Забвение

Пока у одних наступает новое «завтра», другие застревают в своём «сегодня». Вечный круг жизни, всё существует в тонком равновесии друг с другом. И совсем не сложно провести аналогию с чашами весов: положи на одну из них вес больший, чем на противоположной, и она перевесит.  Чаша Шена слишком тяжела даже для него самого. Усилия, которые он прилагал для поддержания видимости баланса, рассыпались прахом, пустой надеждой. Теперь пустой. Что-то внутри, что давало ему силы каждое утро открывать глаза, вставать с кровати и упрямо двигаться вперёд, потухло, как затухает свет светлячка с рассветом или вянет цветок с наступлением сезона засухи - необратимо. Что чувствует человек, узнав о смерти близкого? Казалось бы, он должен быть зол, должен начать искать виновного или уйти в глухое отрицание действительности, ведь её нет. Это кажется идиотским розыгрышем, но Оникс сохраняет такое выражение лица, словно умерла не Веспер, а его родная мать. И, пожалуй, именно его лицо и отсутствие даже намёка на одну из похабных шуток его бесконечно остроумного репертуара, бьют в осознание большее всего: нет, они не шутят. Все они, Союз Сожжения, собрались в гостиной Гнезда. Комната за многие годы впитала в себя частичку каждого своего обитателя. Мебель, не часто чистящаяся, покрыта тонким слоем кошачьей шерсти; на книжной полке среди второсортных бульварных романов, за которыми некоторые обитатели предпочитают коротать вечера, теснится располневший от времени томик «Ярмарки тщеславия», очень старенький, почти ровесник Люсьена; в углу примостился коврик для Йоги Хорхе, потому что в гостиной больше места и света, а на полке у зеркала лежит расчёска Новы - она часто причёсывается на ходу и оставляет её где придётся. Своих вещей Шен здесь не видит. Не любит оставлять следы своего присутствия и даже собственная комната больше сохраняет безликость, чем способна рассказать о своём хозяине. Его взгляд скользит по лицам и не задерживается ни на одном из них. Задержаться, значит, искать надежду или утешение. И то и другое кажется абсурдным. Каждый из них, придя сюда, знал, чем всё может кончиться и готовился к такому исходу. Можно лить слёзы до бесконечности, но они ничем не помогут, не вернут уже отнятого. Чашка. Такая простая вещь, но у каждого она своя. Кто-то любит большие чашки, чтобы не бегать подливать в них кипяток, у кого-то они цветастые, в смешных или красивых картинках, у некоторых простые однотонные. Она предпочитает практичность, но не может обходиться без красивых вещей вокруг и её кофейные чашечки - настоящее произведение искусства.  Маленькая серебряная чашка с витиеватым орнаментом стоит здесь с самого утра. На её ободке след от тёмной помады и кофейная гуща на дне.  Предпочитала.  Шен устало прикрывает глаза, чувствуя, что в них насыпали невидимого песка. Он не привык испытывать разом столько всего, но сейчас он на грани, чтобы не рассмеяться.  — Чёрт, она выиграла спор. - Бесцветный голос вырывается хрипом больного ангиной. Таким же болезненным и тихим.  Впервые за много лет он не может дать правильной реакции и оценки ситуации, не может или не хочет. Потому что для этого необходимо осознание. Пока Чжэн осознаёт лишь то, что он смертельно устал.  Напряжение в комнате становится ощутимее. Ему не нужно открывать глаза чтобы знать, что Таллис сейчас положил ладони на плечи Оникса, что тот в свою очередь старается незаметно смахнуть подступающие слёзы; что Нова рухнула в кресло, закрыв лицо руками; Хорхе тоже старается казаться сильным, но дрожащие уголки губ скоро не смогут сдерживать его эмоции. Даже Люсьен, всегда казавшийся случайным зрителем в их маленьком междусобойчике, делил сейчас с ними одно горе.  — Я у себя. - Зовите, если понадоблюсь? Не трогайте, оставьте в покое? Мы уже ничего не изменим? Шен не желал слышать слова поддержки, не хотел оставаться со всеми и вновь переживать страшную новость, оглядываясь на родные лица. Хреново сейчас одинаково всем. Он выходит из комнаты, хватаясь на выходе за дверной косяк, ползёт вдоль стены до своей комнаты, не чувствуя ни ног, ни земли под ними, ни себя самого. В мыслях ни единого звука или образа - пустой вакуум, давящий изнутри на черепную коробку и грозящий разорвать её.  Спасение Шена в тишине четырёх стен, пустых и монотонно-зелёных. Говорят, этот цвет должен успокаивать и расслаблять, но сейчас его волшебные релаксирующие свойства куда-то испаряются. Чернокнижник валится на кровать, сбивая идеально заправленную простынь, прямо в верхней одежде, чего обычно никогда не позволяет себе. Утыкается лицом в подушку и просто ждёт, когда тошнота отступит от горла. Он дышит глубоко и ровно, вбирая в себя запах её шампуня, ещё хранящийся на белье. То немногое, что ещё можно почти потрогать, ощутить незримое присутствие и попытаться обмануть собственный мозг, убедив себя, что Веспер просто вышла и вернётся с минуты на минуту с чашкой чая в руках. Нет, они не были любовниками и на вряд ли бы ими стали - слишком велика ноша на плечах, многое поставлено на карту. Им не приходилось заводить разговоры о будущем и выяснять отношения. Это знание оставалось таким же естественным, как и то, что дыхание - жизненно необходимый процесс. Всё было понятно без слов, в мимолётных касаниях друг друга - рука на чужом плече, такой простой и искренний жест, на который порой необходимо больше мужества, чем на решение отдать свою жизнь за этого человека - и во взглядах серых глаз. Они, кажется, неотрывно смотрели только на него. Всегда. Именно они первые замечали его малейшие колебания, его ошибки и усталость, когда всё, казалось бы, шло гладко. Минуты тянутся патокой бесконечного времени, не принося облегчения, а Веспер всё не возвращается. Её Присутствие, сильное и давящие, не чувствуется ни в этой комнате, ни в одном из уголков Гнезда. Ком из спутанных чувств оплетает собственное горло и Шен тянется к нему, словно хочет ослабить давящий узел галстука, бестолково скребёт кожу до покраснения. Хочется заплакать, впервые за двадцать лет чувство потери пугает так же сильно, как если бы то чёртово дуло выстрелило бы именно в него. И слёз нет. Кончились они тогда же, двадцать лет назад. В том чёртовом Чёрном Сентябре.  Почему человек, лишившийся кого-то стол важного, вообще должен что-то чувствовать? Чжэн не чувствует ничего. У него вырвали то единственное, что он старался скрыть от всех - любовь, так и не успевшую перерасти ни во что, увядшую глубоко в недрах собственного сердца.   И в этом вся несправедливость жизни - отведённого времени всегда будет меньше, чем хочется. Недостаточно, мало. Край кровати проседает под чьим-то весом. Кто-то садится на самый край аккуратно и так тихо, что Шен не слышал его или её шагов по длинному коридору, не слышал звука открывающейся двери. — Я разве просил меня беспокоить? - Точно, не просил. В Гнезде его, в общем-то, мало кто решался беспокоить, а все, кто мог это сделать, так или иначе уже мертвы. Вопрос остаётся без ответа. Ему приходится повернуть голову и открыть глаза, чтобы увидеть причину своей тревоги. И что-то внутри ёкает, сердце болезненно сжимается и летит вниз, долго, не находя точки приземления. Кажется, разбиваться там больше нечему, но боль почему-то схожа с ранением стекла: она приходит мимолётно, в первые секунды даже не ощущаясь, но с приходом осознания появляется и страх, настоящий ужас, глядя на струящуюся из порезов кровь.  — Я так устала. - Её лицо не выражает ничего. Взгляд устремлён на него, но не видит, смотрит куда-то сквозь, в одну видимую ей точку. — Не ищи, Шен, прошу. Забудь меня так же, как забыла я. - Заботы, что тяготили Веспер, растаяли в тот момент, как она переступила порог Магистериума. Они исчезли вместе с ней, растворяясь в бессмысленном теперь «завтра».  Оно никогда не наступит, если умереть в «сегодня». Часы не пробьют полночь, дата в календаре не изменится. А ей навсегда останется тридцать восемь. Шен знает, как тяжело ей приходилось. Только им двоим известно, сколько раз его бессмертное пальто укрывало её хрупкие плечи вечерами, когда Веспер засыпала за своим столом. И об этом они тоже никогда не говорили, принимали заботу друг о друге как должное и естественное. Может, потому что обоим приходилось терять; может, всё дело в поступках - они всегда говорят громче слов, в них всегда видны истинные мотивы, а им было легче умолчать, не выворачивая и без того глубокие раны отвратительным нутром наружу «глядите, вот он(а) я».  Если беседы, то шутливые перебранки; если молчание, то о глубоком. В бесконечной гонке, где нет тормоза, а лишь свист покрышек на поворотах на бешеных скоростях, искусственное торможение времени, замирающее в его комнате, лёжа напротив друг друга, их глаза всегда находили ответ на соседней подушке, с упрямой уверенностью: «мы справимся». — Так устала… - женщина качает головой и ни один волос на её голове не трепещет в этом жесте. Красивая, словно с картины. Такой бы она могла быть, идеальным образом, лишенным тревог и тягот жизни, без морщинок меж бровей и лбу, без своего тяжелого пронизывающего взгляда и плотно сжатых губ. Без всего того, что делало её живой. Даже её парфюм был тяжелым, оставляющий удушающий шлейф удового дерева, совсем как её несгибаемая воля; а сейчас он не чувствует щекотливого свербения в носу и желания чихнуть.  — Я так не могу, Вес.  Шен внимательно изучает её, подмечая отсутствие тёмных кругов под глазами и осунувшихся от усталости черт лица. Эту Веспер действительно ничего не тяготит, она нашла своё счастье в забвении. Чернокнижник тянется к её щеке, но так и не касается, опускает руку в нескольких сантиметрах, сжимает кулак так сильно, как может. Не может ему стать больнее, чем сейчас. Та, что многие годы была рядом, давала надежду и силы двигаться дальше, выбивает его хлипкую опору, кидает в самый омут собственного одиночества. — Не могу. Я давал тебе слово, что… — Чш. Тебе не нужно ничего придумывать. Я всё уже решила. - Хоть бы на миг она могла увидеть его, понять, как понимала всегда, без слов. Интересно, когда она принимала это решение, знала ли, как изменит жизнь каждого, кого успела коснуться? Конечно знала. Импульсивные решения - это не про Веспер. Долгий кропотливый анализ, поиск альтернативных вариантов, оценивание рисков, просчитывание десятки возможных ходов наперёд - в этом она вся. Шахматы на доске и шахматы в жизни. Она жила своим делом. — Сделка есть сделка, Шен. Ты не мог повлиять на исход. - Веспер оборачивается на закрытую дверь - ей пора идти и она не делает вид, как это было раньше, что она готова покинуть их маленький островок спокойствия - потому что сейчас она действительно готова к этому. — Ты сильный, я знаю это. Ты справишься. На мгновение, Шен готов поклясться, что видел это, что-то в ней изменилось. Уголки губ с тёмной помадой поднялись вверх, в слабом подобие улыбки, и вновь вернулись в безмятежную прямую. Так она улыбалась, когда хотела подбодрить, когда не видел никто, когда рядом лишь они и его бессменное пальто на тонких плечах, когда расследование заходит в очередной тупик, а раздражение начинает переливаться через край, когда «мы уже через это проходили, пройдём и ещё раз». Слишком знакомая улыбка на слишком знакомом лице. По телу бегут колючие мурашки, вгрызаются в кожу рук и щёк, щиплют нос. Шен рефлекторно трёт его кончик и открывает глаза, когда ребро ладони касается влаги, тоже холодной. С улицы не доносится ни звука, - когда он успел открыть окно или оно было открыто со вчерашнего дня? - а ветер, ставший уже по-осеннему холодным, неприятно кусается от долгого бездействия. Он не смотрит на часы, не пытается понять, сколько пролежал в комнате, сразу глазами старается охватить её всю, найти следы той, что сидела с ним только что. Дверь по-прежнему закрыта, а с соседней подушки выветрился сладкий запах шампуня.  Шен проводит по лицу ещё раз, стирая подсохшие дорожки слёз, растирает влагу между ладонями, избавляясь от проявлений слабости.  Человек, что вынужден столкнуться с потерей близкого, чувствует всё разом и ничего одновременно. Сознание отказывается перестраиваться с «любит» на «любил», с настоящего на прошлое. И время совсем не лечит, и даже не притупляет - оно лишь бежит вперёд, оставляя выбор за тобой, двигаться дальше или застрять в моменте, один на один со своей болью. Возвращаясь к старым воспоминаниям, где все молоды, где все живы, они будут иметь вкус светлой грусти с горьким осадком понимания, что ничто как раньше уже не будет.