Теневой Синдикат

— А может, в Париж? — Мэтью отложил газету, голос его звучал не просто громко, а с определённой настойчивостью, он хотел преодолеть расстояние между ними .- Что скажешь? — Париж? — её голос доносился с кухни, спокойный, немного рассеянный, словно она была погружена в свои мысли и её вопрос был скорее механической реакцией, чем проявлением интереса. Мэтью улыбнулся услышав ее рассеянный голос . — А почему бы и нет? — он встал, чувствуя, как сердце колотится от волнения и радости. С того дня как он встретил ее ,мир вокруг него обрёл новый красками . Она была его солнечный лучик в его жизни, она была женщине, которую он любил больше всего на свете. — По-моему, это идеальное место для медового месяца, подоидя он обнял её за талию, прижимая к себе с нежной настойчивостью. Он чувствовал её тепло, её аромат, и это заполняло его бытие счастьем. — Je vous aime, et mon amour pour toujours, — Мэтью шепнул ей на ухо , его голос был низким, бархатным, пропитанным глубокой любовью. Слушая его голос её улыбка стала ещё шире, ещё ярче. Нежно повернув её лицо к себе, он поцеловал её в губы — поцелуй был нежным, но полным страсти, пропитанным той глубокой привязанностью, которую он чувствовал к ней. — Мэтью, что ты… — она не успела договорить. Её слова потерялись в поцелуе, в этом волшебном поцелуе, который был полон любви .Она чувствовала, как его руки дрожат, когда он прижимал её к себе. Он был нежным и настойчивым одновременно. Его губы сливались с ее губ осторожно ,нежно, словно боялся что может ранить ,но потом со стремительно нарастающей страстью парень стал углублять поцелуй и охватывая их своими губами ее уста. Её губы были слаще мёда и этот вкус дурманил его, погружая в состояние неземного счастья и сладкой эйфории… Это было больше, чем просто поцелуй — это было признание в любви, признание в вечной верности, запечатанное в этом волшебном моменте. Ни один из них пока ещё не представлял, что это будет их последнее утро, последнее утро их беспечной любви.Она обняла его за шею, отвечая на поцелуй с той же глубиной чувств. В этот момент для них не существовало ничего, кроме них самих, кроме этого волнующего поцелуя, который обещал бесконечное счастье.Она отвечала ему на поцелуи, полностью растворяясь в его сильных руках, в его тепле, в его любви. Но внезапно её взгляд зацепился за небольшую антикварную шкатулку, стоящую на тумбочке. Её лицо побледнело, улыбка исчезла, сменившись тревогой. — Что случилось? — Мэтью почувствовал её изменение настроения, его голос стал более мягким и  заботливым. Он оторвался от поцелуя, внимательно вглядываясь в её глаза. — Не знаю, — прошептала она, её голос дрожал. — Эта шкатулка… она меня тревожит. Может, мисс Хатсен была права? Может, стоит избавиться от нее? — О, это всего лишь страшилка, — Мэтью попытался придать своему голосу уверенность, хотя и сам чувствовал некоторую напряженность. — Неужели ты думаешь, что в реале существуют демоны и колдуны? Мисс Хатсен просто завидует, что я выбрал тебя, а не её дочь, — он улыбнулся, стараясь рассеять её тревогу наивной шуткой, и снова поцеловал её, на этот раз короткий, быстрый поцелуй. Мэри улыбнулась, но её ответ прервал резкий, неожиданный стук в дверь.  Глухой, уверенный. Три удара, звук разносится по дому, как выстрел. Мэтью замер. Его губы едва оторвались от её — дыхание сбилось, сердце рвануло в горло. Он резко выпрямился и  взгляд метнулся к двери, будто в ней могло быть объяснение. В тумане утреннего света его лицо казалось  бледнее обычного, а глаза — настороженнее. — «Чёрт...» — прошептал он, почти беззвучно, и провёл ладонью по лицу, словно стряхивая остатки сна и поцелуя. Тревога, долг, привычка врача — всё это вспыхнуло в нём мгновенно. Но в глубине взгляда всё ещё тлела искра: разочарование от того, что этот утренний момент, почти несбыточный, оборвался так внезапно. Мэтью подошёл к двери, рука его невольно сжалась на ручке. Он тихо приоткрыл дверь, и резкий холодок утреннего воздуха бросился ему в лицо. Он открыл дверь, и на пороге стоял мальчик худой , — лет пятьнадцеть , в поношенном пальтишке, с густыми вихрами, мокрыми от утреннего тумана. Щёки алые от холода, дыхание паром вырывается изо рта. Лицо его было бледным, глаза — полны отчаяния. Мэтью невольно сдвинул брови, его строгий взгляд смягчился лишь на мгновение, когда он увидел испуганные глаза мальчика. — Доброе утро, сэр, — голос мальчика дрожал. — Простите за беспокойство, но моей маме очень плохо… Пожалуйста, скорее… — Мэтью, кто там? — Мэри появилась в проёме двери, вытирая руки фартуком, её лицо отражала заботливость и  тревогу. — Это ко мне, дорогая, — Мэтью ответил спокойно, хотя внутри у него всё сжалось от того отчаяния, которое он увидел в глазах мальчика. Он быстро надел пальто, взял с вешалки сумку с инструментами, его движения были быстрыми и  целенаправленными. Каждая минута была важна . — Я сейчас вернусь, — бросил он Мэри, его взгляд уже был направлен на мальчика, который нетерпеливо ждал его у двери. Мэри стояла в проёме, не сводя глаз с Мэтью. Он уже отворачивался от неё, пряча лицо под высоким воротником пальто, застёгивая пуговицы в спешке. Всё в его движениях было знакомо — и тревожно: собранность, сосредоточенность, та особенная тишина, в которую он погружался каждый раз, когда кто-то звал его к беде. Она знала этого Мэтью. Не мужчину, который только что целовал её с той редкой нежностью, от которой кружится голова, а врача — чужому, нужному, уезжающему всегда не вовремя.Сердце сжалось. Не от ревности — от бессилия. Только что в комнате было тепло, почти интимно — запах кофе, лёгкий румянец на его щеках, их дыхание смешивалось… А теперь — холод сквозняка от распахнутой двери и чужой голос, дрожащий голос мальчика, который мгновенно стер всё это. Она не подала виду. Только сжала пальцы сильнее в складках фартука. В её взгляде не было упрёка. Лишь понимание — и тихая тоска, привычная, почти старая. «Сколько раз ещё это будет повторяться?» «Сколько раз я буду ждать у окна, слушая, как на улице утихает стук его шагов?» — пронеслось в голове . Она не злилась — нет. Это было не раздражение и не обида. Это было... как дождь в Лондоне — привычное, частое, серое. Такое, к чему невозможно по-настоящему привыкнуть, но с чем научилась жить .Мэр  посмотрела на него в последний момент — как будто пыталась вглядеться глубже, запомнить, удержать хоть что-то от только что принадлежавшего им утра.. Он не обернулся. И это было честно. Он никогда не обещал лёгкой жизни. Но в груди у Мэри что-то тихо звенело — тонко, долго, почти не слышно. Как одиночество, которое ещё не стало болью, но уже перестало быть просто тишиной. Как только дверь за Мэтью закрылась, мальчик тут же развернулся и устремился вперёд, будто пружина в нём наконец разжалась. Он не побежал — нет, шаг был слишком тяжёлым для обычного бега. Это был почти отчаянный марш: быстро, сжав кулаки, пригнув голову от пронизывающего ветра. Он раз за разом оборачивался, чтобы убедиться, что доктор идёт за ним. — Сюда, сэр, — бросил он, не сбавляя хода, — она лежит в постели с ночи, а теперь и говорить почти не может… Мэтью шагал за ним, стараясь не думать о том, как резко оборвался его собственный день. Гулкие удары сапог по мокрому камню казались громкими в этой утренней тишине. Ветер бросал в лицо мелкий дождь, смешанный с копотью и запахом угля — обычный лондонский коктейль ноября. Улицы с каждым поворотом становились уже и темнее. Они шли всё глубже в район рабочих кварталов — туда, где окна забиты досками, вывески облезли, а воздух пах сыростью и старостью. Мальчик не замедлялся, хотя его дыхание уже стало тяжёлым, а пальцы рук сжались в тонкие кулаки от холода. — Мы почти пришли, — выдохнул он, перебираясь через низкий поребрик. — Вот здесь. Второй дом от угла. С дверью, покрашенной в синий, только краска почти облупилась… Он подошёл к дверям и постучал кулаком, потом повернулся к Мэтью: — Она всё время просила: «Приведи врача. Только не трать время, иди сам. Сам, Томми!» — мальчик всхлипнул, будто только сейчас позволил себе осознать, что боится. Но быстро отвернулся, вытирая лицо рукавом. Мэтью посмотрел на него. В этом взгляде не было жалости — была серьёзность, внимание, то бессловесное участие, которое врач может дать ребёнку: -ты сделал всё правильно. Он кивнул и, не дожидаясь, пока дверь откроется изнутри, решительно постучал сам — дважды, чётко, как человек, знающий, что времени мало. Дверь отворилась не сразу — потом щёлкнул засов, и она медленно распахнулась, скрипя, как старые суставы. На пороге стояла женщина — пожилая, сгорбленная, в старом платке. Лицо — серое, как воздух снаружи, руки в муке или в золе.— Господи, вы пришли… — прошептала она. — Быстро… идите, доктор, она не встаёт с ночи. Дом внутри был полутёмный, пахло углём, влажными тряпками и чем-то резким — потом, старостью, бедностью. Мэтью шагнул внутрь, закрыв за собой дверь, и сразу почувствовал, как сырость облепила лицо и руки. Томми скользнул внутрь за ним, сразу исчезнув в полутени. Женщина повела врача через узкий коридор, мимо маленькой кухни, где на плите томилось что-то едва тёплое. Пол скрипел под сапогами, под ногами хрустело — зола или разбросанный песок. В комнате — почти кромешная тьма. Только из-под занавешенного окна пробивалась тонкая полоса серого света. На узкой кровати, под грубым одеялом, лежала женщина. Совсем молодая, как понял Мэтью, когда склонился ближе. Лицо её было мокрым от пота, губы потрескались, глаза полуоткрыты, мутные, стеклянные. Он сразу понял: высокая температура. Судя по дыханию — глубокая инфекция, возможно, воспаление лёгких. Щёки лихорадочно румяны, но всё остальное тело бледное, почти безжизненное. Её губы беззвучно двигались — словно она пыталась говорить, звать, но голос утонул где-то глубоко в груди. — Когда началось? — спросил Мэтью у старушки, не отрываясь от женщины. — Вчера к вечеру. Она пришла с работы бледная, как стена. К ночи начался жар. К утру уже не вставала. Мы подумали — простуда, а потом испугались. Томми побежал за вами…— Вы правильно сделали, — коротко сказал он, уже разворачивая сумку с инструментами. Движения его были чёткими, быстрыми — будто вокруг исчезла неустроенность, бедность, холод. Осталась только пациентка и то, что нужно сделать. Он приложил термометр, послушал грудную клетку, проверил пульс. Он  нахмурился: дыхание жёсткое, сердце учащено. В горле сухо. — Горячка сильная. Пульс скачет. Лёгкие… — он замолчал, прислушиваясь. — Надо будет растереть грудь камфарой. Я дам порошок — по ложке каждый час. И воды, как можно больше. Тепло. И никакого сквозняка. Он вынул из сумки бутылочку, начал капать микстуру в ложку, ловко придерживая голову женщины. Говорил тихо, почти нараспев — успокаивающе, как будто своими словами мог облегчить ей боль. Старушка стояла у стены, сложив руки. Томми притаился в углу, не двигаясь, только глаза — огромные, тёмные, глядели на Мэтью, как на последнюю надежду . Когда всё было сделано, Мэтью  потёр шею и  глубоко вдохнул.— Я вернусь вечером. Если станет хуже — пусть кто-нибудь бежит сразу. Он бросил взгляд на Томми. Мальчик кивнул, не отрываясь. — Ты молодец, — тихо сказал Мэтью. — Ты спас ей жизнь. — Мэтью обратился к мальчику, стараясь сделать голос ровным и спокойным. Но, внутри всё сжималось от внезапно накрывшего его беспокойства. Это было какое то … неясное предчувствие беды. Мэтью поднялся, убрал инструменты, застегнул сумку.— Следите за её температурой. Порошок каждый час. Пить тёплую воду — маленькими глотками. Никаких открытых окон, никаких усилий. Только покой. Я вернусь ближе к вечеру. Старушка закивала, одновременно испуганно и благодарно.— Спасибо вам, доктор. Мы… мы заплатим, как только сможем. Правда. — Не думайте об этом сейчас. Просто заботьтесь о ней. Она крепкая, но болезнь серьёзная Непонятная тревога окутала его, и он почувствовал лёгкую дрожь в руках, а его пальцы с трудом сжали трость .  — Спасибо, сэр, —  довольным голосом обратился к нему мальчик  . Мэтью невольно побледнел и его лицо покрылось холодным потом. Плохое предчувствие, резкое и неотвратимое, накрыло его с головой. - Что с вами? Вы в порядке? — мальчик забеспокоился, заметив изменения в лице доктора. — Я в порядке... Немного неуверенно ответил Мэтью и тут же нахмурился, почувствовав как в сердце словно что то кольнуло - Мэри… — невольно сорвалось с его уст  имя любимои ,почти шепотом  и его  голос задражал. — Простите, мне пора уходить. Провожать меня не стоит... — Мэтью нервно сдёрнул шляпу, бросив её на голову .  Поспешно выйдя из дома, он быстрыми шагами прошёл по улице,  как будто кто-то за ним гнался Это была не просто торопливость, а страх, который он чувствовал всем своим существом, каждой клеткой своего тела. Дорога, которая обычно казалась ему знакомой теперь словно растянулась до бесконечности. Он перешёл на бег, стараясь не оглядываться. Лишь одна мысль колотила в его висках, словно безумный, барабанный бой: *только бы успеть, только бы успеть*. Оказавшись, напротив своего дома, он остановился как вкопанный, а в его  синие глаза мелькнул ужас. Дверь была наполовину приоткрыта . Сердце словно ушло в пятки, как птица, вырвавшаяся из клетки. Он опоздал... — Мэриии! — Мэтью ворвался в дом, распахнув дверь .Его крик раздался эхом в пустом доме , который разрывал тишину, раскрывая страшную правду. И тут же он увидел её, лежащую на полу… безжизненную… — О, Господи! Нет! — крик был пронзительным и полон отчаянья. Мэтью сорвался с места, но через пару шагов рухнул на колени перед её бездыханным телом. Мир казалось рухнул, а душа раскололась на миллионы осколков. Пронзительная боль распирала грудь. Слезы застыли в глазах, но в глубине ещё теплился слабый огонёк надежды, хрупкий и уязвимый. Он осторожно коснулся пальцами её шеи, надеясь почувствовать пульс, надеясь на чудо. Но , чуда не произошло. — Нет, нет… ты должна очнуться! Я не отпускаю тебя, слышишь?! — его голос сорвался грубым тоном ,слова вырывались с трудом, словно сквозь ком в горле. Злость и отчаянье сплелись воедино . Он не хотел отпускать, не хотел смириться с этим горем... Его руки, дрожащие от отчаяния, легли на её грудь. Скрестив ладони, он начал массаж сердца, каждое нажатие было отчаянной мольбой, каждое движение — безмолвным криком любви. Его лицо было искажено болью, глаза наполнились слезами, но он не останавливался. — Давай, Мэр! — шептал он, его голос срывался, слова вырывались с трудом, словно сквозь ком в горле. — Ну же, милая, не оставляй меня… Он нажимал, нажимал на грудную клетку, его руки дрожали всё сильнее, мускулы горели от напряжения, но он не сдавался. Склоняясь над ней, прижимаясь ухом к её груди, он прислушивался, ища хотя бы самый слабый удар, самый незначительный знак жизни. И снова нажимал, снова и снова, в отчаянной попытке вернуть её к жизни. Тишина в комнате сгустилась, стала тягучей, пронзительной, словно живое существо. Она давила на него, душила, но он не сдавался. Он умолял, взывал ко всем силам неба и земли, к каждому святому, к каждому чуду, лишь бы её сердце снова забилось, лишь бы она снова дышала. Он отдавал ей всю свою энергию, всю свою любовь, всю свою надежду. Но она так и не очнулась. Только теперь, когда его руки опустились бессильно, когда его тело пронзила острая боль потери, к нему пришло осознание неизбежного. Бережно, словно хрустальную статуэтку, доктор поднял тело жены и прижал к груди, сотрясаясь от рыданий. В груди поселилась пустота и нежелание мирится с реальностью. Но осознание того, что Метью держит ее бездыханное тело, вонзилось в сознание, как раскаленный гвоздь и его крик разорвал тишину. Крик безудержного отчаяния и разбитого сердца: — НЕТ!!! Свинцовое небо ноября отражалось в черных полированных боках, лакированного гроба. Холодный ветер пронизывал Мэтью до костей, но он этого не чувствовал. Его мир сузился до узкой рамки чёрного дерева, за которой покоилось его любовь .Лицо Мэри – бледное, спокойное, словно она просто заснула после долгого утомительного дня. Вокруг шумела толпа, знакомые и чужие лица плыли перед его глазами, словно призраки в тумане. Он слышал приглушённые слова соболезнования, приглушённый плач, но всё это доносилось из далека, из другого измерения, не касаясь его разбитого сердца. Его чёрный сюртук, строгий и элегантный, казался теперь нелепым реквизитом на этой сцене бесконечного горя. Он стоял, словно вырезанный из камня, не отрывая взгляда от гроба. Его синие глаза, раньше сиявшие жизнерадостностью и любовью, теперь были тусклыми, заполненными пустотой и невыразимой болью. Каждая морщинка на его лице казалась высеченной вечным горем. Его руки, обычно уверенные и сильные, висели бессильно вдоль тела, словно лишённые всякой воли. Звуки похоронной процессии — глухой стук земли о дерево, шепот священника, плач женщин — сливались в один глухой гул, который не проникал в его сознание. Он видел только её, его Мэри, застывшую в вечном сне, и это видение разрывало его на части. В этом моменте не было ни надежды, ни утешения, только бесконечная, всепоглощающая боль потери, боль, которая застыла в его сердце навсегда. Он стоял один, окружённый людьми, но совершенно одинокий в своём горе, в своём мире бесконечной печали.