рот — но тут раздаётся резкий окрик Бенкендорфа из-за угла. "Ваше Величество! Лошади не стерпят промедления — утро-то короткое!" Николай хмыкает. Продолжает путь. Александр ждёт у коней — в простом сюртуке, без аксельбантов, с двумя ружьями за плечами. Их взгляды встречаются — и в этом мгновении целая ночь тревог, гнева, страха растворяется. Когда они выезжают за ворота, солнце только поднимается над Невой. Николай наклоняется к Бенкендорфу, делая вид, что поправляет стремя. "Ты узнал что-то про вчерашнее?" "Нет повода беспокоиться. Мой заместитель подумал, что я хожу в дворец по ночам, чтобы спать с какой-то фрейлиной и решил проследить." Он хлопает Николая по бедру — слишком фамильярно для подчинённого, но так естественно для Саши. Он смеётся. "Я сказал, что так и есть." И они мчатся по дороге в Гатчину — два всадника, два силуэта на фоне восхода. Где-то позади остаётся дворец с его интригами, где-то впереди — лес, где можно кричать, стрелять впустую и валяться в папоротнике, не думая о последствиях. Лес под Гатчиной встретил их золотым маревом осенней листвы. Егеря, получив приказ патрулировать дальние участки, растворились меж деревьев, оставив императора и шефа жандармов наедине с шумящим под ногами папоротником. Николай, неловко перекинув ружьё через плечо, то и дело спотыкался о корни. "Ты охотишься или землю измеряешь?" Бенкендорф придержал ветку, чтобы та не хлестнула царя по лицу. "Я... местность оцениваю" Николай фыркнул, поправляя сбившийся ремень. Александр, скрывая улыбку, вдруг приложил палец к губам и указал в чащу. "Глухарь. Вон на сосне. Стреляй" Николай, затаив дыхание, поднял ружьё — и тут ветка громко хрустнула у него под сапогом. Птица с шумом взмыла в небо. "Чёрт!" "Зато громко" Александр одобрительно хлопал по плечу и улыбнулся беззлобно. "Весь лес предупредил. Теперь звери сами к тебе на ружьё прыгать будут." Они шли дальше, плечом к плечу, пару раз отвлекаясь на ручеек или красивое дерево. Когда в кустах зашуршало, Бенкендорф мгновенно вскинул ружьё — но это оказался всего лишь ёж. "Вот твой глухарь, государь" Александр торжественно указал на колючий комок. "Молчать!" Николай, покраснев, швырнул в него шишкой. К полудню они заблудились. Намеренно. "Ты же карту брал?" Николай с подозрением смотрел на перевёрнутый в руках Александра план. "Она... символическая." Они вышли на поляну, где под старым дубом валялось срубленное бревно. Александр достал из сумки тот самый пирог — вишни вытекали из теста рубиновыми потеками. "Вот и добыча" Он отломил кусок, протягивая Николаю. Тот съел пирог прям с рук Александра и облизнувшись, снова приоткрыл рот для добавки. Солнце клонилось к закату, когда они наконец «случайно» встретили егерей. Николай нёс подстреленного зайца. "Охота удалась. Возвращаемся." Заявил он егерям, пряча в карман сорванный Александром букетик вереска. Те, кивнули и похвалили императорскую добычу, не напоминая, что охота была на глухарей. По дороге назад, когда карета скрыла их от посторонних глаз, Николай вдруг положил голову на плечо Бенкендорфу. И карета покатила к Петербургу, увозя домой двух усталых, но счастливых мужчин, пахнущих хвоей и свободой. Николай стуком останавливает карету у потайного входа во дворец, где их уже никто не увидит. Перед тем как выйти, он крепко сжимает руку Александра в темноте. "Сегодня ночуй у себя." Бенкендорф замирает, пальцы непроизвольно сжимаются в ответ — он понимает. Вчерашние подозрительные тени у дворца, шепоты, риск. Но в глазах читается нежелание отступать. "Коля, я могу..." "Нет." Николай резко перебивает, голос низкий, почти жесткий. "Если кто-то следит, то сегодня будут ждать именно тебя. А я не позволю.." Он обрывает себя, стиснув зубы. Тишина в карете. Только их дыхание и далекие шаги караула за стенами. Александр наклоняется, лоб касается плеча Николая — жест покорности, но и обещания тоже. "Как прикажешь." "Это не приказ." Николай вдруг смягчается, пальцы вцепляются в его рукав. "Это... просьба. Ради нас." Они выходят. В свете фонарей — снова Император и шеф жандармов: холодные поклоны, формальные фразы о завтрашнем докладе. Но когда Бенкендорф отходит на шаг, Николай негромко бросает вдогонку, с небольшой улыбкой. "Дождись завтра. А сейчас спокойной ночи." Александр не оборачивается, только слегка поднимает руку — жест, понятный лишь им двоим. "Жду" Николай смотрит, как его силуэт растворяется в темноте, скрываясь за поворотом. "Пусть завтра наступит быстрее" Кабинет императора залит холодным светом петербургского утра. Николай сидит за столом, заваленным бумагами — доклады из губерний, проекты указов, прошения. Чернильные пятна на пальцах, перо скрипит по пергаменту. Он пишет быстро, резко, будто пытается нагнать вчерашнее безделье. Голова тяжела — то ли от бессонной ночи, то ли от смеха, который до сих пор отзывается в груди. Он тянется к чашке кофе — уже третей за час. В углу на стуле лежит зелёный охотничий френч, брошенный впопыхах. Из кармана торчит веточка вереска. Вдруг стук в дверь. "Ваше Величество!" Это докладывает адъютант. "Французский посол прибыл на внеочередной приём. Настаивает." Николай закатывает глаза. "Чёрт возьми, опять эти французы со своими неотложными делами" Он встаёт, поправляет мундир, смахивает невидимую пылинку с рукава. "Хорошо, сейчас." Но перед тем как выйти, на секунду задерживается у окна. Во дворе — суета: конные жандармы, курьеры, министры. И среди них — знакомый силуэт в синем мундире. Бенкендорф. Александр что-то резко говорит подчинённым, лицо строгое, брови сведены. Деловой, официальный, совсем не тот человек, что вчера смеялся над неудачной охотой. Николай улыбается про себя. "Мой генерал. Мой Саша." "Ваше Величество?" Адъютант терпеливо ждёт у дверей. "Иду." Николай вздыхает, снова надевая маску императора. Но в кармане у него — смятый листок, полученный утром у слуги. Всего пара строк, ровные буквы складываются в шуточную записку. "Скучаю.Вечером принесу вишнёвых косточек — будем в окна послов швырять." И этого достаточно, чтобы даже самый нудный приём прошёл чуть легче. Закончив работу и поужинав, Император направился в ванну. После банных процедур, он переоделся в простую рубашку – не императорскую, не парадную, а ту самую, мягкую, в которой ему легче дышать. Николай сидит на краю кровати, пальцы бесцельно теребят край одеяла. "Он не придёт." Мысль вползает незваной, но упрямо гложет изнутри. Николай встаёт, подходит к зеркалу, изучает своё отражение. "Слишком жёсткие черты. Слишком холодный взгляд. Даже сейчас, когда никто не видит – будто всё ещё на троне сижу. Кому это может нравиться?" Он вспоминает, как сегодня утром Александр командовал жандармами – уверенный, ловкий, живой. А вечером на приёме ловил его взгляд через зал – и Николай тут же отводил глаза, будто испугался, что кто-то заметит. "Он привык к другим. К тем, кто умеет... кто знает, как это делается. А я..." Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он вспоминает вчерашний день в лесу – как смеялся, как дурачился, как впервые за годы чувствовал себя просто человеком. Но сейчас, в тишине спальни, это кажется чем-то ненастоящим. "Он шеф жандармов. Ему бы любовника наглее, повеселее, который не морщится от боли после первого же раза. Который не прячется за титулами, потому что представляет себя без них." Николай резко поворачивается от зеркала, хватает со стола графин с вином – наливает полный бокал, выпивает залпом. Морщится. Горько. "Может, просто не приходи, Саша. Может, так лучше." Но тут – лёгкий скрип потайной двери. И всё. Больше никаких мыслей. Только шаги. Только тёплые руки, которые вдруг обнимают его, и знакомый голос, который шепчет прямо в ухо. "Прости, задержался. Эти проклятые бумаги..." Николай замирает. "Я думал, ты... не придёшь" Он ненавидит, как дрожит его голос. Александр мягко поворачивает его голову, заглядывает в глаза. "Дурак..." Говорит он и целует. И в этом поцелуе – ни тени сомнения. Николай вдруг понимает – вот оно. Вот то самое, чего он боится. Не опыта не хватает. Не молодости. А вот этой уверенности, что он достоин. Что его можно хотеть не за титул, не за власть – а просто так. "Я... не знаю, что делаю" Вырывается у него шёпотом. Александр улыбается – той самой улыбкой, которая сносит все преграды. "Зато я знаю. Позволь мне..." Александр недоговаривает, нежно заправляя прядь волос Николаю за ухо. И Николай позволяет. Потому что иногда – очень редко – можно и не быть императором. Можно просто довериться тому, кто нашёл тебя даже в самой беспросветной тьме. Он лежит на спине, пальцы впиваются в простыни, дыхание сбивчивое. Внутри — странная смесь стыда и блаженства. "Это... не должно быть так хорошо" Мелькает мысль, но тело не обманешь. Каждое движение Александра — осторожное, выверенное — заставляет его вздрагивать. Но что-то не так. Он чувствует нарастающее напряжение, волны удовольствия, но... не может. Не достигает. "Опять. Как в прошлый раз. Почему?" Он сжимает веки, старается не думать, но мысли лезут в голову: "Может, это ненормально? Может, я не такой, как надо? Он наверняка привык к другим — тем, кто знает, как это делается..." Александр наклоняется, губы касаются его шеи, шепчут что-то, но Николай не слышит — только чувствует, как его сердце колотится, как тело отвечает на каждое прикосновение, но... "Почему не получается?!" Александр замечает, что-то не так. Конечно, он замечает. Николай напряжён, его дыхание учащённое, но не такое, каким должно быть в кульминации. Александр замедляется, пристально смотрит в его лицо — не больно ли? Не хочет ли он остановиться? "Он не кончает. Почему? В прошлый раз я думал — волнение, первый раз. Но сейчас..." Он осторожно проводит рукой по боку Николая, чувствуя, как тот вздрагивает. "Может, ему не нравится? Может, он просто терпит?" Мысль режет, как нож. Александр приподнимается, его ладонь скользит по груди Николая, останавливается над бешено бьющимся сердцем. "Коля.." Голос хриплый, но не от страсти, а от тревоги. "Тебе больно?" Николай качает головой. "Нет." "Ты… не хочешь?" "Хочу." Но что-то не так. Александр замедляется, почти останавливается, и Николай чувствует укол разочарования, но одновременно облегчение. "Тогда почему…?" Николай закрывает глаза. Стыд. Глупый, нелепый стыд. "Я не знаю, как". Он замолкает, сжимая кулаки. "Я просто не понимаю, как это должно случиться, когда я... внизу." Александр замирает. Потом вдруг — смеётся. Не зло, нет. С облегчением. "Боже, Коля, да ты просто... не знаешь своего тела." Николай хмурится. "Что?" "Ты думал, что это должно произойти само?" "Ну... да?" Александр снова смеётся, но уже мягче, и гладит по талии. "Это — не магия. Это — физиология. Я тебя научу. Ты не статуя, Коленька. Ты можешь двигаться. Можешь трогать себя, если хочешь. Или я могу..." Его рука опускается ниже, осторожно касаясь низа живота Императора. " ...помочь." Николай задерживает дыхание, но не отстраняется. "Но... так же..." Он колеблется. "...неприлично." Александр смеётся — не насмешливо, а с нежностью. "Кто сказал? Ты сам решаешь, что прилично, а что - нет." Он аккуратно перекатывает Николая на бок, прижимаясь грудью к его спине, а рука продолжает ласкать, но теперь медленнее, изучающе. Другая рука обвивает его талию, губы касаются шеи. "Давай попробуем вот так, хорошо? Расслабься.." Николай закусывает губу, но кивает. Впервые за вечер его поза не скована напряжением — он позволяет Александру направлять себя, и когда тот снова входит в него, уже медленнее, уже с иным наклоном… что-то щелкает внутри. Буквально. И снова движение, но теперь — медленнее, глубже, и Николай вдруг чувствует. По-другому. Острее. "Боже…" Его пальцы впиваются в руку Александра, тело напрягается, и вдруг — волна, горячая, ослепляющая, смывающая все мысли. Он даже не успевает сдержать стон. Александр ухмыляется, но не торопит. Одной рукой теперь держит его бедро, другой — гладит живот, она двигается в такт каждому движению. "Вот видишь.." Шепчет он в самое ухо. "...Просто нужно найти, что работает." Николай вдруг выгибается, пальцы впиваются в простыни. Мир сужается до этого: до жара, до руки Александра, до невероятного нарастания где-то внизу живота. "Саша, я…" "Я знаю." Бенкендорф прижимается губами к его плечу, ускоряет ритм. "Ни о чем не думай. Просто… почувствуй." И когда волна накрывает, это не просто физиология — это эйфория. Он стонет. Тихо, сдавленно, но так сладко. И Александр… Александр смотрит на него, как на самое прекрасное создание. После, когда дыхание выравнивается, Николай лежит без сил, уставившись на полотенце на тумбочке затуманенными глазами. Бенкендорф обнимает его сзади за талию, подбородком упираясь в макушку. "А в прошлый раз… я не смог." Наконец сказал Николай, для него важно это проговорить. "Потому что ты слишком старался контролировать всё. Даже это." Мягко отвечает Александр. И правда. Николай всегда контролирует. Даже в постели. "А сейчас?" Император спрашивает почти шёпотом. Александр улыбается. "Сейчас ты просто чувствовал. Ты молодец." Николай закрывает глаза. Кажется, этому ещё нужно поучиться. Всё ещё слегка дрожа, он поворачивается и целует Александра— неловко, жадно, без тени былой неуверенности, выражая благодарность. Где-то под утро они обнаружат, что "другой угол" прекрасно работает и в кресле у камина. Но это уже совсем другая история. Камин догорает. Николай сидит в кресле, растрёпанный, с тлеющим в руке бокалом, и смеётся — тихо, счастливо, без тени императорской сдержанности. "Ты... ты вообще видел своё лицо" он хочет и тычет пальцем в Александра, который полулежит у его ног, тоже смеясь. "Когда я..." "Когда ты опрокинул чернильницу? Да, видел я, видел... Машешь тут ногами, будто царь!" Александр хватает его за лодыжку, целует внутреннюю сторону колена. Николай вздрагивает, но не отстраняется. "Ты — самый невыносимый ученик на свете." Шепчет Бенкендорф. "Зато..." Николай наклоняется, касается его губ. "У тебя самый влиятельный подопечный." Они засыпают на рассвете. Николай — с рукой в волосах Александра. Александр — с губами у его ключицы. А на столе, под забытыми бумагами, лежит ключ от потайной двери. Он больше не понадобится. Потому что теперь у них есть нечто важнее. Умение быть в гармонии с собой. (И несколько весьма эффективных "технических приёмов", тщательно изученных эмпирическим путём.) Конец. P.S. Впоследствии Николай I издал указ, запрещающий своим министрам являться на доклады ранее полудня. Официальная причина — "продуктивность работы в вечерние часы". Бенкендорф этот указ вывешивал в Жандармерии с самым невинным выражением лица.