Неофит

Неофит целовал кресты

Искал своих или крылья ему болят,

Келья ему щемит?

      Он видел ее по ночам. Обретал ноги, силы, бежал что есть мочи. Миновал ограды, отталкивался от прохожих, терял дыхание, зрение, падал, но и тогда продолжал ползти, пока не терял и сознание. Черноты хватало на три коротких вдоха, и она же будила его изнутри. Обжигала безумием побуревшего от жажды взгляда. Он не мог отвернуться. Он всегда был рядом.       Когда Себастьян бежал из магического мира, его вел не страх, скорее смутное опасение перед неизбежным. Пейзаж за окнами состава дрожал в непрожитом ужасе, но Себастьян противился, держался. Стараться не приходилось — пустота не требовала ни слез, ни обещаний, ни поисков. Все было кончено. Он смотрел в сторону, в другую, внутрь и не находил ни единой мысли. Корчился от неудобной позы, приглаживал кудри, скреб пропущенные пятна. Пустота выжидала.       Сознание возвращалось грубыми рывками. Поначалу дохло от любой горькой и жгучей дряни, но спустя месяцы без колдовства проникло в самую суть. Прежде неотделимое помешательство рассеивалось, и на долю секунды мир становился ярче. Мгновением позже рефракция давала сбой, и бывший морок терял еще два тона. Освобожденное пространство заполнялось чем-то куда более едким, невыносимым. Иногда знакомым — зеркала Хогвартса еще помнили ту глубокую ненависть.       Друзья приходили по очереди и подолгу выискивали в нем раскаяние. При встрече Себастьян замирал от ужаса, потом радовался, затем молил. Они молчали. Всегда молчали. Отворачиваясь, зарываясь в пожелтевшие рукава, Себастьян плакал, пока боль не обращалась рукоятью. Он врезался в стены, выкручивал пальцы, ввязывался в драки. Ведь если бы это сделал кто-то другой, он бы мстил. Долго, беспощадно, медленно. С садистским удовольствием.       Его силуэт прятался в каждой тени. Его голос навсегда сменил тишину преступной мантрой. Звериная морда сверкала выжженными дотла зрачками, по-хищнически скалилась его унижениям и, хохоча, толкала разбитую ладонь к свертку с палочкой. Впервые в жизни Себастьян боялся кого-то по-настоящему. Они с Демоном имели одно лицо.

***

      Его прибило к порогу. Больного. Сокрушенного. Себастьян рухнул на ступени и с глухим стоном челюстью очертил уступ. Губы засаднило от мелкой каменной крошки. Долгие минуты он обессиленно вдыхал уличную пыль, желая, чтобы в легких не осталось места. Под рассеченной зубами щекой собралась лужица алой, смешанной с грязью слюны. Греховный, нечестивый, павший… Себастьян чувствовал, что не имеет права встать. Он не хотел. Не мог.       Камень блеснул в дорожке слабого света. Легкое, почти неощутимое касание повело Себастьяна вверх, и разгоряченную кожу вдруг обожгло металлом — крест священника коснулся его лба.       Сквозь полумрак прорезались мириады оранжевых полос. Они дергались, двоились, дребезжали в унисон ознобному телу. Приторно-затхлый дым забивался в ноздри, затуманивая и без того некрепкий рассудок. Себастьян покорно шел вперед, лишь понемногу сознавая, где оказался. Меверетт там не было. Он снова ее не догнал.       Они сели на длинную дубовую скамью, и Себастьян тут же отполз до противоположного ее края: с силой сжав резной подлокотник, он содрал старый слой лака. Шелест свечных пламён свертывался в дурманящий шепот. Себастьяну хотелось разорвать барабанные перепонки.       Отец произнес несколько фраз — Себастьян, еще не различавший слов, понял это по движению губ. «Помилуй» — прочитал он и, невольно покосившись на белоснежный клир, вслушался.       — Кто Вы?       — Раб божий, — прохрипел Себастьян, не сумев рассмеяться. Ухмылка обнажила окровавленные зубы. — Почему Вы впустили меня?       — «Кто приходит ко Мне — не прогоню его», — отец сдержанно улыбнулся. — Я не мог оставить Вас на улице в такой час. Дом Божий обеспечивает защиту и покой тем, кому это нужно.       — Это ошибка, — замотал головой он. — Насмешка.       — Порой сердце подсказывает то, что разум объяснить не в силах. Быть может, оно и привело Вас сюда.       Себастьян сильнее вжался в скамью, изобличив горькую иронию — только Демон мог привести его в церковь.       Он давно перестал доверять тому, что видит. Себастьян беспорядочно изучал детали храма, задерживался на более светлых его участках, не решаясь смотреть священнику в глаза. Он позволил себе надеяться, что в этот раз говорит не с самим собой.       Изображение приковало его гипнотическим смешением скорби и высшего, блаженного спокойствия. Огни лампад, миновав красное стекло, окропили лик Христа багрянцем, точно жертвенными ранами.       — Разве он пускает таких, как я?       — В моменты, когда мы чувствуем себя недостойными, милость Бога особенно сильна.       — Я не искал милости, — рыкнул Себастьян.       Расслабив сжатые кулаки, он всмотрелся в собственные ладони. Почти черные от грязи, с полустертой кожей и бордовыми пятнами костяшек. Он бессознательно сложил пальцы вокруг несуществующей волшебной палочки и тут же затряс рукой, прогоняя наваждение. Обуянный безотчетной паникой, он почти прошептал.       — Неужели кто-то способен простить такое?       — Прощение Господа безусловно, покуда душа не укоренилась во зле настолько, чтобы не найти сил просить его, — он чуть склонил голову, как в молитве. — Вы не одиноки в своей боли. Богу уже известно всё, что у вас на сердце.       — Не одинок?       Себастьян вскочил и, сминая истертый ковер, попятился к стене.       — Тогда… — он обернулся и с вызовом глянул на Бога. — Где же они?       Задев серебрёную раму, Себастьян пал на колени.       — Где они?! — прокричало купольное эхо.       Он согнулся, от лихорадочной дрожи все ближе клонясь к полу. Демон смотрел на него изнутри. Услышав шаги, Себастьян сдавленно прошептал.       — Отец, почему я еще жив?       Присев, священник коснулся его плеча.       — Безмерны милость Божия и любовь. Воля Его во спасении, сын мой.

***

      Сперва белая ткань жгла, проходилась наждачкой по зудящему от омытых царапин телу. Себастьян долго изучал новое отражение. Еще дольше он искал хоть одно доказательство тому, что все это сон. Он мог говорить. Ему отвечали. Ему помогли.       Внимая словам отца, Себастьян методично прикладывал бинт к уже не кровоточащей губе. Он силился постичь услышанное, сопоставить со знаниями и высечь из информации пользу. По привычке.       Себастьян видел крестик на шее Меверетт, провожал ее на экспресс в канун Рождества, задавал неуместные вопросы. Смеялся, объяснял, закатывал глаза. Его богом была магия, и нравы ее были жестоки.       Расщепляя догмы на мельчайшие частицы, перемешивая их с азартом профессионала, Себастьян нашел это. То, за чем сердце привело его в храм.       — Значит, Иисус может воскресить человека?       — Он обладает такой силой, но не по требованию людскому. Молить о воскресении — значит сомневаться в Его мудрости.       Себастьян прищурился.       — То есть, чтобы воскресить человека, нужно стать богом?       Впервые помедлив с ответом, отец проговорил тверже прежнего.       — Это невозможно, сын мой, ведь Бог не человек. Но мы способны приблизиться к Нему. Бог живет в нас, как и Дьявол живет в нас. Каждый делает выбор, кому открыть свое сердце.       — И этот выбор можно исправить?       — Конечно. Бог любит каждого из нас и ждет нашего возвращения.       Себастьян выдохнул.       — Я бы хотел.       Он составил план из четырех действий. Проблемы начались с исповеди. Сочтут одержимым — будут правы, не важно. Придут обливиаторы. Придут авроры и уведут его в Азкабан прямо из «Божьего дома».       — Иногда мы предлагаем новоприходящим письменную исповедь. В начале пути открыться нужно и перед самим собой, что бывает куда труднее. Когда будете готовы, отдайте письмо мне.       Себастьян уверенно кивнул.       — В комнате есть бумага и чернила. Я провожу Вас.       Ступая вслед за священником, Себастьян изо всех сил сдерживал мрачную усмешку: Сэллоу ночует при церкви. Сбежавший от расплаты грешник.       Уходя, отец подарил ему Библию. Сверкнувший золотом нимб святого над дверью заставил Себастьяна остановить его.       — Все мученики становились святыми? — с излишней резкостью спросил он.       — Да, сын мой. Мученичество есть безусловная вера, дар присоединиться к страданиям Христа. Это высшая форма духовной жизни.       Дверь закрылась, и Себастьян рывком вынул сверток из старой куртки — скромный набор вещей в желтоватом платке. Ткань обнажила украденную второпях книгу с выдавленным в коже «Separatio». Вероятно, для Азкабана было бы достаточно одного обладания ею.       Он возложил Библию на переплетную крышку трактата. Даже в беспамятстве Себастьян строил план, но для таинства всегда не доставало детали. Теперь они лежат корешок к корешку, одного цвета, одного размера. Возможно, это и есть часть пазла. Начало долгого пути во спасение.