Skate & Stay

      Лето в Йокогаме наступает как-то особенно — не резко, а как будто медленно, тягуче, по краям. Сначала начинают пылиться подоконники, от окна веет не свежестью, а жаром, а потом вдруг понимаешь: да, лето. Настоящее. С разогретым асфальтом, влажным воздухом, с липнущими к коже майками и голосами детей, перекрикивающих друг друга внизу. Днём город гремит жарой, а ночью — выдыхает. И именно в такие вечера, когда солнце ещё не скрылось за линией крыш, но жара ещё витает в воздухе, будто в парилке, Дазай выходил на балкон.       Это вошло в привычку. Не специально, не обдуманно. Просто оказалось, что так спокойнее. Так легче выносить тишину квартиры, когда в ней нет ни родительских голосов, ни шагов, ни движения — только его дыхание, чайник и тикание часов, которое он то слышал, то нет. Он выходил просто так. Не с целью. Просто становился у перил, иногда садился на высокий табурет, приносил чашку чая — горячего, несмотря на то, что сам выход был «охладиться». Это было скорее похоже на ритуал, на напоминание самому себе, что время идёт. День прошёл, вечер наступил, ночь скоро будет. Иногда он стоял в тени, не включая свет за спиной, иногда — наоборот, с мягким светом за плечами, обрамлённым балконной дверью. И каждый вечер был похож на предыдущий, почти до скуки. До того самого момента.       Он сам не заметил, когда всё изменилось. Просто в какой-то день, возможно в конце мая, а может и раньше, когда жара была ещё не удушающей, а только набирающей силу, его взгляд зацепился. Сначала — мельком. Без смысла. Потом — вновь и вновь. И каждый раз взгляд возвращался. Там, во дворе, среди бетонной площадки, парковых лавочек, шумящих детей и прогуливающихся мам с колясками, выделялась одна фигура. Невысокий парень, с рыжими волосами, собранными в низкий хвост. Скейт в руках, а чаще — под ногами. Он двигался, как будто вся площадка была его сценой: трюки, прыжки, отталкивания, развороты, — всё казалось без особых усилий, но с каким-то внутренним ритмом, который Дазай не мог не замечать. Он смотрел на него, как будто смотрел на костёр: не для того, чтобы понять, а чтобы греться. И в какой-то момент стало ясно — он ждёт. Неосознанно, но стабильно. Каждый вечер, выходя на балкон, он бросал взгляд вниз — и если рыжего не было, будто что-то проваливалось внутри, а если был — всё становилось на места.       Осаму не знал, кто он. Не знал, как его зовут. Не знал, сколько ему лет, живёт ли он где-то рядом, учится ли. Но тело его знал почти как своё: как он встаёт на доску, как отталкивается, как закидывает ногу, как смотрит перед собой с концентрацией, отсекая всё лишнее. Помнил, как однажды тот неудачно прыгнул, чуть не упал, как отряхнул ладонь, потом снова стал на доску. Как иногда присаживался на бордюр, вытирая шею футболкой. Как щурился от заходящего солнца. Дазай не мог объяснить, почему это цепляло. Словно ты раз за разом видишь кого-то, кто стал частью твоего дня, и если этого человека вдруг не окажется — день будет уже другим. Пустым.       Он даже пару раз пытался перестать смотреть. Отворачивался, уходил раньше, думал: «Это глупо». Но всё равно — выходил. И всё равно — искал взглядом. А потом просто смирился. Это стало нормой. Как чай по вечерам. Как лёгкий ветер. Как ощущение, что этот рыжий, хоть и незнакомец, — часть чего-то своего, спокойного, привычного.       Дазай довольно быстро выучил, что рыжий появляется примерно в 17:30. Иногда чуть позже, иногда — минута в минуту, но всегда в тот самый момент, когда дневная жара уже не так давит на грудь, но солнце ещё не покинуло город. Словно он тоже подстраивался под естественный ритм, появляясь ровно тогда, когда можно выдохнуть. Время между послеобеденной ленью и вечерним спокойствием — и именно тогда на пустеющей площадке вновь слышался скрип колёс по асфальту и щелчки доски, от которых у Дазая теперь поднимались уголки губ.       Парень был не похож на остальных. От него веяло той самой атмосферой, которую обычно выдумывают в книгах или кино — летней, подростковой, шумной и живой, где герои ссорятся, мирятся, катаются на велосипедах и спорят о ерунде. Он будто вышел из другой реальности, полной забрызганных газировкой рубашек, длинных теней от деревьев и разодранных кед. И всё это — в нём. В лёгкости, с которой он двигался, в том, как сосредоточенно сжимал пальцами доску перед прыжком, как, устав, садился прямо на асфальт, вытягивая ноги, будто это был диван. А Дазай? Он чувствовал себя рядом с этим совсем другим. Он не был частью летнего приключения — скорее, заторможенной главой из соседней книги. Ленивое существо, обитающее в тени, питающееся лапшой и приколами, выходящее из дома только за продуктами или когда от безделья уже начинает чесаться мозг. Поначалу он думал: «Ну, просто интересно наблюдать». Потом — перестал оправдываться. Потому что с каждым разом взгляд цеплялся всё крепче. Он даже помнил, как однажды рыжий неудачно приземлился — нога съехала, доска улетела в сторону, тело дёрнулось с резким движением, будто в замедленной съёмке. Парень нахмурился, присел, потёр щиколотку. А Дазай… Дазай вскочил с места. Механически. Будто на уровне инстинкта. Рука схватилась за перила, и если бы не здоровый смысл — он, возможно, и вправду попытался бы спуститься, перелезть, добежать. И… что? Спросить: «Ты в порядке?» или «Больно?» или просто… быть рядом. Он, конечно, не двинулся никуда, остался стоять, чувствуя, как сердце почему-то упирается в горло. Но всё-таки это было. Этот рефлекс. Этот дёрганный отклик. И это было новым.       Позже он увидел его в окружении детей. Не сразу понял, что происходит. Скейт стоял рядом, забытый, а сам парень сидел на бордюре, облокотившись на колени, рассказывая что-то с оживлением. Младшие — все как один — облепили его: один мальчик присел у ног, девочка удобно устроилась под его рукой, другой ребёнок сзади обнял за шею, прижавшись так естественно, как будто знал его с рождения. Он с ними смеялся, что-то показывал, а они ахали, тянулись ближе, кто-то даже хлопал. И вокруг — улыбающиеся матери, наблюдающие с интересом, но без тревоги. Видимо, никто из них и сам не знал, кто он такой, но детям он явно нравился. А у Дазая вдруг защемило внутри. Это было странное чувство — не зависть, нет, — скорее, какое-то бесформенное, мягкое желание. Как будто и самому хотелось туда. В ту толпу. В этот хаос тёплых голосов. Пристроиться где-нибудь рядом. Услышать, о чём он говорит. Улыбнуться вместе с остальными.       Так и пролетали дни. Они сливались, размывались, начинались и заканчивались примерно одинаково: утро, жара, скука, еда, снова жара, ещё больше скуки — и только ближе к вечеру что-то внутри наконец шевелилось. Всё потому, что в этот час — в этот выученный, почти ритуальный 17:30 — во двор выходил он. Рыжий. Лето становилось хотя бы немного терпимее. А может, даже и наоборот — становилось важным. Потому что именно летом появился этот ритм: балкон, чай, лёгкий ветер, и он — где-то там, внизу, с доской под ногами и вечным выражением сосредоточенности. Дазай даже не мог точно сказать, любит ли он лето. Оно было странным временем: вроде и свобода, но и тоскливо. Слишком жарко, слишком пусто, слишком много часов в сутках. Но теперь было одно «но». Потому что именно летом он мог его видеть. Каждый день. Без причин, без объяснений. Просто наблюдать. Всё бы, наверное, и продолжалось в том же духе, если бы однажды не произошло то, чего Дазай никак не ждал. Он, как обычно, стоял, с чашкой чая в руке, прищурившись от закатного света. Скрип скейта был уже привычен. А потом… парень вдруг поднял голову. Не медленно, не напряжённо — просто, как будто почувствовал, что на него смотрят. И их взгляды встретились. Это было настолько внезапно, что Дазай вздрогнул, чуть не поперхнулся чаем и едва не выругался вслух. Всё длилось, может, секунды три-четыре, но ему показалось — вечность. Рыжий не удивился, не отпрянул, не напрягся — просто хмыкнул, как будто сказал про себя «ага», и продолжил кататься, как ни в чём не бывало. А Дазай? А он застыл. С кружкой у губ, с сердцем, сбившимся с ритма, и с глупым, странным ощущением, что его только что поймали. После этого всё изменилось. Не резко — понемногу. Но Дазай замечал: теперь рыжий время от времени поднимал взгляд. Не специально, не пристально. Просто — мельком. Скользил глазами по зданиям, и будто бы случайно задерживался на пятом этаже. А Дазай… Дазай сгорал. Не выходить на балкон уже не мог, но и стоять как идиот посреди — тоже. Он пытался сделать вид, что просто прохаживается туда-сюда, будто его что-то интересует в телефоне, будто он не замечает, но… это не срабатывало. Когда живёшь не на десятом, а на пятом этаже — спрятаться почти невозможно. Они были почти на одном уровне. И если сначала взгляд рыжего был случайным, то потом… он стал осознанным. Дольше, внимательнее. И каждый раз Дазай чувствовал, что превращается в идиота. Ну а как иначе — если ты стоишь, растрёпанный, в помятой футболке, с лицом усталого мученика, и улыбаешься, как придурок, едва тебя замечают? Любой бы насторожился. Или хотя бы пересмотрел маршрут. Но… тот парень — нет. Он не отворачивался. Не уходил. И в один из дней, пересекавшись взглядами уже почти привычно, он улыбнулся. Немного. Спокойно. Вот так улыбаются, когда встречаешь кого-то, с кем не знаком толком, но по-своему уже близок. И, если бы Дазай не успел вовремя подключить мозг — стоял бы, наверное, с каменным лицом. Но он улыбнулся в ответ. Тепло. Почти осторожно. Не потому, что знал, как надо. А потому что… ну а что ещё? Раз уж парень снизу рискнул улыбнуться какому-то странному типу, чуть ли не свисающему из балкона — отказаться от этого было бы глупо. Дазай даже не понимал, почему тот тогда улыбнулся. Может… просто потому что настал момент. Когда взглядов стало много, а пустых лиц — слишком. Когда продолжать делать вид, будто не замечаешь, стало нелепо, и вот — он улыбнулся. Даже не подозревая, насколько у Дазая потеплело внутри, как будто кто-то разлил чай не в чашку, а прямо в грудную клетку.       С того дня что-то изменилось. Бывали моменты, когда они перекидывались даже махами рукой. Неловкими, неуверенными, будто каждый раз проверяя: «ты тоже?..» — но всегда с той самой улыбкой, уже почти привычной. Казалось, это стало чем-то личным. Своеобразным ритуалом, который понимали только они двое. Два незнакомца, которых разделяет максимум пятнадцать метров — с пятого этажа до двора, если смотреть по прямой, — и всё же… этих пятнадцати метров хватало, чтобы видеть, чувствовать, замечать. Дазай не знал, что может быть так: чтобы просто улыбка, просто взгляд издалека — меняли весь день. Он даже злился. На себя, на него. За то, что внутри так странно мягко. Так тревожно приятно. Будто что-то тонкое касается его пальцев и тут же исчезает. Он больше не знал, что именно заставляет его выходить каждый вечер. Жара, свежий воздух, привычка? Или просто… хочется увидеть его снова? Хоть на минуту. Хоть взглядом. Это ведь не нормально — скучать по кому-то, с кем даже не говорил. Да, они не знали имён. Даже голосов не слышали друг друга. Ни единого слова. Но… здоровались. Без слов. Просто взглядами. Махами. Улыбками. И в этом было что-то странно-приятное, до дрожи интимное — будто они оба выдумали друг друга. Или нашли. Иногда Дазаю казалось — правда казалось, — что рыжий специально повторял трюк. Именно тот, что в прошлый раз почти получился. Словно делал это, зная: кто-то сверху смотрит. Кто-то ждёт. Или, может, ему просто нравилось. Может, это просто совпадение. Но всё равно — в груди что-то шевелилось от этой мысли. От того, что, возможно, всё это не в одни ворота. А когда рыжий уходил, — обычно около семи, когда солнце уже мягкое и тени вытягиваются до самых стен домов, — он всегда оборачивался. Иногда с доской в руках, иногда уже отъезжая на ней в сторону перекрёстка, но… всегда ловил взгляд. Не поднимая головы высоко — чуть, мельком. А Дазай уже ждал этого. Стоял, почти не дыша, как будто снова пятнадцать метров — это не расстояние, а тонкая граница чего-то большего.       Дазай даже помнил, как в один из таких вечеров, когда рыжий, кажется, и не катался вовсе. Он вышел на балкон чуть позже обычного, уже с тёплой чашкой чая, и первым делом увидел всё ту же знакомую картину: рыжий, окружённый детьми, а рядом с ним — кот. Обычный уличный, светлый, пушистый. Тот сидел на асфальте, пока Чуя, присев на корточки, кормил его с ладони, что-то при этом рассказывая ребятне. Те хихикали, галдели, а потом кто-то — мальчишка лет шести — вылез из кустов, держа в руках ветку, на которую был привязан тонкий шнур. Он передал её рыжему. Тот повертел в руках, вздохнул с улыбкой, достал из кармана крошечный резиновый мячик — и завязал на верёвку. Через секунду по двору уже катался смех. Кот — азартный, прыгучий — гонялся за мячиком, пока парень водил палкой, не скрывая веселья. Иногда и сам чуть не спотыкался. Дети хлопали, кто-то падал на траву от хохота, кто-то пытался помочь. А парень… он смеялся тоже. Дазай в тот момент стоял на балконе, прижав ладони к чашке. И улыбался, как идиот. Тепло разливалось в груди, пока он наблюдал за всем этим, словно это — не просто вечер, а маленький фильм, снятый только для него. Спустя какое-то время дети начали расходиться — кто с родителями, кто сам. Площадка пустела. Но рыжий остался. Сел на лавку, а кот — устроился у него на коленях. Рыжий провёл по шерсти рукой, задумчиво глядя перед собой. А потом… как будто вспомнил, что забыл кое о чём важном, поднял голову вверх. Взгляды вновь пересеклись, и скейтер, не поленившись, уже как всегдашне махнул рукой, улыбаясь. Легко, по-летнему, будто для него это стало тем же ритуалом, что и для Дазая — чаёк на балконе и наблюдение. Дазай замер, почувствовав, как что-то внутри сжалось — и не от тревоги, а от того самого ощущения, что приходит редко, но метко, как дуновение ветра в зной: он жив. Он нужен. Он увиден. А потом, уже по привычке, сам махнул в ответ, неловко, но тепло, и с той самой искренностью, которой не нужно учиться. И вот тогда что-то дрогнуло. Словно резко оборвался длинный, тонкий волосок терпения, что держал его на месте всё это время. Дазай вдруг отпрянул от перил, с таким видом, словно всё понял — прямо сейчас, окончательно и бесповоротно. Без плана, без сценария. Просто взял ещё тёплую, недоеденную курицу в салфетке, натянул кеды, оставив дверь открытой — и выбежал. Почти налегке, с хохотом внутри, с запоздалым осознанием, что творит глупость. Но впервые за долгое время — нужную. Он подбежал почти мгновенно. Парень даже не успел по-настоящему удивиться — только чуть приподнял брови, но не отшатнулся. Наоборот — застыл, как будто не веря, что фигура с окна действительно стала реальностью. Они оба стояли — растерянные, но не напуганные. И в этой растерянности было столько… живого. Настоящего. Дазай выдохнул, будто пробежал марафон, и лишь когда дыхание более-менее выровнялось, услышал:       — Я думал, ты силуэт с окна, — голос рыжего был мягким, в нём не было ни капли упрёка. Только лёгкая улыбка — настоящая, искренняя. От неё становилось спокойно, как от детства, как от мороженого, которое ешь под деревом, обмахиваясь листом. И только тогда, стоя так близко, Дазай разглядел его глаза — светлые, почти хрустальные. Синие? Серые? Небо в них плескалось. Тепло заходящего солнца заливало скулы рыжего золотом, а его волосы, собранные в небрежный низкий хвост, отливали багрянцем, будто впитали в себя и вечер, и лето, и немного того самого, о чём молчат все подростки — желание быть понятым.       — А ты катался, как будто звал… — сев рядом, Дазай протянул коту курицу. Тот подошёл не спеша, как истинный хозяин площадки, уселся на передние лапы и принял подношение с невозмутимым видом. И… тогда всё действительно начало ощущаться иначе. Теперь, когда рыжий был рядом — не вдали, не силуэтом, не мимолётной вспышкой под уличным фонарём, — в нём стало ясно всё то, что Дазай чувствовал, не зная имени.       Чуя оказался таким, каким и был в его представлении. Без прикрас. Весёлый — но не глупо весёлый, а тот, чья улыбка идёт не от вежливости, а от искреннего желания поделиться светом. Обидно честный — тот, кто если упадёт, то не захнычет, а выматерится, вскочит, отряхнёт колени и посмеётся над собой. Подросток в лучшем понимании этого слова — живой, неубранный, пахнущий солнцем и летом. И дети — дети действительно липли к нему не зря. Он не говорил с ними, как взрослый, он не сюсюкал и не ставил себя выше. Он просто был с ними. Как старший брат, как сосед, как тот, кто когда-то сам был маленьким и не забыл, как это. Дазай понял — не удивительно, что возле него всегда кто-то был. Один ребёнок подбегал и давал пятюню, другая девочка приносила цветы, а тот самый кот, который обычно не подпускал никого ближе метра, спокойно лежал у него на коленях. Чуя чесал его за ухом и что-то рассказывал. Может, про трюки. Может, просто байки. Но глаза детей блестели. А Дазай… он чувствовал, что смеётся. Изнутри. Тихо, без звука. Просто от того, что рядом — такой человек. Просто кто-то, с кем становится легко. И, может быть, ради этого и стоило выйти из дома. Не ради улыбки. Не ради кота. А ради себя.       Встречаться во дворе по вечерам потихоньку становилось их негласным ритуалом. Всё происходило естественно — без договорённостей, без обязательств. Просто как будто оба уже знали, что в определённое время, в определённом месте, они встретятся. Поначалу разговоры были осторожные, вежливые — из тех, что больше похожи на «прислушивания». Как будто они щупали друг друга изнутри, приглядывались, улыбались больше глазами, чем словами. Дазай однажды признался с привычной полуулыбкой:       — На самом деле, я давно тебя наблюдал. С окна. На что Чуя, закатив глаза, только хмыкнул и в шутку отмахнулся:       — Эх ты, сталкер, Осаму… Но без злобы. Без раздражения. Напротив — с тем особым теплом, которое появляется, когда понимаешь: тебе приятно, что за тобой наблюдали.       А потом… В один день, ничем не отличающийся от других, прогремела первая фраза, которая сорвалась неожиданно, с каким-то диким трепетом и даже — страхом.       — А ГДЕ ТОРМОЗА?! Это закричал Дазай, уже не уверенно стоя, а катясь вперёд на чужом скейте, с лицом человека, который впервые встал на лёд без коньков. Секунда — и он понял, что Чуя, предлагая помощь, как бы… недосказал. Или, точнее, он сам недослушал. Потому что предложение Чуи: «Хочешь, научу?» — прозвучало тогда слишком уж воодушевляюще. Ну конечно, хотел. Скейтер, за которым он наблюдал неделями, предлагает тебе. Да как тут не согласиться? Вот только на момент этой фразы — «а где тормоза?!» — Дазай уже стремительно терял контроль над доской. И только чудо в виде рыжеволосого инструктора с отличной реакцией не дало ему врезаться в лавку. Чуя успел схватить его за руку, чуть ли не развернув корпусом — но всё равно, момент закончился эпично: Дазай, закатив глаза, рухнул. Причём не просто на асфальт, а пятой точкой на бордюр, издав не то стон, не то звук души, покидающей тело. И тут же — заливистый хохот. Причём не один. Сначала — Чуин. Тот захлёбывался, согнувшись в поясе, словно от смеха уже терял контроль. Потом — Дазай. Он не мог не заразиться этим хохотом, хотя и пытался сохранить достоинство, сидя на бордюре с таким видом, будто и собирался туда приземлиться.       — Ты же сам сказал — «это легко»!       — Так ты даже не дослушал! — еле выговаривая сквозь смех, проговорил Чуя, всё ещё сгибаясь. — Я ж начал: «Сначала баланс, потом вес тела вперёд, потом — тормозишь задней ногой…» — он выдохнул и выпрямился. — Но ты: «Да справлюсь!» и укатил, как будто всю жизнь катался!       — Я думал, ты просто драматизируешь, — буркнул Дазай, стараясь не выдать, что у него явно синяк на попе. — А тут прям с инструктажем…       — А ты что, думал, я экстрасенс? — весело отозвался Чуя. Он протянул руку, намереваясь помочь, но попытка провалилась: Дазай «не поднимался». Он просто безвольно остался сидеть, притворяясь, что у него отключены все конечности. Чуя снова рассмеялся, теперь уже с жалостью, и в итоге просто сел рядом. Минут через пять, когда дыхание восстановилось, и смех утих, Дазай всё же поднялся. Щёлкнул шеей, встряхнулся, с видом мученика выдохнул:       — Ну, если уж начал позориться, то давай до конца. Учитель, приступим. Чуя хмыкнул, поднимая доску:       — Держись крепче. И запомни — это тормоза, — он указал на заднюю часть скейта, — вот сюда ставишь ногу, и не как страус, а плавно. Понял?       — Я страус? — Дазай вскинул брови. — Я грация. Я балет.       — Ты тюлень, — отрезал Чуя, — и вообще, хватайся за плечо, если страшно. Только не вырывай его, ладно? Так и началось их «обучение». Дазай осторожно балансировал, то и дело цепляясь пальцами за плечо Чуи, будто тот — спасательный жилет. Рука на плече, ладонь на локте. И каждый раз — будто ток проходил сквозь кожу. Чуя смеялся. Говорил легко. А Дазай молчал, кивая, чтобы не выдать, что весь сосредоточен на другом — не на катании, не на трюках. А на том, что Чуя рядом. Близко. Настолько, что слышно, как он дышит.       — Напоминаю, тормози правой! А у него тормозов будто и не было. Ни в мыслях, ни в чувствах. Падений больше не было, но было другое — то, что медленно, будто оттаивающее мороженое, разворачивалось между ними. Смех. Близость. Доверие. Они больше не были силуэтами. Не были «тем с балкона» и «тем на скейте». Они теперь были здесь.       Со временем Дазай даже не знал, чему радоваться больше: тому, что благодаря Чуе он наконец-то стал выходить из дома без причины и цели, или тому, что катание на скейте, казавшееся чем-то из параллельной жизни, теперь вдруг стало привычным. Или, может, радость шла не от действия, а от самого факта — рядом кто-то есть. Настоящий. Живой. Хоть кто-то, когда раньше никого не было. И этот кто-то — Чуя. На удивление, Дазай действительно учился быстро. Хотя никогда бы в этом не признался. Он и сам говорил, смеясь, что дело вовсе не в его усердии — просто Чуя хорошо учит, а он сам… ленивый пень, который даже ходить ровно не может: спотыкается о свою же ногу. Чуя закатывал глаза, но не спорил. Он знал, что дело не в этом — просто Дазай хотел стараться ради кого-то. Конечно, он падал. Много раз. Были моменты, когда сжимал запястье или плечо Чуи так сильно, что тот непроизвольно вздрагивал, чуть ли не вскрикивал, а потом тут же смеялся, отпуская шутку. Дазай же в таких случаях неловко извинялся, сам не понимая, почему в эти секунды у него теплеют уши. Вероятно, чтобы не повторять это слишком часто, Дазай и стал так быстро учиться — чтоб не хватать Чую снова и снова. Или наоборот. Впрочем, «учиться» у них шло через смех. Или — через одно место. Чуя, будучи ниже ростом, годился разве что в подлокотники, а Дазай, громила и неуклюжий дылда, частенько неосознанно облокачивался на него. Иногда почти полностью. И только когда замечал, что уже навалился на Чую как мешок картошки, отскакивал в сторону, разводя руками: «Ой… Извини». На что Чуя хмыкал с усталой обречённостью: «Ты же с ростом в кипарис…» Иногда они вовсе забрасывали катание. Сидели у бордюра, пили воду из пластиковой бутылки, которую брали в соседнем магазине, плескались — кто первый успеет облить другого. Кормили того самого кота, который, казалось, сам стал частью их вечеров. Чуя всегда приносил что-то для него — будь то пакетик еды или просто кусочек сосиски. Иногда играл с ним, водя той же палкой с привязанной ниткой, а Дазай сидел рядом, наблюдая, как кот гоняется за мячиком, а Чуя смеётся, отталкиваясь ногами от асфальта. Иногда Чуя рассказывал что-то. Обрывки историй. Что-то про детство, как научился кататься, как врезался однажды в мусорный бак и порвал джинсы. Как научил одну девочку из соседнего дома стоять на скейте. А Дазай слушал, не перебивая, и только кивал — потому что в такие моменты ему хотелось слушать вечно. Голос Чуи был как фон из любимой песни — вроде бы тихий, спокойный, но согревающий изнутри.       А в один из таких дней или, скорее, уже ночей, когда не было ни жары, ни шума, только тишина квартиры и мягкое мерцание экрана, Дазай, лёжа на боку и вяло тыкая пальцем по клавиатуре телефона, не ожидал ничего особенного. Переписка с Чуей текла привычно: пара шуточек, несколько ленивых фраз, обрывки мыслей. Он уже почти собирался пожелать спокойной ночи, как вдруг пришло короткое: «эй, а загляни в окно». Он не сразу понял, что именно прочитал. В мозгу будто щёлкнуло, но не сработало — четыре утра, полусон, пальцы дрожат, сознание замедлено. Но всё же он машинально отбросил одеяло и встал, будто под действием заклинания. Шагнул босиком к балкону, распахнул дверь, прищурился от утренней серости, и сердце невольно дрогнуло. Внизу, прямо во дворе, среди ещё спящей Йокогамы, стоял Чуя. Настоящий, живой. Не отражение, не проекция из памяти. Он действительно был там — в тёмной кофте, с капюшоном, с растрёпанными волосами и скейтом в руках, как будто только что прибежал. Освещения было немного, но этого хватило, чтобы увидеть лёгкую улыбку на его лице. Он глядел вверх — прямо на него. Дазай застыл. Мысли разошлись как круги по воде. Он не знал, что сказать, да и кричать поямиком с пятого этажа не хотел. Потому просто потянулся за телефоном и, не отводя взгляда, напечатал: «ты серьёзно?» Ответ не заставил себя ждать: «ага. Давай, спускайся. Тебе ведь тоже не спится». Он даже не подумал — просто резко развернулся, вбежал обратно в комнату, наполовину вслепую схватил хоть какую-то не слишком мято-засаленную одежду, кое-как натянул кофту, сунулся в кроссовки, проверил, чтобы телефон и ключи были в карманах — и вылетел из квартиры. Лифт ехал слишком долго, и он выбежал по лестнице, даже не чувствуя усталости. Всё было будто во сне. Чуя и правда пришёл. Пока они переписывались ни о чём, он умудрился добежать к нему, просто чтобы сказать: «пойдём». На улице стояла тишина, какая бывает только перед самым рассветом. Двор будто застыл: ни машин, ни голосов, ни света в окнах. Всё было окутано тонкой пеленой влажного воздуха и мягкой серостью. Чуя ждал у подъезда, облокотившись на перила и вертя скейт в пальцах. Он не выглядел уставшим. Наоборот — спокойным, уверенным, будто всё происходящее абсолютно нормально. Он приподнял брови и усмехнулся:       — Ну наконец-то.       — Да ты ненормальный, — выдохнул Дазай, подходя ближе.       — Уж чья бы корова мычала! — усмехнулся Чуя. Они оба рассмеялись тихо, будто боялись потревожить хрупкую тишину этого раннего утра. И потом — просто пошли. Куда — неважно. Вперёд, мимо деревьев, лавок, редких фонарей. Мимо витрин круглосуточных магазинов, мимо полупустых улиц, где даже кошки ещё спали. Чуя иногда катил скейт рядом, пинком подталкивая его по асфальту, иногда шёл вперёд, оглядываясь. Иногда молчал. Иногда говорил. А Дазай ловил себя на том, что всё внутри будто замирает и улыбается. Потому что рядом — он. Потому что это — сейчас. Потому что всё правильно. Воздух становился прохладнее, и это ощущалось даже сквозь ткань рукавов. В такие моменты не хочется говорить вслух. Хотелось просто идти. И Дазай шёл. И сердце билось иначе — легче, будто наполнялось чем-то светлым. Они даже не замечали, как текло время. Какой там рассвет — ещё была ночь, и всё же улицы города уже не казались безлюдными. Один из редких прохожих зевнул на ходу, грузовик глухо промчал по дальнему шоссе. А двое подростков — один с растрёпанными волосами, другой с привычным низким хвостом и скейтом в руке — шатались по улицам, как будто весь город принадлежал только им. Они зашли в круглосуточный магазин, где кассир, не выказывая особого интереса, бросил на них взгляд, будто они — очередные сумасшедшие старшеклассники, которые решили, что в четыре утра — это отличное время, чтобы купить мороженое и воду. Потом был парк. Они пытались кататься, но скейт громко гремел по асфальту, пугая голубей и эхом разносился между пустыми скамейками. Дазай споткнулся, Чуя громко рассмеялся. А потом наоборот — Чуя не удержал равновесие, и Дазай, гордо сложив руки, изрёк:       — И это ты меня учишь?       — Слушай, хочешь остаться без мороженого? — огрызнулся Чуя, а потом всё же снова хихикнул. Пара часов пролетела так, будто это был всего один вдох. И где-то ближе к утру, когда небо только-только стало светлеть, Чуя начал зевать всё чаще. Он сел на асфальт, затем лёг на спину прямо на бетон, скейт подложил под голову, как подушку.       — Я не сплю, — пробормотал он, зажмурившись. — Просто отдыхаю глазами.       — Ну да, ну да, — усмехнулся Дазай, и присел рядом. Он посмотрел на него сбоку. Щёки чуть порозовели от прохлады, волосы растрепались, руки сжимали толстовку, как одеяло. В свете предрассветного неба Чуя казался особенно… тёплым. Не солнечным, не сияющим, а именно таким — от которого внутри становится хорошо. Он даже не говорит ничего сейчас, а рядом с ним спокойно. С ним не страшно, не скучно, не нужно искать слов. Он — как дом, о котором ты не знал, что он у тебя есть. Дазай вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы утро приходило. Что ему нравится сидеть вот так. Просто сидеть и смотреть, как Чуя вяло машет рукой, отгоняя комара, или как шепчет себе под нос какую-то глупость, будто всё ещё продолжает разговор, даже вполусне.       А в какой-то момент и вовсе стало невыносимо. Дазай не мог больше держать это внутри — всё, что скапливалось в груди, всё, что распускалось в нём, как тихая, терпеливая весна. Он знал. Знал, что Чуя чувствует то же самое — не потому, что тот говорил или намекал, нет. Просто знал. Слишком много было в их взглядах, в тех неловких прикосновениях, в смехе и коротких паузах, когда оба замолкали, а воздух между ними будто начинал светиться.       В тот вечер, когда солнце уже коснулось крыш, оставляя после себя лишь отсветы в окнах, Дазай застыл с телефоном в руке. Сердце билось слишком громко, как будто подсказывало — сейчас или никогда. Пальцы сами напечатали: «Чуя, встречай меня с объятиями.» И он тут же сорвался с места — босиком по комнате, натягивая футболку, хватая первые попавшиеся кеды, забывая даже проверить, совпадают ли носки. И выбежал. Как будто его догоняла вся прожитая жизнь до этого. А Чуя… Чуя стоял внизу. Телефон в руке, лицо в полутени. Он перечитывал сообщение раз за разом, будто пытаясь расшифровать, что это значит. «С объятиями»? Он даже поднял голову, щурясь — в ожидании шутки, прыжка с балкона, неведомой выходки, ведь Дазай всегда умел удивлять. Но не успел додумать, не успел спросить или пошутить — потому что в следующую секунду Дазай уже бежал к нему, со всей силы, не сбавляя хода. Ни секунды на паузу, ни на слова, ни на объяснение. Он просто подскочил и — слился в поцелуе. Не робко, не с сомнением — но так, как будто ждал этого с самого начала. Чуя даже не успел отпрянуть. Не захотел. Только крепче вцепился в его плечи, зацепившись пальцами за ткань. Поцелуй был тёплым, немного неловким — как всё первое, настоящее. Мягким. Упругим. Чистым, как первый глоток воды после долгой жары. Губы дрожали, дыхание путалось, щёки горели. А сердце — то ли прыгало, то ли колотилось, как будто вот-вот вырвется наружу. Не от страха. От счастья. Дазай, кажется, даже задыхался. Не физически — будто выдыхал всё, что копил. Столько слов, столько чувств, столько тихих признаний, что не высказывались вслух — всё это растворялось в их поцелуе. Его руки блуждали — сначала на плечах, потом на спине, потом чуть ниже, будто сам не знал, за что держаться, чтобы не упасть от этой нежности. А Чуя знал. Он знал, что сжимает пальцами не просто волосы. Он держался за него. За этот миг. За то, как Дазай дрожал, как стиснул глаза на мгновение, будто это всё — слишком, но всё равно продолжал. Никто из них не знал, как надо. Как «правильно». Но это было не важно. Потому что всё было — настоящим. Не было фона. Ни города, ни прохожих, ни улицы. Только один летний вечер и двое, которые наконец нашли друг друга. Даже когда их губы наконец нехотя разъединились, казалось, это был не конец, а короткая пауза. Они замерли, всё ещё оставаясь вплотную, не в силах разорвать ни физическую, ни ту тонкую, невидимую близость, что прочно сплела их в единое дыхание. Лбы всё ещё соприкасались, плечи касались, и дыхание, сбившееся в суматохе поцелуя, стало единым, влажным, тёплым, будто сросшимся. В груди Дазая что‑то дрогнуло, болезненно‑сладко, и он будто выдохнул с облегчением — его не оттолкнули. Его приняли. Притянули ближе. Обняли в ответ. И этого было достаточно, чтобы в следующее мгновение их губы вновь встретились. Не порывом, не вспышкой — а чем‑то куда более сильным, осознанным, насыщенным. Как будто первый поцелуй был только увертюрой, пробой пера, неуклюжим первым шагом, а теперь… теперь губы знали, к чему стремятся. Как будто тело вспомнило то, чего никогда не знало — как целоваться, когда целуешь не просто ради поцелуя, а ради чувства. Поцелуй вышел мягким, но полным — без резкости, но с такой глубиной, что Дазай почти потерял опору. Губы Чуи были тёплыми, тянущимися, как будто сами знали, куда прижаться, когда и насколько крепко. Чуя чуть пошатнулся на месте — не от слабости, а от той невыносимо сладкой мягкости, что вдруг окутала их обоих. Почувствовав это, Дазай крепче обнял его, прижимая к себе, будто боясь, что и на этот раз придётся отстраниться. И всё же отстранились — немного. Ровно настолько, чтобы посмотреть друг на друга. Глаза у обоих блестели — от тепла, от смущения, от чего‑то нового, ещё нераскрытого. Щёки горели. Губы — опухшие, покрасневшие. А в сердцах — будто солнце, которое сходит в полночь, светлое и дрожащее.       — И теперь что?.. — едва выдохнул Чуя, сбитый с толку, не от страха, а от изумления. Его голос дрогнул — неуверенно, но искренне. Дазай не стал отвечать. Просто мягко улыбнулся, и в следующий миг склонился к его щеке — не за новым поцелуем, а скорее за прикосновением, которое не требовало слов. Он коснулся губами кожи, чуть ниже скулы. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом второй — ближе к уху. Ещё один — к виску. Один — в висок. Один — почти в смех. Чуя вздрогнул. Тихо, с удивлением. А потом — рассмеялся. Настояще, легко, будто освободился от чего‑то.       — Осаму! — выдохнул он, захлёбываясь от щекотки. Но Дазай не останавливался. Он будто проверял — где слабое место? Где именно эта улыбка начинается? Он не смеялся в ответ — просто продолжал с тем особенным, мягким весельем, с каким дети дразнят тех, кого уже успели полюбить.       — Хватит! — Чуя попытался возмутиться, но уже еле сдерживал смех, сгибаясь, утыкаясь лбом в плечо Дазая. И в тот же момент сам обвил его руками, будто сдаваясь. Объятие вышло другим. Не таким, как раньше. Оно было спокойным, глубоким, почти домашним. Дазай прижался лбом к его виску, чуть задержав дыхание — будто боялся, что если вдохнёт слишком резко, то разрушит этот момент.       — Извини… — выдохнул он почти неслышно. Извиняясь не за поцелуй, а за всё, что чувствует, за всё, что вот-вот расплескается наружу. Но Чуя не ушёл. Не отпустил. Напротив — ещё крепче притянул, позволив себе зарыться носом в плечо Дазая, не спеша гладя его по спине. Ничего не говоря. Просто оставаясь. Просто — рядом. Они не говорили: «я люблю тебя». Не обещали: «давай быть вместе». Не было торжественных клятв или наивных признаний, не было слёз, захлёбывающих фраз, или тех самых «это взаимно» — только тихое:       — Я рад, что ты остался. Простое. Серьёзное. Настоящее. А в ответ, с той самой лёгкой полуулыбкой, с которой Чуя мог и врезать, и обнять:       — Я и не уходил. И этого хватило.

***

      Отношения словно начали теплеть вместе с погодой. Как будто между ними — весна, растягивающаяся на всё лето. Теплее становился воздух, мягче — касания. Спокойнее — улыбки. Уже не нужно было каждый вечер ждать сигнала, чтобы встретиться. Они знали, что будут рядом. Как по расписанию, без договорённости. Просто… были. Просто приходили. Просто оставались. Катание на скейте потихоньку стало редкостью, хотя время от времени всё же выезжали вдвоём. Иногда пробовали кататься вместе: Дазай, будто не замечая, крепко обнимал Чую сзади, держась за его плечи, пока доска каталась по трещащему от жары асфальту. А потом оба падали. И смеялись. И ругались. И лежали прямо на земле, всматриваясь в небо — серое, яркое, настоящее. Их дни были самыми обычными. И именно в этом — вся магия. Мороженое, которое они брали на двоих, неизменно капало на ладони. Чуя мог первым сунуть нос в рожок Дазая, оставив след на его футболке. Дазай мог мстить, целуя его в этот испачканный кончик носа. Потом оба смеялись, жаловались на липкие пальцы, и все равно делили этот глупый, растаявший рожок, как будто он был лучшей едой в их жизни. Иногда Чуя внезапно обнимал его — на скамейке, на переходе, возле того же круглосуточного магазина. Не сильно. Не показно. Просто потому что… хотел. Просто потому что — можно. А иногда это делал Дазай. Порой ни с того, ни с сего — обнимал, прижимал, целовал куда‑нибудь в висок, или, смеясь, ронялся на него сзади, если тот сидел на траве. И Чуя вздыхал, но не сопротивлялся. Потому что тоже — хотел.       Однажды они просто лежали в траве. Молчали. Вечер был жаркий, трава сухая, небо не спешило темнеть. Дазай закинул руки за голову, глядя в небо, Чуя — на него. Потом наоборот. Потом оба снова в небо. Ничего особенного не происходило. Просто шелест листвы, чуть влажный воздух, жужжание далёких машин. И дыхание. Дыхание другого рядом. Пальцы Чуи коснулись ладони Дазая. Он не сразу взял её, сначала чуть приподнялся на локте, посмотрел. А потом — взял. Без слов. Просто переплёл пальцы. И остался так.       — Смотри, облако в форме кота, — сказал Чуя.       — Ты всё в форме кота видишь, — усмехнулся Дазай, — ты сам как облако. Упрямое, но пушистое.       — Сам ты пушистый, — хмыкнул Чуя, и повернулся на бок, утыкаясь лбом в плечо Дазая. Тот не шевелился. Только губами чуть коснулся его лба. И, кажется, так все и начиналось. Без заглавной буквы. Без громких слов. Зато с жарой, котами, смехом, пальцами в волосах, травой на спине, и ощущением, что — да, можно. Можно жить вот так. Можно просыпаться. Можно просто — быть. С тобой. С ним. С каждым летом внутри.       В один из вечеров, когда Чуя, ворочаясь на кровати в своей духоте, коротко и раздражённо написал: «Скучно. Жарко. Умру.», Дазай не стал долго раздумывать — ответ пришёл мгновенно: «Приходи ко мне. Куда ты ещё денешься?» — с такой же простой интонацией, в какой, конечно, таилась тонкая, привычная забота. Чуя поворчал немного, написал что-то вроде «Ты думаешь, у тебя прохладнее?!» Через двадцать минут он уже стоял у двери. В обвисшей белой футболке, с волосами, собранными кое-как в высокий хвост, в одних лёгких шортах, и с безмолвной мольбой во взгляде: «Пожалуйста, скажи, у тебя хотя бы немного прохладнее.» Оказалось — нет. В квартире Дазая было ещё душнее. Кондиционер еле жил на стене, попискивал, как обиженный зверёк, но прохлада от него была символической, как «прости» от человека, который не сожалеет.       — …Тебе что, денег жалко на нормальный агрегат? — устало выдавил Чуя, даже не снимая сумку с плеча.       — Удивлён, что ты думаешь, будто я вообще за что-то плачу, — беззлобно отозвался Дазай, в одном носке и с бутылкой воды, которую приложил ко лбу. Они просто ввалились. Не на диван — он липкий, тканевый, и даже смотреть на него противно. На пол. На деревянный пол, чуть тёплый от дневного солнца. Липкий в одном месте. С пылью в углах. Но всё равно — самый честный уголок этой квартиры. Пара подушек с кровати — и вот уже Чуя вытянулся в полный рост, босиком, одной ногой зацепившись за край скользкой простыни, которую Дазай притащил для них обоих. Та расползлась как попало, и было неясно, кто её сейчас сильнее ненавидит — жара или они сами. Воду пили прямо из бутылок. Без стаканов. С каплями на подбородке и шеях, которые тут же впитывались в кожу, не принося ни грамма облегчения.       — Если я умру… — прохрипел Чуя, запрокидывая голову, — скажи, что я был красивым. Дазай не сразу ответил. Просто посмотрел на него из-под прикрытых век.       — Ты был самым красивым… потным идиотом на свете. Чуя не шевельнулся. Только коротко фыркнул и положил руку на живот, будто пытался остановить смех, чтобы не тратить драгоценную энергию.       — Мы точно не в аду? — спросил он минутой позже.       — В аду хотя бы есть система, — буркнул Дазай.       — Ты сравнил свою квартиру с адом и оскорбил сам ад. Затем — тишина. Только кондиционер скрипел в углу, будто раздумывая, не сдаться ли прямо сейчас. Чуя лёг на бок, щекой к полу, как кот. Дазай вытянулся рядом, раскинув руки, как будто обнимал комнату. Иногда они задевали друг друга — не специально. Локоть касался локтя. Колени соприкасались, будто от лени разъединяться. Один пил воду, другой отнимал. Всё по-честному. Всё без просьб. Их разговоры текли лениво, бессмысленно, точно вода по стеклу. Иногда Чуя вставал, шатаясь, шёл на кухню — неся обе бутылки. Возвращался, падая обратно, как мешок с грушами. Иногда Дазай клал голову на живот Чуи, чтобы «услышать, не расплавились ли внутренности». Иногда оба молчали. И было так хорошо, как будто всё, что нужно сказать, уже давно между ними — как пот, как лето, как этот день. И если где-то за окном плыли улицы, дышал город, кипела реальность, то здесь, в этой душной, разбитой жарой квартире, был только один мир. И двое в нём. На полу. Под издыхающим кондиционером. В тишине, где слышно, как капли воды стекают по горлышку бутылки. Вечер опустился на город так мягко, будто кто-то с любовью натянул полупрозрачную вуаль над небом. Воздух стал легче — наконец, не нужно было включать кондиционер, и они распахнули окна настежь. Сначала хотели открыть и дверь на балкон, но вспомнили о комарах, чьи намерения были куда серьезнее любых любовных — и решили, что москитная сетка на окнах хотя бы даст шанс остаться в живых. И поэтому… с каким-то неожиданным вдохновением и каплей риска они решили приготовить ужин. Не потому что не было другого выбора — еда в доставке была на расстоянии одного клика, — а скорее потому, что хотелось… чего-то своего. Совместного. Пусть и катастрофичного. На кухне было тепло. Не от температуры — от смеха, случайных прикосновений, искрящихся в воздухе слов. Они выбрали самое, казалось бы, простое: омлет. Без изысков. Просто — яйца, немного молока, соль, перец. Что может пойти не так? Оказывается — всё. Первым рухнуло яйцо. Точнее, его уронил Дазай, глядя не на миску, а на Чую, который как раз отвернулся, чтобы достать с полки сковородку. В итоге яйцо шмякнулось о пол с сочным чвяком, белок растёкся, как вина, которую никто не хотел признавать. Чуя повернулся с прищуром, и взгляд его мог бы напугать кого угодно. Кроме Дазая.       — Это было атакой, — заявил он торжественно, — вражеский куриный десант.       — Ага, ты сам себе вражеский десант. Принеси тряпку. Пока Дазай, бормоча что-то вроде «я нёс ответственность, но она выскользнула», вытирал пол, Чуя, решив заварить чай «на потом», рассыпал в кружку добрую ложку соли вместо сахара. Просто потому, что баночки были одинаковые, а мысли в это время куда-то улетели. На него пахнуло жаром со сковородки, в окне прошелестел ветер, и, как на грех, именно в этот момент тостер, забытый на заднем плане, превратил две безобидные ломти хлеба в черные, закопчённые до драматизма угольки.       — Я ж только на минуту… — выдохнул Чуя, обернувшись к дымящейся машинке.       — Ага, ты сказал «на минуту» — и вселенная рассыпалась, — драматично добавил Дазай, всё ещё на коленях у плиты с тряпкой, — кухня на грани саморазрушения, а ты чай солишь.       — Подавись, — весело хихикнул Чуя.       — Подавился бы я твоим омлетом, если мы его таки доведём до конца.       — Не доведём — закажем еду.       — Нет! — Дазай вдруг резко поднял руку, будто клялся верности чему-то неведомому. — Мы должны научиться жить, как пара! На пару секунд в воздухе повисла торжественная тишина. Потом Чуя прищурился.       — Как пара придурков, что ли? И в этой глупости, в этой фразе, в этом «мы» было что-то необъяснимое.       Всё же — омлет они приготовили. Едва съедобный, но их. Он шипел в сковородке так, будто сам был в шоке от происходящего, а когда его наконец выложили на тарелки — даже выглядел прилично. Вопрос, зачем они доставали муку, хлеб, почему на столе оказалось яблоко, банка кукурузы и пачка риса — так и остался без ответа. Но главное — в итоге они сидели на полу, прислонившись спинами к шкафу, с двумя тарелками и одной ложкой на двоих (вилки куда-то исчезли в процессе кулинарной войны), ели этот дурацкий омлет и хохотали. Кухня была слегка закопчённая, но освещённая уютным светом лампы над раковиной. Сквозь открытые окна тянуло запахом лип и дальним звоном чьей-то гитары во дворе. Чуя машинально смахнул со щеки Дазая капельку масла, оставшуюся после обжигающего шипения, и это прикосновение вышло каким-то особенно… личным. Даже теплым. Дазай не стал ничего говорить. Только чуть склонил голову, наблюдая за Чуей в полумраке кухни. И в этих взглядах, в лёгком касании пальцев, в делёжке последнего куска омлета — было больше настоящего, чем в любой заказанной еде.       — Всё-таки, — сказал Дазай, поднимая глаза к потолку, — жить, как пара, тяжело. Особенно когда ты — катастрофа, а твой партнёр — пироман.       — Молчи и ешь, пока я не решил подать тебя омлету в гарнир. И снова — смех. Лёгкий, тёплый, живой. Как будто весь вечер — не про еду. А про то, как хорошо бывает, когда рядом есть кто-то, кто тоже уронил яйцо, испортил чай и всё равно остался.       …и только когда всё наконец стихло — говорливость, смех, шорохи, какие-то спонтанные идеи и наполовину брошенные реплики — глаза Дазая на секунду метнулись к часам. Полдвенадцатого. Позднее, чем он ожидал. Комната вдруг показалась тише, темнее, чуть более застенчивой. Чуя всё ещё сидел на полу — в той самой позе, в которой его застала тишина. Голова поникла, длинные пряди скользнули по щеке. Он что-то лепетал, рассеянно, почти неслышно, ни к чему не ведущее, словно мысли продолжали свой путь, даже если сознание уже почти спало. Словно он говорил просто потому, что рядом был кто-то, кто слушает. У Дазая ноюще заныла спина — день выдался длинным. Он как-то не подумал, не запланировал, не предугадал, как окажется — они оба — на кровати. Просто легли. Как-то сразу. Без обсуждений. Без причины. Разве что… усталость. Или… может быть, что-то ещё. Только он не успел додумать — в воздухе вздрогнул звонок. Яркое мерцание экрана — и холодная, безжалостная надпись: мама. Видеозвонок.       — Думаю, тебе лучше спрятаться, — прошептал он Чуе, низко и почти с усмешкой, выдохнув слова, как привычную шутку, в которой скрывалась настоящая тревога. А потом поднёс телефон к лицу, сделал вид, что всё под контролем, и ответил. Мамин голос разлился по комнате как тёплый чай — всё те же вопросы, всё то же «как ты?», «что ел?», «не заболел?», «а ты точно не болен?». Он отвечал автоматически, лениво, с полуприкрытыми глазами, то моргая, то разглядывая потолок, то делая вид, что прислушивается к шуму за окном, чтобы не встречаться с собственным отражением на экране. Всё было вполне обычно. До одного момента. Он даже не сразу понял, что произошло. Просто внезапно заметил — рука будто сменила температуру. Кто-то — точнее, он — взял её, потянул ближе. И на тыльную сторону лёг невесомый поцелуй, как прикосновение дыхания. Странное, странное чувство — будто время задержало шаг. Будто комната выдохнула. Дазай не шелохнулся. Не отвёл руку. Не отдёрнул. Только продолжил говорить, чуть короче фразы, чуть быстрее. Как будто вдруг захотел закончить разговор. А потом — тихое, короткое хихиканье. Едва сдержанное, будто ускользающее из-под ладони. Он коснулся губами запястья. Прямо туда, где кожа чувствует особенно остро. Туда, где Дазай уже не мог игнорировать. И всё же — продолжил:       — Да, в последние дни особенно жарище… Голос чуть дрогнул, но мать, похоже, не заметила. А Чуя — заметил. И, кажется, даже слишком хорошо понял. Потому что поцелуи не прекратились. Они двинулись выше — мягкими, ленивыми, по внутренней стороне локтя. Ласково, дразняще, как будто он не просто прикасался, а слушал его через кожу. Как будто касался, чтобы узнать, насколько Дазай терпит. Осаму же дернул уголком рта. Почти усмехнулся. Но и только — он слишком хорошо знал, что любое движение будет воспринято как поощрение. Он лежал, стараясь дышать ровно, стараясь не смотреть в сторону, где рядом Чуя лежал, растянувшись, как кот, с ленивой ухмылкой и каким-то неприличным интересом в глазах.       — Ну да, но… кондиционер… вроде работает. Наверное, — проговорил он, чуть тише, едва различимо. Ему хотелось откашляться, отвлечься, вырваться из этого странного, липкого, до глупости приятного ощущения. Но его не отпускали. Потому что следующее касание было уже не губами — пальцы, горячие и почти несносно уверенные, скользнули ниже. Прямо по рёбрам, сквозь тонкую ткань футболки. Дазай едва заметно вздрогнул, инстинктивно подёрнул плечом, как будто пытался отмахнуться — но Чуя мгновенно перехватил руку, крепко, без разрешения, как будто заранее решил: не дам тебе уйти. А потом — поцелуй. На этот раз короткий. Сильнее. Увереннее. Слишком. Дазай перестал слышать, что говорит мать. В ушах звенело. Кожа вспыхивала от малейшего движения. Телефон оставался перед лицом, но дыхание уже стало глубже, и на виске выступила испарина. Он продолжал притворяться, что всё в порядке. Что всё это — случайность. Что это просто игра. Но он знал: это была не игра. В голове врастала только одна мысль, будто капля, падающая снова и снова: что-ты-черт-возьми-творишь… И в этой мысли не было злости. Только сбивчивое, неприкаянное волнение. Потому что когда тебя ласкает тот, кого ты так боишься любить — особенно когда ты подросток, особенно когда ты должен быть серьёзным, спокойным, сдержанным — всё внутри начинает рушиться. Он сдерживал себя, потому что боялся признать, как сильно он уже не может устоять. А Чуя… будто знал.       — Ты хорошо выглядишь, — вновь раздался голос из динамика. Привычный, женский, немного поучающий, с той самой интонацией, которую Дазай знал с детства: ласковая, но следящая, как будто любой его вдох — под лупой. Он среагировал почти машинально, привычно — коротко кивнул, едва улыбнулся в камеру и выдохнул:       — Просто высыпаюсь. Внутри же всё напряглось, как струна. Потому что ни о каком сне он сейчас даже думать не мог. Рядом был Чуя. Тот самый писклявый, неугомонный комар, которого не отмахнёшь ни раздражением, ни равнодушием. Он был где-то у самого бока — то ли притворялся сонным, то ли дразнил, но совершенно точно не собирался останавливаться. Дазай, краем глаза — мимолётно, слишком быстро — взглянул на него. Просто чтобы убедиться, что он всё ещё тут, что не исчез, что это всё не плод его перегретого сознания. Но и Чуя, видимо, ждал именно этого. Поймав его взгляд — как кошка, что заметила движение травинки, — он вдруг склонился и напоследок оставил медленный поцелуй где-то в области рёбер. Чуть сдавил ткань футболки пальцами. Потом — рывком поднялся. Но не ушёл. Нет. Он устроился рядом, почти невесомо, улёгся боком, голову опустил совсем близко — не в камеру, конечно, но так, что дыхание его ощущалось кожей. И только шепнул. Почти не касаясь звуков.       — Ты так вкусно пахнешь… Это не был флирт. Это не была шутка. Это звучало по-настоящему. И от этого Дазай вздрогнул — совсем чуть-чуть, как будто кто-то прошёлся пальцем по позвоночнику. Он не обернулся. Продолжал смотреть в экран. Продолжал улыбаться, но уже не теми мышцами, которые используют для искренности. В уголках губ сидело напряжение, в голосе — фальшь. Но мама, к счастью, не заметила. А вот Чуя — заметил всё. Он не отступал. Он наклонился ещё ближе и, касаясь губами локтя, тихо, почти беззвучно произнёс:       — Ты знаешь, как я… люблю тебя? И тут же еле сдержал смех, уткнувшись лбом в его руку, словно сам не поверил, что сказал это вслух. Будто признание, выскочившее само, его самого и испугало, и насмешило одновременно. Дазай лишь выдохнул. Не просто воздух — что-то внутреннее, хрупкое, личное. Будто в нём отозвалось слишком сильно, и он не успел спрятать. Он попробовал оттолкнуть — легко, без давления, скорее как жест «хватит». Но Чуя даже не подумал униматься. Он вновь переместился — всё так же уверенно, всё так же мягко — вниз, вдоль тела, и прежде чем Дазай успел что-то сказать, его пальцы коснулись бедра. Не резко. Сначала просто погладили — как будто невзначай. Потом чуть крепче сжали, не зная меры. А потом — склонился. Долгий поцелуй. В губах была не спешка, а намерение. Он прижался мягко, но основательно. Как будто хотел оставить след.       Дазай не выдержал. Что-то вырвалось из груди — не слово, не звук, а нечто между тихим стоном и вздохом, будто сдавленным между зубами. Горло запекло от жара. Лоб — вспотел. Сердце колотилось где-то в горле. Он покраснел до ушей. Резко. Почти жалко. А Чуя, конечно же, услышал. Почувствовал. Заметил. И расхохотался — не громко, но с тем особым удовольствием, с которым смеются, когда дразнишь того, кого хочешь до безумия. Дазай зашевелился. Поправил телефон. Перевёл дыхание. Откашлялся. И, не зная куда деть глаза, с самым серьёзным видом пробормотал:       — Мне… мне бы уже спать, наверное. Голос был натянут, как струна. А внутри, между рёбрами, жгло. Он больше не мог. Ни притворяться, ни сидеть спокойно. И уж точно — не прощать. Потому что всё его подростковое, запутавшееся, обиженное «я» уже бешено чесалось внутри, требуя отомстить этому рыжему хулигану. Он даже не попрощался — просто ткнул пальцем в экран, оборвав звонок на середине чужой фразы, не дождавшись ответа. Это было почти жестоко — и почти правильно. Потому что секунду спустя внутри него будто что-то взорвалось, и взрыв эхом отразился в комнате — в смехе, в крике, в том, как Чуя резко сорвался с места, отлетел в сторону, завалившись на другую часть кровати, как будто ждал этого — и теперь не мог сдержаться.       — Ты с ума сошёл?! Мелкий дьявол! — взорвался Дазай, телефон отлетел на подушку, сам он соскользнул с колен, неуклюже, но решительно, и в следующий миг уже навис над Чуей, ловя его, как охотник ловит вспугнутую дичь.       — Прости! Я просто пошутил! — вопил Чуя, уже смеясь в голос, выгибаясь, словно его жгли, пытался отползти, но тело не слушалось, всё дрожало от смеха, лёгкого страха и чего-то ещё, чего он сам не осознавал до конца. Может, от нетерпения. Может, от того, что всё это слишком правильно, слишком хорошо. Дазай не церемонился. Схватил его под рёбра, ловко, целенаправленно, и пальцы его — быстрые, тонкие, цепкие — начали щекотать. Он знал, где, как Чуя дёргается, когда прикоснуться чуть ниже подмышек, как визжит, когда тронуть чуть выше пояса. Он щекотал неистово — но с той особенной нежностью, которую используют только по-настоящему близкие. Не просто баловство — это была месть, обряд, игра, признание.       — Отвали-и! — Чуя выл, судорожно пинался, попал пяткой Дазаю куда-то в бок, но тот даже не поморщился, только крепче прижал его к себе, и в голосе было что-то почти триумфальное.       — Я пообещал себе, что отомщу, как только положу трубку! — выдохнул Дазай, уже задыхаясь от смеха, и вдруг резко замер. Он склонился вниз. Неожиданно медленно. И его губы — всё ещё горячие, дыхание всё ещё неровное — легли на шею Чуи. Медленно. Нарочито. Мягко. Он целовал не торопясь, почти лениво, проводя губами по коже, с той самой осторожной решимостью, как будто хотел, чтобы это длилось, чтобы запомнилось, чтобы остался отпечаток.       — Осаму! — вскрикнул Чуя, дёргаясь, краснея с такой скоростью, как будто сердце влило в кровь лаву, и вместе со смехом у него вырвался настоящий, беспомощный взвизг. — Сдаюсь! Но Дазай не сдавался. Он был мстителен, сосредоточен, и при этом всё ещё до безумия счастлив. Следующий удар — почти ласковый. Он ловко поймал ногу Чуи, перехватил ниже колена, чтобы тот не брыкался, и с той же наглой мягкостью сжал бедро. Ладонь легла уверенно, но не грубо — и Чуя даже не успел понять, как это стало таким… близким.       — Это ещё за запястье, понял? — прошептал Дазай, и не дав ответить, наклонился, прижался губами к коже — туда, чуть выше колена, где касание особенно чувствуется. Поцеловал. Долго. Почти бережно. Но с таким умыслом, что Чуя задохнулся, а потом — закричал от безысходного смеха, снова завизжал, снова покраснел до кончиков ушей, вырываясь, но сам же притянул его ближе, будто не мог отпустить. Сбившиеся простыни спутались где-то под спинами, одежда смята, дышали оба тяжело — не от усталости, от счастья. И дальше — новый виток. Они пинались, как кошки в марте, обнимались, смеялись в голос, прижимались лбами, будто снова что-то делили. Дазай вдруг начал целовать — в лоб, в висок, чуть вбок от глаза, в скулу, быстро и с размаху, не особо целясь, будто каждая точка на лице Чуи — это мишень для поцелуя. В щёку, в нос, даже в мочку уха, от чего тот дёргался и закрывал плечом лицо. А потом — в губы. Почти случайно. В порыве. На полсекунды. Но губы коснулись — и остановились. Чуя даже не двинулся, только вздохнул, совсем по-другому, уже не смеясь, а просто… замирая.       — Ты идиот… — пробормотал он, полузакрытыми глазами, всё ещё красный, но уже не от смеха.       — Ты начал, — выдохнул Дазай и ткнулся лбом ему в плечо. И всё-таки… Последний пинок, сбившийся с ритма визг, с глухим стоном затих. Не потому, что кто-то из них решил уступить — нет, просто больше не осталось сил. Как будто вся энергия, вся смеховая ярость, это бурное, несдержанное, глупое счастье — выгорела дотла. Дазай опустился сверху, наваливаясь всем телом, тяжело, но не давя. Просто… обмяк. Лицо уткнулось в тёплую, пахнущую кожей и солнцем шею Чуи. Редко так бывает — чтобы тело само знало, куда нужно лечь, чтобы больше не дёргаться. Дыхание у обоих рвалось — неровное, горячее, прерывистое. Где-то в груди отдавало щекочущей усталостью. В комнате повисла тишина, не абсолютная — в ней было тихое дыхание, сиплые вздохи, какие-то неразборчивые посапывания, будто ветер из открытого окна шептал сквозь занавески. Прошло несколько секунд — может, минута. И только потом, тихо, почти неслышно:       — Извини, — Чуя прошептал это с улыбкой. Улыбка была какая-то ленивая, немного виноватая и до странного тёплая — как у того, кто уже мысленно стоит одной ногой во сне, но всё ещё здесь, рядом, не хочет уходить один. Он обнял Дазая за шею, притянув ближе, будто им было мало того, как они лежат — перепутанные, спутанные, в тепле и дыхании друг друга. Рука прошлась по затылку, тонкими пальцами вплетаясь в волосы, мягко, почти рассеянно. А Дазай тихо хохотнул. Не громко, не нагло, как обычно — а как будто выдохнул смех, уже наполовину провалившись в сон. Он придвинулся ближе, что было почти невозможно — и всё же сделал это. Грудь к груди, нос к виску, ладонь к спине. Обнял в ответ — полностью, крепко, чуть сжав, будто боялся, что тот исчезнет, растворится, если не держать.       — Теперь точно заснём, — сказал он, и голос его был усталый, но довольный. Не как утверждение — как обещание. Или как желание, которое обязательно сбудется. Так всё и случилось.       На сбившейся простыне, мокрой от их игры и тепла, на слегка прохладных просторах матраса, что почти соскользнул с кровати. Под тихий шелест улицы за окном, где уже сгустилась ночь и пахло чем-то далёким — то ли пылью, то ли морем. В полутьме, где один фонарный луч, пробившись сквозь щель в занавеске, лег через пол и зацепил край кровати. Где всё было просто: тело к телу, кожа к коже, тепло к теплу. Первым заснул Чуя. Его дыхание стало мягким, ровным, совсем другим — глубоким, как у тех, кто доверяет. Он прижался ближе, будто даже во сне не хотел отпускать. Ресницы дрогнули, а губы, изогнувшись в почти незаметной улыбке, остановились в тишине. Дазай ещё какое-то время лежал с открытыми глазами, смотря в темноту. Он чувствовал, как сердце Чуи бьётся у него под ладонью — спокойно, живо. И сам почему-то не торопился засыпать, будто хотел запомнить это ощущение навсегда. Минуты текли, и только тогда, когда он был уверен, что Чуя спит, он медленно поднялся на локте. Осторожно, как будто боялся нарушить хрупкое равновесие сна, он коснулся губами его виска — тёплого, чуть влажного от пота, пахнущего кожей, шампунем и чем-то неуловимо родным. Поцеловал тихо, будто ставил точку в этом дне, в этой вспышке близости. И лишь после этого — позволил себе закрыть глаза. Сон пришёл сразу. Будто тоже ждал этого поцелуя.

***

      Утро ещё не наступило окончательно. Комната всё ещё дышала мягкой полутьмой — такой, какая бывает лишь в промежутке между ночью и рассветом, когда свет снаружи — не солнце, а его обещание, едва заметное в складках штор. Чуя открыл глаза первым. Не потому, что захотел — скорее, потому что так вышло. Его тело проснулось раньше сознания, чуть потянулось, почувствовало тепло… и только потом он понял: он всё ещё в объятиях. Дазай спал, почти не дыша. Его лицо было так близко, что Чуя ощущал тёплое прикосновение дыхания у себя на макушке. Рука Дазая лежала на его талии — неосознанно, без усилия, но с той тяжестью, что говорит: «Останься. Ещё немного. Хватит бежать». Чуя не шевелился. Закрыл глаза снова, как будто мог обмануть время — как будто, если постараться, получится остаться в этом утре навсегда. Здесь не было суеты, обязательств, притворства. Только чей-то запах на простынях, чьё-то дыхание за спиной, и лёгкое ощущение того, что ты — дома. Не в стенах, а в человеке. Он почти снова уснул.       — Доброе утро, — раздался хриплый, низкий голос у самого уха. Такой, каким он бывает только сразу после сна — ленивый, немного тёплый, и почему-то всегда слишком близкий. Чуя вздрогнул едва заметно, усмехнулся уголками губ.       — Ты не храпишь, — пробормотал он, не открывая глаз. — Знал?       — А ты не пинаешься, — ответил Дазай, так же тихо, даже не поднимая головы. Они оба рассмеялись. Не громко — сдавленно, тепло, лениво. Смех, которому не нужно было доказывать свою искренность. Смех, из которого не хотелось выходить. Время, казалось, остановилось на краю их кровати. Но оно не могло стоять вечно. Чуя потянулся одной рукой к прикроватному столику. Нащупал телефон. Экран мигнул, озарив комнату холодным светом, чужим среди этих мягких теней. Несколько секунд он смотрел на экран, и свет этого экрана отразился в его глазах каким-то странно отстранённым выражением.       — Осаму… — выдохнул он, не глядя на Дазая. — Я… пожалуй, пойду. Дазай медленно приоткрыл один глаз, чуть приподнял голову. Его волосы были растрёпаны, под глазами тени от сна, на щеке — лёгкий отпечаток подушки. Он выглядел не как загадочный мальчик из коридоров школы, а как человек. Уязвимый, живой, свой.       — А? Чуя всё ещё смотрел на телефон, будто тот был не просто вещью, а напоминанием.       — Я родителям даже не написал, что ночую не дома, — сказал он мягко, будто оправдывался, но без чувства вины. — Они, конечно, не параноики… но всё-таки. Молчание. Никакого: «Останься». Никакого: «Ну и иди». Никакой драмы. Только лёгкий кивок. Почти незаметный, но очень честный.       — Я всё равно провожу, — сказал Дазай после короткой паузы. Голос был севший, всё ещё сонный, но с оттенком какой-то странной заботы. Он не предлагал больше, чем нужно. И не делал из этого жеста слишком многого. Просто… рядом. Просто проводит. Просто потому что хочется ещё чуть-чуть быть рядом. И в этой простоте было что-то нежнее всех слов, которых они не сказали.       Йокогама была особенно тиха в то утро. Ещё не распахнувшаяся до конца, полусонная, с лёгким светом, проливающимся по фасадам, с прозрачными тенями, застывшими на асфальте. Воздух был тёплым, но не знойным — в нём сохранялось остаточное дыхание ночной прохлады, словно город сам ещё не решился проснуться. Они шли рядом. Не спеша. Почти касаясь плечами, лениво переговариваясь, сбивая шаг, как будто не было цели, не было нужды куда-то спешить. Разговор был ни о чём — о какой-то ерунде, о вкусе той клубничной жвачки из автомата у станции, о том, кто из них смешнее спотыкается (оба отрицали), о том, как они бы жили, если бы родились чайками. Это был тот разговор, который запоминается не содержанием, а тем, как смеётся собеседник, тем, как его голос чуть хрипнет на солнце, и как звучит это «мм?» — с лёгкой ленцой, с тенью улыбки.       И вот — дом. Подъезд. Ещё пара шагов, и утро начнёт свой обычный ритм. Но пока — нет. Пока всё стояло в расплывчатой тишине, как в утреннем кадре фильма, где камера на секунду замирает на лицах, прежде чем заглушит их день. Дазай остановился, чуть притянул Чую ближе. Не сильно, без пафоса — просто приобнял, осторожно, как будто проверяя, здесь ли он. Затем прижался губами к виску — тёпло, по-домашнему, с каким-то особенным вниманием, которое можно позволить только одному человеку. Его губы задержались там чуть дольше обычного, как будто он пытался вложить в этот поцелуй обещание: «Я всё ещё здесь. И ты всё ещё мой». Потом он отстранился, глядя пристально, нахмурив брови почти озабоченно.       — Родители ведь не наругают? — спросил он, чуть понизив голос, словно срываясь в заботу. Чуя засмеялся — коротко, но искренне, с тем самым смешком, который всегда звучал будто с вызовом.       — Они не такие. — Он пожал плечами. — Как минимум потому, что знают: меня днём нет дома. Даже ночью. Они давно привыкли. Его голос был спокоен, даже чуть лукав. Но в глазах жила теплая ясность — мол, всё хорошо. Всё под контролем. Они переглянулись — и оба засмеялись. Тихо, тепло, беззвучно почти — как смеются те, кто давно знают друг друга. Дазай слегка наклонился, скосив глаза с полуулыбкой:       — До вечера? — спросил он тихо, будто предлагая тайный заговор.       — У площадки. Со скейтом, — кивнул Чуя, и в голосе его прозвучал какой-то простой, домашний уют, словно они договаривались не о встрече, а о возвращении. В этот момент Дазай снова потянулся — легко, без надобности, без «нужно». Просто потому, что хотел. Их губы встретились в коротком, мягком поцелуе. Он не был ни стремительным, ни сдержанным. Он просто случился. Как тёплый ветер, как солнечный луч, как утро — ни к чему не обязывающий, но отчего-то ужасно важный. В этом касании было слишком много тишины, чтобы оно было просто жестом. Скорее — это было прощание на день, в котором уже слышался предвкушаемый вечер. Когда они отстранились, их взгляды ещё долго держались друг друга. Ни один не спешил говорить. Не было нужды. Улыбки легли почти одновременно, едва заметные, но очень настоящие. Дазай остался на месте, засунув руки в карманы, провожая его взглядом. Он смотрел, как двери лифта закрылись, как его человек медленно уходит вверх, поднимаясь по этажам, оставляя после себя лёгкое тепло — не на коже, а где-то в груди. Он не чувствовал тоски. Только мягкую, глубокую тишину, которая пришла на смену голосам и смеху. Это было спокойствие. Это была любовь, не выкрикнутая, не написанная — просто прожитая. На пару шагов. На пару часов. И снова — вечером. Утро вступало в свои права. Мир медленно просыпался — где-то проехала первая машина, девушка в наушниках перебежала дорогу, вдалеке звякнула посуда в кафе, у которого ещё не открылся вход. Всё возвращалось к жизни. Но Дазай всё ещё стоял, дышал глубоко, улыбался сам себе. Впереди было всё лето. И в этом лете не было никаких подвигов, никаких обещаний на крови, никаких трагедий. Только площадка. Скейт. Холодная вода на ступеньках. Запах нагретого асфальта. Брызги с бортика фонтана. Поцелуи, прячущиеся в темноте, когда окна уже гаснут. Ладонь в ладони. И никто не торопит. Ничего не нужно объяснять. Не надо ничего доказывать.