Одиннадцать неслучившихся поцелуев

- 1 -

— Здесь места для учителей. Ты в каком классе? Новенький в одиннадцатых? — Нет, я новый учитель физкультуры. Виктор Степнов. — Ах, вот оно что! Простите, неловко вышло! Просто вы совсем молоденький. Сколько вам лет? — Двадцать два. — Эх, где мои двадцать два… Я Кац, Зоя Семеновна. Учитель биологии. Вставайте сюда. — Спасибо! Приятно познакомиться. Высокий широкоплечий брюнет строится сбоку от Зои Семеновны, с досадой оглядывая свой спортивный костюм, совершенно неуместный, как оказалось, на линейке по случаю первого сентября. Среди училок, одетых в традиционные «белый верх – черный низ», он выглядит слишком расслабленно и буднично. Вот дурак! И как не подумал про протокол! Вон, директор в каком красивом сером костюме! Но кто ж виноват, что в Институте физкультуры, который Виктор окончил всего два месяца назад, преподавали что угодно, только не учительский дресс-код. Пятые классы построились довольно далеко от шеренги учителей, и малышка Лена Кулемина не замечает новое мужское лицо среди лиц преподавательниц. Тем более, что, пока родители отошли поболтать со своими бывшими одноклассниками, Лена занята как можно более незаметной дракой с Леркой Новиковой. Лерка утверждала, что в пятом классе они уже не будут все время учиться в одном кабинете, а будут ходить из класса в класс – но разве так бывает? А еще она говорила, что у пятых другой учитель физкультуры, не любимая Анна Сергеевна, что привело Лену в бешенство. Как это не Анна Сергеевна?! В общем, Лерка заслужила несколько тычков в бок, сорванный с головы бант и оттоптанную ногу. — Дорогие наши ученики! — директор Николай Павлович выходит к микрофону, и шеренги учеников, учителей и родителей затихают, внимая приветственному слову самого главного человека в школе. — Вот и подкрался к нам еще один учебный год! Ну что ж поделать, придется после каникул включать ваши светлые головы и возвращаться к сгрызанию, так сказать, гранита науки! Если вы хотя бы пару дней дадите вашим учителям поработать без приключений, то я буду очень рад! Школьники смеются, а Николай Павлович продолжает, оглядывая ряды своих подопечных: — Если продержитесь неделю – у нас с учителями будет праздник! Ну а если вы еще и первую четверть на пятерки окончите, то я вообще… не знаю, расцелую вас! — Всех? — громко выкрикивает Новикова, ухитряясь перекрыть даже новый всплеск смеха. — Всех! — твердо отвечает Николай Павлович, присоединяясь к смеющимся ученикам. Новый учитель Виктор Степнов ухмыляется, с облегчением поглядывая на директора. А он забавный мужик, не зануда. Похоже, они сработаются. Виктор Степнов не может заглянуть в будущее и увидеть, насколько важным станет для него Савченко: начальником, учителем, помощником, соратником и даже в каком-то смысле тренером. Не знает он пока еще и того, как много фирменных фразочек Николая Павловича уходит в народ и прочно обосновывается в речи и учителей, и учеников. Через несколько лет Виктор Степнов станет похож на Николая Павловича гораздо больше, чем он мог бы предположить одним ранним теплым утром первого сентября.

- 2 -

— Привет! — Привет. Как продвинутая девятиклассница, Лена Кулемина чмокает в щеку подружку по баскетбольной команде. С недавних пор школьники взяли моду обязательно чмокаться при встрече и расставании, причем как с мальчиками, так и с девочками. Особенным шиком при этом еще является повесить сумочку на локоть и отставить руку в сторону, но органично так умеют делать только Новикова и Зеленова, а Лена не полезет на их территорию. К тому же, баскетбольная команда – не клуб гламурных барышень, поэтому можно вести себя попроще. — Лен, ты не решила насчет спартакиады? — Да чего там решать-то! Не поеду я! Одно дело – нормальные соревнования, районные, городские. Понятно, за что боремся. А спартакиада ваша – это детский лагерь какой-то. Перетягивание каната и поедание пельменей на скорость. — А вот и Кулемина! — над ухом раздается знакомый голос, и Лена невольно расплывается в улыбке. Она не видела его уже целых два дня. — Здрасьте, Виктор Михайлович! — Привет-привет. Кулешова, начинай разминаться, мы сейчас подойдем. Степнов отводит Лену в угол зала. — Ленка. Ты не подумала про спартакиаду? Лена закатывает глаза. — Виктор Михайлович! Я уже говорила… — Мне кажется, ты не совсем понимаешь, зачем команды туда ездят, — перебивает он ее, но говорит негромко и спокойно. — Да, победа там ничего не дает в плане крупных соревнований, но зато помогает запомниться. На самом деле, это тоже важно. Если команду знают, если у нее хороший имидж, это иногда может ой как помочь. — Как? — Например, при спорном судействе. Или если на соревнованиях есть организационные проблемы – с бо́льшим успехом будут слушать тех, кого знают. — Ну Виктор Михайлович, — канючит Лена, — вы же скажете: без победы не возвращаемся. А если мы там выложимся, как мы через две недели на город соберемся? Виктор Михайлович широко улыбается. — Как миленькие соберетесь. Что за сомнения, я не понял? Лена складывает руки на груди и демонстративно отворачивается, но уже понимает, что спорить бесполезно: Степнов принял решение, и он уломает Лену на него любой ценой. Вон, он уже растерял всю серьезность и теперь почти смеется, толкая ее в плечо и переводя весь разговор в шутку. — Давай, Кулемина! Победим на спартакиаде, я тебе мороженое куплю! А если на городе победим, да я тебя вообще расцелую! — Угу, — поняв, что это финал разговора и спорить дальше бесполезно, Лена понуро плетется в центр зала, чтобы присоединиться к Кулешовой на разминке. Две недели и победа на спартакиаде пролетают так быстро, что она едва успевает их заметить. Зато потом одна секунда тянется, кажется, целую вечность: бешеный стук сердца в груди; сползающие по спине капли пота; падающий сквозь сетку кольца мяч; загорающееся на табло новое число и свисток судьи. И сразу – оглушающие вопли и крики, объятия, сбивающие с ног, разочарованный рев болельщиков команды соперников и слезы счастья у девчонок из своей. Толпа вокруг растет и растет, и все обнимают и целуют всех, и она не разбирает, где кто, устало прикрывая глаза и улыбаясь до ушей. И внезапно в голове зажигается совершенно инородная, казалось бы, сейчас мысль: интересно, если он ее чмокнет, это будет так же никак, как и с Кулешовой? Или она почувствует что-то другое? Она распахивает глаза, но он далеко, зажат какими-то мужиками в костюмах, активно трясущими его за руку и похлопывающими по плечам. Что ж… может, если они когда-то выиграют всерос, она узнает ответ.

- 3 -

— А на что будем играть? — На поцелуй. — Плетнев! Ты у меня договоришься! Пока десятиклассники ржут над идиотской идеей Плетнева, Виктор бросает краткий взгляд на Лену. Она тоже улыбается, видимо, не относится к этому серьезно. Виктору же не по себе от мысли, что он будет вынужден смотреть на поцелуи десятиклассников. А если кому-то из них выпадет целовать Лену?.. — Как можно вообще в «Мафию» играть на поцелуй? — интересуется Кулешова. — Очень просто. Первый убитый сразу выбывает из игры, то есть получается, что он самый слабый, правильно? А тот, кто выиграл, самый сильный. Вот победитель и целует проигравшего. — Это бред. А если и выигравший, и проигравший будут парнями? — Тем более давайте посмотрим! — радостно подхватывает Андриянова, и команда опять заливается смехом. Виктор раздраженно вздыхает: ну вот что с ними делать? Сегодня они выиграли соревнования, проходившие за городом. Домой только завтра утром, но, если сейчас он отпустит их спать – напьются, ведь сто процентов напьются! И неважно, что здесь огороженная территория, что это детский спорткомплекс – уж он своих пацанов знает, без празднования они не разойдутся, найдут алкоголь всеми правдами и неправдами. Проще уж сидеть и контролировать их, прикидываясь, что тоже готов участвовать в их странных активностях. — Все, играем на поцелуй! Виктор Михайлович, вы с нами? — Ладно. С вами. Виктор впервые играет в «Мафию», и восторга она у него не вызывает – это тест на актерское мастерство или что? В чем смысл? Но команда, похоже, в восторге от действа. Вот проходит первый раунд, Виктору досталась роль мирного жителя. И, открывая глаза после первой «ночи», он с ужасом слышит, что мафия устранила… Кулемину. Ученики опять смеются до истерики – надо же, ключевой игрок в их настоящей команде выбыл на первом же этапе! А у Виктора почему-то холодеет внутри – они что, реально собираются ее потом поцеловать? Неужели она позволит это сделать?! И вообще, они же имели в виду поцелуй в щечку, правда? Ему хватает нескольких секунд, чтобы понять: единственный вариант – выиграть самому. Он пытается подглядывать, но делать это незаметно очень сложно. Тогда он включается по-настоящему: это же его игроки, у которых он знает каждое выражение лица! Что такое, Плетнев, что за краткая хитрая улыбочка? А не сам ли ты мафия? Это оказывается даже слишком просто. Под хохот, улюлюканье и аплодисменты команды, с восторгом осознавшей, что Степнову теперь придется чмокать Кулемину, Виктор ловит ее испуганный взгляд. Глупенькая. За кого она его принимает? Он посылает Лене легкий воздушный поцелуй, и школьники взрываются от недовольства и возмущения, а он улыбается в ответ на ее облегченную и благодарную улыбку. Парой часов позже, укладываясь наконец спать с уверенностью, что ученики заснули в трезвом уме, он вдруг возвращается мыслями к этой сцене. А что, если бы… конечно, там не должно было никого быть, но… почему-то по телу ползут мурашки. И в тот же миг перед глазами всплывает ее испуганный взгляд, и сердце затапливает нежность, желание защищать и одновременно – злость на себя. Какая глупость! Придут же такие мысли в голову! Скорее спать.

- 4 -

Лена понуро пинает баскетбольный мяч. Хорошо, что Виктор Михайлович не видит, как она обходится со школьным имуществом – и с правилами баскетбола. Мяч тяжелый, неудобный для отбивания ногами, но у Лены получается довольно большое количество ударов удерживать его на весу. Хотя что в этом удивительного? Она же пацанка. — О, Кулемина! Лена резко оборачивается, роняя мяч. А он что тут делает? — Виктор Михайлович? У вас разве не педсовет? — Да я первым отстрелялся и смылся оттуда. Меня же эти ваши контрольные и экзамены почти не касаются. Он поднимает мяч с пола и ловко забрасывает в кольцо. — Ленок, может, сыграем? — Давайте не сегодня, — она разворачивается и идет к лавкам, чтобы забрать свой рюкзак. Играть не хочется. Быть пацанкой и своим в доску напарником еще и для него почему-то не хочется особенно. — Лен, — он тоже бросает мяч и идет следом за ней, наконец-то заметив, что что-то случилось. — Ты чего такая грустная? — Устала. Я пойду домой, ладно? До свидания. — Нет. Стой. — Он не дает ей забросить рюкзак за плечо, стягивая его обратно вниз, на лавку. — Рассказывай. Лена опускает голову вниз, упираясь взглядом в свои кроссовки. Он застал ее врасплох. Она не собиралась никому жаловаться. — Кулемина! — прикрикивает он резковато, но она всегда готова к таким методам выколачивания информации, поэтому не реагирует, размышляя, как бы поудачнее провернуть побег из спортзала. — Леночка, — говорит он тихо и ласково, и от удивления она невольно поднимает на него взгляд. — Ну что такое? Ей одновременно очень хочется и не хочется рассказать. Хочется, потому что он может подбодрить или даже утешить. Как тогда, когда ее родителей взяли в заложники, он стал ей едва ли не единственной опорой. Но в то же время и не хочется – а что, если он думает так же? Конечно, он же мужчина. Конечно, он думает так же. Виктор Михайлович поднимает руки и стискивает ее плечи, становясь чуть ближе, и она чувствует в горле ком. Эмоции берут верх, и она не сдерживается: — Я случайно услышала, как в раздевалке пацаны обсуждали девчонок. Ладони на ее плечах стискиваются чуть сильнее. — И? — отрывисто спрашивает он. — Ну и они болтали, кто из наших классов более симпатичный… с кем они хотели бы поцеловаться, — добавляет она гораздо тише, шокированная своей смелостью вообще рассказывать об этом. — Дальше. — Ну… Говорили про Лерку Новикову. Про Полинку Зеленову. А потом кто-то упомянул меня… но Плетнев сказал, что никому в здравом уме не придет мысль в меня влюбиться. Сказал, что я своя в доску, что пацанка, и вообще даже не очень-то симпатичная. Не то, что Лерка. Она выговорила все, что терзало, и снова уставилась на свои кроссовки. Так странно. Она всегда знала, что для команды она «своя в доску», что ее не воспринимают, как девушку. Да и поцеловаться с Плетневым она не согласилась бы и за миллион долларов! Но все равно, услышать это вот так, в лоб, оказало безумно неприятно. Он молчит. Ей, в принципе, не хочется ничего от него слышать, достаточно тяжести его рук на ее плечах. Наконец он говорит очень спокойно и уверенно: — Это неправда. Лена снова поднимает на него удивленные глаза. Он смотрит на нее без тени жалости или сомнения, очень прямо и проникновенно. — Не… неправда? — Конечно, нет. Лен, ты не просто симпатичная, ты красивая. Очень красивая. Она чувствует, что щеки заливает румянец. Он отпускает ее плечи, но подходит еще чуть ближе, так, что это воспринимается более интимно. — Молодые люди очень по-разному видят внешность девушек в школе и когда становятся старше, — говорит он ей негромко, а она слушает так внимательно, как будто от этого зависит ее жизнь. — Сейчас они как сороки, все яркое и блестящее кажется им самым красивым, потому что самое заметное. Когда они повзрослеют, они начнут видеть суть вещей и поймут, что красота не в яркости. — А в чем? — спрашивает она тихонько. Виктор Михайлович секунду подбирает слова. — Ну… в гармонии, что ли… Ленка, ты свои глазищи вообще видела? Она расплывается в улыбке, испытывая безумно сложную смесь робости, неловкости, радости и благодарности. Какое-то время они стоят, таращась друг другу в глаза и не говоря ничего. Она хочет сказать ему: «Спасибо», но с губ невольно срывается совсем другое: — А вы бы хотели меня поцеловать? — Да, — тихо и твердо отвечает он. Они оба в ужасе замирают: она – от смелости своего вопроса, он – от честности ответа. Но проходит миг, и он так же серьезно добавляет: — Представь, в каком восторге была бы Борзова. Она заливается хохотом, смеясь чуть громче, чем нужно, потому что чувствует: ответ понравился ей гораздо сильнее, чем она могла бы предположить.

- 5 -

— Ай! — Прости! Прости, пожалуйста. Он дует на голое плечо, на котором расползся ужасающий красно-фиолетовый синяк, и корит себя за неаккуратность. Она шипит, но уже тише. На ней только тонкая черная майка, лямка которой спущена под мышку, и левая рука, плечо и пространство под ключицами полностью обнажены. Он старается не думать об этом, хотя это чертовски сложно после того, что случилось… или, слава богу, не случилось час назад на кухне. Он никогда не видел на ней так мало одежды. Никогда не наклонялся к шее так близко, чтобы ее запах заполнял легкие, слегка кружа голову. Никогда не прикасался к ней так много, как в эти дни, и особенно сейчас, забинтовывая руку от локтя вверх к плечу. Да что же с ним сегодня такое? Лене сейчас требуется покой и забота после всех ужасов подпольных боев, а он вместо того, чтобы ей помогать, думает черт знает о чем… — Надо поцеловать, — ее хрипловатый голос вдруг выводит его из транса, но он не верит в то, что слышит. — Что? — Так мама говорила. Если синяк никак не проходит, остается только поцеловать. Он поднимает голову и смотрит ей в глаза. Она, кажется, совсем не дышит, сидит близко-близко, не отстраняясь. Как и в кухне час назад… Она облизывает губы, и это срабатывает, как пощечина, выводя его из транса. Степнов! Ты рехнулся?! — Да, — натужно улыбается он, стараясь унять дрожь в голосе. — Мне мама так же в детстве говорила. Он поднимается, забирая с собой бинты, мазь, пластыри и сбегает на кухню, чтобы только отделаться от этого миража, от вида приоткрытых нежных губ… Он упирается головой в шкафчик на кухне и прикрывает глаза. Как он дошел до этого? И что теперь, черт возьми, делать?

- 6 -

— Ну рассказывай, как Новый год встретили? Было? — Ты о чем, Лер? — Ой, Кулемина, прекращай из себя дурочку строить! Я прекрасно знаю, что Новый год ты встречала с Гуцулом! Так что колись! Внутренности у Виктора скручивает в тугой узел. Хочется убежать или провалиться сквозь землю, сделать что угодно, лишь бы оставаться в блаженном неведении. А может, просто выйти из-за курток и дать девчонкам понять, что он здесь, в раздевалке, и слышит их разговор? Но в то же время он жаждет получить ответ – как диагноз, как приговор, боится, но уже не сможет жить, как раньше, пока не добьется полной определенности. Будь проклят этот отдел кадров, не выдававший трудовые книжки перед Новым годом! Если бы не чертова бюрократия, ноги Виктора больше не было бы в этой школе! — Лен! Ну чего молчишь? Неужели не было? Не поверю! — Ну… Не то, чтобы прям… в общем, мы поцеловались. Под радостный визг Лерки и шипение Кулеминой, призывающей подружку вести себя потише, Виктор устало опирается спиной о стену. Вот так. Этот сопляк, нахал, этот хам, этот мерзавец целовал его Лену под бой курантов… И даже если они не зашли пока дальше, это всего лишь вопрос времени… Какой же он идиот… Неужели он и правда думал, что у них когда-то был шанс на нечто большее, чем «Здравствуйте, Виктор Михайлович?» — Значит, теперь вы официально встречаетесь? — Типа того. — Ленка, я так рада! Только вот… а как же Витенька? Руки Виктора сами собой сжимаются в кулаки. — А что Витенька? — от Виктора не укрывается сарказм и горечь, с которыми Лена произнесла последнее слово. — Витенька твой сам сделал свой выбор. Мы в одиннадцатом классе, если бы он просто продолжал быть рядом, прошло бы совсем немного времени, и, может… но вместо этого он решил бить морды и устраивать истерики. Мне такие приключения не нужны. — Ну и правильно! — одобряет Лерка, пока Виктор проводит рукой по лицу, как будто стараясь стереть с себя чудовищное чувство вины – она права, она во всем права. — Ладно, Лер, ты мне скажи лучше, когда мы с выпускным определимся? Если еще затянем, останемся без праздника и придется отмечать в школе. — Никакой школы! Мы идем в Кремль! — Но ведь Зеленова подбивает народ снять ресторан. — Лен, ты моя подруга или Зеленовой? Ты должна проголосовать за Кремль! Слова долетают до слуха Виктора, но смысла он как будто не понимает. Кремль? Ресторан? Они что, и правда могут вот так спокойно перейти с темы о чувствах на такую бытовуху? — Я проголосую за что угодно, лишь бы мы уже определились! По-моему, никто кроме меня не понимает, как мало времени у нас осталось! — Лен, что значит, за что угодно? Ты сама-то где хочешь праздновать? В раздевалке повисает молчание. Виктор ловит себя на том, что снова внимательно слушает. — Я бы вообще хотела в Питере отмечать, — мечтательно тянет Лена. Новикову, кажется, удивляет эта информация. — В каком еще Питере? Почему? — Там вода… Реки и мосты. Ночью все в огоньках. Красиво. Лера тяжело вздыхает. — Вот кто бы мог подумать, Кулемина, что ты такой романтик. В Питер Гуцул тебя пусть везет, а на голосовании, будь добра, выбери Кремль. — Ладно. Девчонки уходят, оставив Виктора с зияющей раной в сердце. Конечно, это не последняя их встреча… он будет приходить к Петру Никаноровичу, но никогда у него с Леной уже не будет открытого разговора и обмена улыбками. Теперь чертов Гуцул будет возить ее в Питер, целовать на мосту и… дальше лучше не думать, чтобы не сесть за убийство.

- 7 -

— Лена, пожалуйста, сгруппируйся хоть на секунду, ну! Он раздраженно цокает языком, пытаясь попасть ключами в замочную скважину и одновременно держа ее, чтобы она не сползла по стене на грязный пол этажа. Лена честно пытается держаться, но текила оказалась чем-то сногсшибательным в прямом смысле этого слова. Она все же оседает вниз, а Виктор Михайлович, плюнув, использует обе руки, чтобы отпереть дверь и включить свет в квартире. — Давай, заходим, — он подхватывает ее под мышками и затаскивает в квартиру, усаживая на стул в прихожей. Лена прикрывает глаза. Как же приятно кружится голова! Но она все еще соображает, хотя и чуть медленнее, чем обычно. — Мы… у вас дома? — Да. — Я что, буду тут ночевать? — хмыкает она, пока Степнов стаскивает с нее куртку. — А что тебе не нравится? — рявкает он. — Ночевать с пятью пацанами было бы лучше?! Она приподнимает брови, но процент алкоголя в крови не позволяет ей расслышать смесь страха, злости и облегчения в его голосе. — Что вы орете? Я их всех знаю. — Я тоже их знаю! — бесится он, уже не пытаясь сдерживать крик. — И Плетнева твоего, и Гуцулова, придурки! — Странно, что вы опять его не ударили, — хамит она, и Виктор Михайлович замирает. Потом садится на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Кулемина, по-твоему, это смешно? — яростно шипит он. — Ты поперлась за город в компании кучи парней! С ночевкой! Напилась! Разве ты пьешь?! — Нет, это… в первый раз, — глупо говорит она. — Ты про деда подумала?! Его чуть удар не хватил! Очередной! Говорит, когда ты позвонила, уже лыка не вязала! Дед… она пытается сфокусироваться на мыслях о нем, но получается очень плохо. — А и… наплевать. Знаете, сколько раз он напивался, хотя я просила этого не делать? Виктор Михайлович выглядит так, как будто сейчас ее стукнет. А Лене внезапно приходит в голову мысль о том, что это их первая встреча после Нового года и первый осмысленный разговор после его увольнения из школы. «Нравишься ты мне…» — всплывает в памяти, и ей почему-то становится весело. Вот же лицемер! Прикрывается благими намерениями! Деду он помогал! Да он просто ревнует ее к Гуцулу до сих пор, поэтому и поскакал в коттедж, едва услышал его имя. Она наклоняется ближе к нему. Так близко, что их носы почти соприкасаются. Он наверняка чувствует сильный запах алкоголя от нее и отчетливо видит пляшущих у нее в глазах чертиков. — А я знаю, чего вы хотите, — шепчет она. — Вы хотите меня поцеловать. — Хочу, — тихо шепчет он в ответ, вмиг растеряв всю свою ярость. Она ухмыляется: что и требовалось доказать. Едва она дала ему понять, что он выиграл у Гуцула, все его раздражение как рукой сняло. — Ну и? — она опускает взгляд на его губы, внезапно чувствуя поднимающуюся откуда-то изнутри мощную волну чего-то сложного, непонятного, темного и бесконечно желанного. Но он вскакивает на ноги, разрушая интимность момента, и отходит к стене, глядя на нее с ужасом. — Кулемина, я… я не могу поверить. Ты правда думаешь, что я воспользуюсь? Она тупо смотрит на него, теряя нить того, что он говорит. В голове вместо мыслей – белый лист. — Сейчас отзвонюсь Петру Никаноровичу, — он возвращается к своему обычному резковато-деловому тону. — И потом уложу тебя в гостиной. Она прикрывает глаза, откидываясь на спинку стула, и засыпает так быстро, что он едва успевает это заметить.

- 8 -

— Пусти. — Нет. Лена держит дверцу машины крепко, не позволяя ему захлопнуть ее. Севший в салон Рассказов, наверное, мерзнет, но на него сейчас наплевать. Лене нужно, чтобы Виктор Михайлович или взял ее с собой, или назвал адрес места, куда они едут вызволять Наташу с мамой из заточения. — Я с вами поеду. Вы же знаете, я умею драться. — Лена, я знаю, но это не тот случай! Я не могу тобой рисковать. Если с тобой что-нибудь случится, я себе этого никогда не прощу! — А если с вами что-то случится? Она смотрит в его голубые глаза и говорит искренне, от сердца, не задумываясь о том, что выдает себя: ее интересует не столько Наташа и ее мама, сколько Виктор, и боится она больше всего именно за него. Его лицо смягчается, и он приближается к ней, понижая голос, чтобы сидящий в машине Игорь Ильич не расслышал. — Леночка, со мной все будет в порядке. — Что, если они вооружены? Виктор поджимает губы: они вооружены с почти стопроцентной вероятностью. У Лены в глазах снова вспыхивает страх. — Виктор… — Все, Лен, хватит! — резко обрывает он, злясь на себя, что так затянул абсолютно пустую беседу. Не удержался – засмотрелся на нее, такую родную в этой смешной шапке-ушанке и такую трогательную со снежинками на челке и ресницах. Он снова пытается распахнуть дверь авто, но Лена двумя руками цепляется за нее же, ловя последнюю возможность продлить их диалог: — Обещайте, что будете осторожны! — Хорошо, — злится он, чувствуя, что еще секунда, и он никуда не поедет, обнимает ее и будет стоять так вечно. — Когда вы вернетесь, — шепчет она, — я вас поцелую. Виктор легко-легко касается пальцами ее щеки, но не успевает она осознать это и прикрыть глаза, как он уже садится в машину и захлопывает за собой дверь. Через пару часов, возможно, именно ее обещание помогает ему увернуться от пули – ведь ему есть, ради чего возвращаться.

- 9 -

— Лен, иди спать. Ночью все равно регистратура не работает. — В палате дежурит медсестра. Если что-то случится, она мне наберет в любое время. Виктор вздыхает. Чай в чашках давно остыл, короткая стрелка часов остановилась на цифре «три», а Ленка практически засыпает на кухне, подперев подбородок кулаком. — Ну что ты как ребенок, честное слово. Я же сижу у телефона. Я тебя разбужу. — Я не хочу спать. Виктор снова вздыхает. Что же за невезение такое. На душе тяжело от всего сразу: от страха за Петра Никаноровича, от боли за бедную Ленку. От разочарования, что они, вот-вот подойдя к осознанию, что их чувства взаимны, снова должны задвинуть их на второй план и заниматься решением крупных жизненных проблем и исполнением обязательств. — Ленок, пойдем, я тебя уложу. Хочешь, еще книжку почитаю и в носик поцелую. Он говорит шутливо, стараясь через непринужденный тон уговорить ее перестать упрямиться. Но она, похоже, воспринимает его слова слишком серьезно: — Одни пустые обещания. У него все переворачивается внутри. Пока он пытается собраться и понять, как быть, она вдруг сбрасывает дремотное оцепенение и придвигается на кухонном диванчике ближе, с отчаянием глядя ему в глаза: — Виктор… вы мне сейчас так нужны, — шепчет она, опуская глаза и чуть подаваясь губами вперед. Он закрывает глаза, ненавидя себя, свои дурацкие обстоятельства, свои принципы и решения, которые он долго и мучительно принимал поле недавнего разговора с Савченко. — Лена… нет. Не надо. — Почему? — Я возвращаюсь в школу. Она отодвигается, глядя на него во все глаза и глупо улыбаясь. — Возвращаетесь к нам?! — Да. Только не надо чрезмерно реагировать. Я опять буду твоим учителем, а ты – моей ученицей. Улыбка Лены гаснет от его строгого тона. — Что это значит? — Что до выпускного тебе придется забыть все, что я тебе говорил. Только не подумай, ты не стала нравиться мне меньше. Я люблю тебя по-прежнему, Лен. Но до выпуска эту тему мы закроем, хорошо? У Лены такое выражение лица, словно он дал ей пощечину. Она стискивает губы и раздраженно втягивает воздух носом. — Я не понимаю. Зачем же вы тогда говорили мне это все? — Я не думал, что… вернее… я надеялся, конечно, что ты ответишь мне взаимностью. Я мечтал об этом. Но когда это стало реальностью, я понял, что не могу так поступить с тобой и со своей профессией. Влюбиться в ученицу – уже грех, но дать этому чувству волю – это вообще… Я не смогу себя простить никогда за такое. Леночка, давай потерпим пару месяцев, ладно? Пока ты не выпустишься из школы? Ее глаза наливаются слезами. — Но вы нужны мне сейчас, — шепчет она, глядя на него с такой мольбой, что сердце разрывается. — Виктор…, — она снова приближается к нему, заглядывая в глаза снизу вверх, — неужели девушка должна просить о таком? — Ленка, — стискивает ее в объятиях, утыкаясь носом в светлые волосы и вдыхая такой любимый запах ее шампуня. — Я же здесь, я рядом. Никуда не ухожу. И эти два месяца я тоже буду рядом. Она не может сдержать слез, которые свободно текут по щекам, впитываясь в грубоватую шерстяную ткань его свитера. То, что он предлагает, наверное, разумно и правильно. Вот только это совсем не то, чего она хочет.

- 10 -

— Как вам в голову пришло сделать ей предложение?! — А тебе как в голову пришло с Гуцулом… Гуцулу… в общем, позволить ему?! — Почему бы и нет! Мы с ним встречались, а где вы были, я понятия не имею! — Ты прекрасно знаешь, что я всегда был рядом! Я так долго тебя ждал! Но ты не смогла подождать всего два месяца! Он кричит ей то, о чем думал так много, что постоянно гонял в своей голове и что болело сильнее всего. Почему она так несправедлива с ним? Почему так импульсивна? Почему сначала заставляет его мучаться от ее «нет», а затем не дает дышать от ее «да»? Почему она не хочет понять, что для него важно не скатиться в собственных глазах на самое дно, став учителем, вступившим в отношения с ученицей? Она ведет себя, как эгоистка! — И что вы решили делать в эти два месяца? Быстренько жениться на другой, а к июню развестись?! — Прекрати! Это для твоего же блага! Он рад хотя бы тому, что они решили устроить очередное выяснение отношений не в школе, а в полутьме ее квартиры. Вчерашней сцены в спортзале ему хватило с головой: кажется, их вопли слышали все «Ранетки» и прибирающая в коридоре тетя Лида, не говоря уж о чертовом Гуцуле… — Что вы несете?! Как ваша свадьба может быть для моего блага! — Очень просто! Лучше уж Светлана… — Не произносите ее имя! — Да?! То есть про Гуцула я должен слушать, а тебе слова не скажи?! — Что вы привязались к этому Гуцулу, у нас все давно в прошлом! И встречались мы всего ничего! — Ничего-ничего, а главное успели! Эти слова действуют на нее отрезвляюще, и она на секунду может отстраниться от своей боли, обиды, чувства несправедливости и желания крушить все вокруг. — Вы что, из-за Гуцула так психанули, что сделали ей предложение? Настолько сильно ревнуете? — Я просто не понимаю, почему! — его крик больше похож на вой, наполненный отчаянием. — Я же к тебе не притрагивался, я так берег тебя и берег бы дальше, но с ним тебе хватило сколько – пары недель? Лена, я не поверю ни за что, что ты влюбилась в него так быстро, почему же тогда ты выбрала его? Он дышит часто-часто, и ей кажется, или его блестят не только от ярости, но и от подступившей слезы? Внезапно его лицо озаряется догадкой. — Нет, я не верю. А может, ты меня обманула? Может, специально так сказала, чтобы я начал действовать? Она молчит, хотя он попадает в цель. Может, идея и была неплохой, но действовать он начал явно не в том направлении, в котором она надеялась. Виктор походит на несколько шагов ближе. — Лена, — говорит он тише, — пожалуйста, скажи, что ты меня обманула. Если скажешь, что ничего не было, я тебя поцелую прямо сейчас. Зря он это сказал. Едва она попыталась поставить себя на его место и оценить ту боль, которую нанесла ему таким явным предпочтением Гуцула ему, как его следующие слова моментально вернули ее в ужасную реальность. — Поцелуете?! Офигенная награда! Как насчет не жениться, Виктор Михайлович?! — она кричит так, что чуть не срывает голос. — Знаете, что, проваливайте отсюда! Валите и на километр ко мне не подходите! Для Виктора это звучит лишь как подтверждение всех его мыслей – она выбрала Гуцула, она готова была идти на уступки для Игоря, но не хочет понять и пойти на компромисс для него, Виктора, хотя он просит ее о чем-то гораздо более легком и правильном. Чувствуя, что его снова начинает колотить от бешенства, он резко разворачивается и выскакивает из квартиры и из жизни Кулеминых, как он решает, навсегда.

- 11 -

Она бесцельно бредет по улице, чувствуя, как слезы текут и текут, наверное, смывая тушь и разъедая помаду, но теперь ей уже все равно. Никто даже не заметил, как она ушла. Никто не попрощался, не пожелал хорошего лета, не обещал в сентябре вытащить на посиделки. Они с классом расстались, возможно, навсегда, а никто не отметил это каким-то особенными словами… может, что иронично, кроме Зеленовой. Хотя что толку? Ну опозорилась она перед ним в последний раз, что изменилось? Унизилась дальше некуда… скольким ее глупостям он уже был свидетелем? Ее крики, слезы, признания в любви, когда не надо, и страх принять его чувства, когда было надо… она все делала невовремя, неуместно, неопытно… Впервые в жизни ощутила такие эмоции, которым полностью поддалась, а в результате осталась с разлетевшимся на осколки сердцем… Какой же ужасный выпускной. Ни объятий на прощание от одноклассников. Ни его ответного признания в любви и обещания все исправить. Ни даже тусовки нормальной – вот дед обалдеет, когда она завалится в квартиру всего лишь в девять вечера абсолютная трезвая, заплаканная и несчастная. Она утирает слезы руками и инстинктивно прижимает их к ткани платья-рубашки, поздно спохватившись, что на белой юбке могут остаться следы от туши. Хотя не все ли равно? Она будет дома через пятнадцать минут. За спиной слышатся шаги. Быстрые, торопливые шаги, почти бег, и сбившееся дыхание. Она цепенеет, но заставляет себя медленно передвигать ноги. Она знает эти шаги слишком хорошо. Поравнявшись с ней, он делает долгий вдох, восстанавливая дыхание, и берет ее за руку. Она выдергивает руку, продолжая смотреть только вперед и слегка смущаясь – он точно почувствовал, что ее ладонь еще влажная от слез. Он обгоняет ее и встает спиной к дороге, перекрывая ей путь. Кладет руки на плечи. Она пытается сбросить их, но он только сильнее сжимает ладони, заглядывая в глаза и говоря тихонько: — Лен, постой. Я расстался со Светланой. Пока он мысленно хвалит себя за то, что наконец научился начинать диалог с главного, она переваривает эту информацию. — Что? Зачем? — Затем что я тоже. Тоже люблю только тебя и буду любить всегда. Она опускает голову, почему-то не чувствуя ни радости, ни облегчения. — Виктор Михайлович, я не понимаю, как вы можете так легко к этому относиться. Люблю – не люблю, сделал предложение – расстался. Для вас это такие будничные вещи? Он порывается прямо ответить на вопрос, но снова заставляет себя вернуться не к форме, а к содержанию – она ведь не об этом спрашивает. — Леночка, пожалуйста, не думай, что я не знаю, как виноват перед тобой. Она поднимает на него взгляд. В сердце кольнуло, и ей становится еще хуже, чем было: если сейчас он даст ей надежду, а потом снова заберет ее, в этот раз она не выдержит. — Я знаю, что причинил тебе очень много боли. Я это знаю, потому что такую же боль причинял себе теми же самыми поступками. Ты ведь знаешь, я так давно тебя люблю. Так давно хочу быть с тобой. Лена, прости меня, пожалуйста. У нее начинают дрожать губы. Да, возможно, одного «прости» будет маловато за все дрова, которые он наломал, но она не может не верить его признаниям – знает его слишком хорошо, чтобы не понимать, что сейчас он максимально искренен. — Леночка, — он поднимает руку к ее щеке, убирая остатки слез и ласково проводя по коже большим пальцем. — Любимая, — шепчет, приближаясь к ней. — Пожалуйста, прости меня. И за ревность прости. Ты была права – я приревновал тебя к этому… в общем, я правда психанул и сделал то, что причинило бы самую большую боль и тебе, и мне – сделал предложение нелюбимой женщине. Идиотское решение. — А главное – бесполезное, — она тянется к его руке, наслаждаясь прикосновением его теплой ладони. — Ты меня тоже прости: я соврала. Не было у нас с Гуцулом ничего. Он замирает, внимательно глядя ей в глаза. Кажется, что он не дышит, и Лене вдруг становится смешно – до чего же он, оказывается, чувствительный. — Ну что ты так смотришь? Ты правда думаешь, что я бы смогла пойти на такой шаг всего за пару недель? Мы с ним даже не целовались. — Что? — выдыхает он с недоверием. — А как же Новый год? Лена морщится. Как он только собирает эти сплетни? — Тебе что, Лерка сказала? Наверное, она, больше некому. Лерке я тоже соврала, она ко мне прицепилась после каникул, мне нужно было, чтобы она отстала. Ему кажется, что сейчас его начнет колотить. Значит, все не так. Значит, она не предпочла его Гуцулову… не предавала его… — Ленка, — шепчет он, опуская ладонь чуть ниже и невесомо касаясь ее губ большим пальцем, обводя контур дрожащими движениями. Она не знает, увидит ли он в свете фонарей, но ее щеки чуть краснеют от такой взрослой и какой-то очень интимной ласки. — Ленка, ты простишь меня? — Да, — он скорее чувствует, чем слышит, и, прикрыв глаза, наклоняется к ней, сгорая от желания наконец-то сделать то, о чем мечтал так давно. Она чуть приподнимает лицо, слыша со стороны свое сбивающееся от нервов дыхание. Сейчас. Это будет ее первый в жизни поцелуй… — Нет, — внезапно он резко отворачивается, притягивая ее к себе и зарываясь носом в ее волосы. — Ленок, у тебя же выпускной. Поехали со мной? Она не понимает, что он ей предлагает. Становится страшновато, но она горячо кивает. Она согласна на любое предложение. Больше она не позволит ему себя отпустить.

***

Они выходят из такси, крепко держась за руки, но вид хорошего знакомого всем россиянам здания сбивает ее с толку. Вот уж не думала, что он привезет ее сюда. Конечно, она никогда не видела Храм Христа Спасителя ночью, и это стоящее зрелище: подсвеченный на фоне темно-синего неба, он выглядит потрясающе, как будто сам горит изнутри бело-золотым светом. Но прогуливающиеся по улице выпускники явно просто проходят мимо, а не пытаются зайти внутрь, так зачем Виктор привез ее сюда? — Ты привез меня в церковь? Виктор заливается смехом, берет ее за руку и тянет к храму. — Угадала. Хочу замолить все свои грехи. Озадаченная, она послушно идет за ним, с облегчением удостоверившись, что следов туши на юбке все-таки не осталось. Раз они приехали в людное место, не хотелось бы выглядеть грязнулей. Лена давно не была в этом районе, поэтому план Виктора до последнего остается для нее загадкой, но, когда они огибают храм справа, все становится понятным: и как она забыла, что находится с противоположной стороны! Патриарший мост украшен какими-то невероятными светящимися арками, винтажными фонарями, а выпускников здесь поменьше, чем на улице перед храмом. Темная вода Москвы-реки бежит влево, к Кремлю, отражая свет многочисленных фонариков на набережной. Вытянутые вверх узкие башенки Кремля возвышаются над всеми постройками в этом районе, складываясь в вид будто с новогодней открытки. По реке проходят пара корабликов, наверное, тоже с выпускниками – музыка и смех на палубах звучат так громко, что разносятся по всей округе. Лена чуть ли не бегом выходит на мост, хватаясь за парапет и глядя в сторону Кремля, улыбаясь так широко, как не улыбалась уже очень, очень давно. Виктор нагоняет ее почти сразу. — Конечно, не Питер… у нас с реками напряжно, сама знаешь… но тут вроде симпатично. Она разворачивается лицом к нему и ловит прядь волос, развеваемую поднимающимся от воды ветерком. — Здесь так красиво! Я никогда не была тут ночью. Спасибо тебе! — Я рад, — он улыбается, глядя в ее сверкающие глаза. — Не холодно? — Нет, Виктор, … — она сбивается, чуть смущаясь. На «ты» она перешла как-то сама собой, естественно, а вот называть его по имени было все еще непривычно. Он уверенно берет ее за руку. — Витя. Скажи: «Витя». — Витя, — бормочет она, смущаясь так мило, что он боится задушить ее от избытка чувств, если сейчас обнимет. — Так-то лучше. Лен… я люблю тебя. — Я тебя тоже, — ее сердце снова начинает биться быстрее, потому что знает, что сейчас последует. Он, улыбаясь, наклоняется к ней ближе, и ставит легкий поцелуй на ее щеку. Она не отстраняется. Он спускается чуть ниже, целуя в уголок губ, как будто все еще готов отступить, если она скажет. Но она не говорит, и он наконец накрывает ее губы своими, еле сдерживая стон – ему кажется, что никто никогда не ждал столько, сколько он, и не любил так сильно, как любит он. От его поцелуя у нее пропадают все страхи, вся неуверенность и переживания о своей неопытности – оказывается, тело само прекрасно знает, что делать, и она приоткрывает губы, хватаясь за его шею, а он притягивает ее ближе за талию, целуя так, что у нее кружится голова. Хорошо, что перила на мосту такие высокие, а то бы она, наверное, уже оказалась в воде. Через некоторое время они разрывают поцелуй, ошалело глядя друг другу в глаза. — Ленка, — шепчет он. — Витя, — бормочет она, не до конца придя в себя. Он стискивает ее в объятиях, прикрывая глаза и чувствуя, как наконец-то его отпускает вся тяжесть, навалившаяся в последний год. Словно выпускной сегодня не только у нее, но и у него – теперь он свободен от постоянных метаний, от угрызений совести, от страха и боли за нее. Теперь они вместе будут строить что-то новое и прекрасное. Вздохнув, Ленка отрывается от его груди, заглядывая в глаза. — Вить, — серьезно говорит она. — Поцелуй меня. Он усмехается: — Опять? — Опять, — она притягивает его ближе за шею. — Ты так много мне задолжал поцелуев. — Исправляюсь, — он приникает к ее губам уже настойчивее, горячее, держа ее в объятиях и наслаждаясь таким же страстным ответом с ее стороны. С воды опять поднимается ветер, и он чувствует, как по ее плечам пробегает дрожь. Не отрываясь от нее, одной рукой он быстро расстегивает пиджак и укутывает стройную фигурку, прижимая к себе сильнее. Из-под моста выходит очередной праздничный кораблик, и выпускники на палубе, увидев самозабвенно целующуюся парочку, затягивают громкое: «Гоооорь-кааа!» Лена невольно расплывается в улыбке, как и Виктор, но даже так она продолжает тянуться к нему, не желая терять ни мгновения и возвращая ему все те поцелуи, которые до этой секунды не случились в их жизни.