Clavis Somniorum

Джисон бежал сломя голову, увидев знакомое лицо. Он накинулся на него с объятиями и с яркой улыбкой на лице. — Наконец я смог до тебя добраться! Я столькому научился за этот месяц! У меня всё получилось! — Подожди.. месяц? — недоуменно посмотрев на него, переспросил Минхо. — Месяц. — Я же буквально.. Circuitus temporis? Sed... didici... Hoc fieri non potest! — начал тараторить Минхо, активно жестикулируя и абсолютно не понимая, в чём дело.  Джисон смотрел на возмущенного парня и пытался перевести, что он сказал, но он слишком быстро говорил. Хан взял Минхо за руку, чтобы тот обратил на него внимание. — Tranquilli esto. Nunc in realitate es. Paene. Слова Хана, произнесенные спокойным, но твердым тоном, должны были успокоить. Но они подействовали как удар молотка по хрустальному сосуду. "В реальности..." Мысль повисла в воздухе, обретая чудовищный смысл. Если он сейчас в реальности... то где он был до этого? Окружающие его звуки превратились в глухой, далекий гул, словно его голову окунули под воду. Он замер, рука Хана в его ладони ощущалась холодной и чужой. Яркий солнечный свет, падающий на лица друзей, казался неестественно резким, выбеленным. — ...Минхо? — Голос Джисона прозвучал неуверенно, его улыбка померкла, сменившись беспокойством. — Эй, amicus, с тобой все в порядке? Ты белый как мел. Но Минхо не слышал. Внутри него бушевал хаос, сведенный к леденящему душу осознанию. Circuitus temporis... Не просто теория, не учебное упражнение, которое он изучал. Он был в ней. И вышел... только сейчас. И сам не заметил. Это был не просто сбой. Это была ловушка. Совершенная, незаметная. Кто-то... что-то... заперло его во времени. Вырвало месяц его жизни, подменив его бесконечным, неосознаваемым циклом. Мысли о том, чему он научился за этот месяц, всплывали обрывками – смутные образы книг, повторяющиеся фразы лекций, ощущение дежавю, которое он игнорировал. Но это была не учеба. Это была симуляция. Тюрьма без стен и решеток, где тюремщиком было само время. — Sed... didici... — прошептал он снова, но теперь это было не возмущение, а ужас. Чему?! Чему он мог научиться в иллюзии? Чьи уроки он усвоил? — Hoc fieri non potest... — Его голос прервался. Это могло быть. Это было. И это было катастрофой. Непрошеное вторжение в самое ядро его существования. Кто обладал такой силой? И главное – зачем? Он медленно отстранился от Хана, его рука дрожала. Взгляд, еще секунду назад полный недоумения и паники, теперь стал пустым, остекленевшим. Он смотрел сквозь Джисона, в какую-то точку в пространстве, где только что рухнула его уверенность в реальности происходящего. Возмущение сменилось леденящим, парализующим ужасом. Он стоял, как статуя, бледный, едва дыша, его разум отчаянно пытался переварить чудовищную правду: его месяц был украден, его сознание было игрушкой в чужих руках, и он даже не подозревал об этом, пока петля не разомкнулась. "В реальности..." – эти слова эхом отдавались в пустоте, оставленной украденным временем. Это было не возвращение домой. Это было падение в бездну. Легкий ветерок шевелил волосы Минхо, но он его не чувствовал. Слова Хана – in realitate – висели в воздухе тяжелыми, ядовитыми каплями. Реальность. Если это реальность... то что было до? — Минхо? Ты меня слышишь? — Хан сжал его руку чуть сильнее, его обычно спокойное лицо исказила тревога. — Respira. In et ex. Дыхание. Минхо попытался вдохнуть, но воздух словно застрял где-то в горле, холодный и не дающий жизни. Весь его внутренний мир, только что наполненный знакомыми образами библиотеки, лекций, рутины учебы – внезапно сжался, потрескался и рассыпался, как старая фреска. Вместо четких картинок – мутные, навязчиво повторяющиеся обрывки. Одна и та же страница учебника по хрономантии, которую он читал снова и снова, но так и не мог запомнить. Один и тот же разговор с одногруппником о погоде, эхом отдающийся в пустоте. Ощущение дежавю, ставшее постоянным, гнетущим фоном его существования, которое он списывал на усталость. Месяц. Джисон сказал месяц. Месяц реального времени. А для него... что это было? День? Вечность? Бесконечный, монотонный цикл, замаскированный под нормальность. Он не пропадал. Его украли. Вырвали из потока времени и заперли в крошечной, искусственной капсуле, где единственным содержанием была иллюзия деятельности, иллюзия жизни. — Quis...? — вырвалось у него хриплым шепотом. Глаза, широко распахнутые от ужаса, метались по лицу друга. Он искал невидимого тюремщика. Кто обладал такой силой? Кому нужно было украсть у него месяц, подменив его бессмысленным повтором? Для чего? Чтобы он чему-то научился? Ирония мысли сжигала изнутри. Чему он мог научиться в петле, кроме бессилия и безумия? — Эй, Хо! — Джисон осторожно тронул его за плечо, окончательно испуганный его мертвенной бледностью и остекленевшим взглядом. — Очнись! Ты как зомби! Что с тобой? Хан, не отпуская руку Минхо, пристально смотрел ему в глаза, пытаясь найти хоть проблеск осознания. Его собственные познания в латыни были поверхностны, но паника Минхо была универсальным языком. — Aliquid horribile accidit... — тихо произнес Хан, больше для себя. Боже мой, ты как призрак.. скажи хоть что-то! Призрак. Да. Призрак самого себя. Призрак украденного времени. Минхо наконец перевел взгляд на Джисона. На его искреннее, полное беспокойства лицо. На его восторженные слова о том, как он научился за этот месяц. Месяц, который для Джисона был реальным, наполненным жизнью. А для него, Минхо... Ничего. Абсолютная пустота, замаскированная под движение. Холодная волна тошноты подкатила к горлу. Он сглотнул с трудом. Его пальцы, все еще лежавшие в руке Хана, похолодели как лед. — Non sensi... — прошептал он, и в его голосе звучала леденящая душу отрешенность. — Non... non intellexi... Он медленно покачал головой, словно пытаясь стряхнуть невидимые оковы. — Quis me inclusit? Cur? Осознание было чудовищным не только из-за факта заточения, но и из-за его совершенной незаметности. Он, изучавший временные аномалии, не распознал ловушку на себе. Это говорило о силе и изощренности нападавшего. О том, что его не просто украли, а обвели вокруг пальца. Внешне Минхо почти замер. Дрожь по телу стихла, сменившись ледяной, могильной неподвижностью. Лицо стало маской – бледной, с чуть приоткрытыми губами и огромными, темными глазами, в которых застыл немой крик ужаса перед пропастью. Он стоял посреди шумной улицы, среди друзей, но был абсолютно один. Отрезан пропастью украденного времени и осознания того, что его реальность – это хрупкое стекло, которое кто-то может разбить и перестроить по своей воле, не оставив ему даже воспоминаний об этом насилии. — Минхо... — начал Хан, но замолчал. Что можно сказать? Любое утешение звучало бы фальшиво перед лицом такого кошмара. Минхо медленно, очень медленно высвободил свою руку из руки Хана. Движение было механическим, лишенным жизни. Его взгляд снова ушел куда-то вдаль, сквозь здания, сквозь время, в ту точку, где месяц его жизни превратился в пыль иллюзии. — Hoc non est finis... — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до друга. В его стеклянном взгляде, помимо ужаса, начал мерцать новый огонек – ледяной, острый. Огонек ярости и решимости. Его украли. Его обманули. Его считали игрушкой. Кто-то заплатит за украденный месяц. Кто-то пожалеет, что вообще обратил на него внимание. Первый шок проходил, уступая место адреналину осознанной угрозы. Минхо почуствовал ужасную, тягучую, отвратительную ауру от Джисона. Она была вязкой, колючей и отталкивало до мурашек. Вдруг на лице Хана расползлась улыбка. Это был не Джисон. — Слишком ты сообразительный мальчишка. — Голос был отстраненый, холодный, а сам он был похож на какого-то сумасшедшего. Минхо отступил назад. — Quid a me vis? — Inveni infirmitatem quam iam feci. — Он подошёл ближе и приложил два пальца ко лбу Минхо. — Vide te in somniis tuis. И Минхо провалился в темноту. ---