Возвращаемся к себе

Забудь всё что тебе рассказал И я тоже забуду Ну прости Пока он тебя не бросит Пока тебя где-то носит Пока тебя я еще не любил Меня и никто не спросит Но этой ебаной осенью Я тебя за все лето Простил

Гедеон последнее время чувствует себя усталым абсолютно всегда. Будто бы что-то не так, но непонятно что. С Люмьером — вообще пиздец. Срутся постоянно, что выматывает еще больше. Хитклиф типа не суеверный, но вот такое какое-то предчувствие было, что прям игнорировать даже не получалось. Вообще нихуя не получалось. И разругаться в задницу из-за поставленной ни туда кружки с Уолдином казалось ахуенной идеей. — Блять, почему ты нахуй никогда меня не слушаешь? Люмьер, блять, почему? — Гедеон чувствует себя куском дерьма. Честно. Люмьер как будто бы реально просто пропускает все его слова мимо ушей. Или он уже накручивает. Вертится, блять, как шашлык на шампуре. Даже круче. И этот взгляд Уолдина постоянно — виноватый какой-то чтоли, — так. Пожалуйста. Давай поговорим? Спокойно. Честно, если мы не поговорим… — Гедеон правда пытается. Хоть как-то повести себя нормально, а ни как конченный эгоист. Не как всегда. Уолдин на него не смотрит, куда угодно — но не на него. Почему? Чем Део так неугоден его взгляду, а? Но Хитклиф забивает. Просто переводит дыхание и более спокойно добавляет, — не знаю, давай… Люмьер выдыхает резко. Вдох-выдох и одним слитным движением убирает волосы назад. Раздраженно так. А потом хриплый голос разрезает все прожитое ими время пополам. А Гедеон надеется на галлюцинации. — Я тебе изменил, — что блять? Гедеон, кажется, в жизни так дыхание не задерживал, — изменил, — это типо, вдруг он с первого раза не поверил? Или не понял? Гедеон скорее не поверил. Молчание. Оно почему-то громче недавнего вскрика Люмьера, но не громче биения сердца Гедеона. Уолдин через секунд тридцать более спокойно добавляет, — я тебя изменил, да. Думаю, поэтому у нас все по пизде в последнее время. Гедеон вообще уже не думает. Люмьер — мудак и выблядок, но его точно любит. Любил? Или не любил? Или что вообще, мать твою, происходит? Гедеон сам не замечает, как садится на стоящий сзади кожаный диван и истерически так смеется. — Серьезно? Уолдин, я, конечно, нихуя не подарок. Особенно характер, но чтоб так… — закусывает губу, головой качает, мол, нет, нихуя, ты не мог. Видимо мог. Потому что на шутку это даже отдаленно не похоже. Люмьер резко тушуется. Не такой реакции ожидал? Хотел скандала, а Гедеон просто сдался? Стоит, стоит, а потом нерешительно подходит, аккуратно на корточки опускается перед сидящим Гедеоном. — Део… — глазки то бегают, — я правда не знаю, что я должен сказать. Оправдываться не буду, но да, я был пьян. Извиниться… не знаю, есть ли смысл и… — Когда? — резко, грубо, как и было в самом начале с ним. Люмьер молчит. — Блять, Уолдин, когда? С кем? — матерится редко, но метко. — Месяца… два назад, — на первый вопрос ответил сразу, ага. На заметку. А на второй нихуя. Ни ответа, ни привета, — с кем… это не имеет значения. Я видел этого человек первый и последний раз. Гедеону правда смешно. — Ясно. Хитклиф чувствует предательское пощипывания в глазах. Чувствует, что наконец приходит в себя. Что все, что было с Люмьером — хорошо и комфортно, всего лишь временное явление. Нормальное его состояние — это когда больно. И, возможно, немного одиноко. Гедеон руками закрывает проводит по лицу, откидывается назад, старается глубоко дышать. Потому что рыдать перед Уолдином — последнее, что им обоим нужно. — Део, — судорожный выдох, как будто сам щас заревет, — Гедеон, я не прошу, чтобы ты выслушал меня, но если хотя бы попытаешься — я буду очень благодарен. Пожалуйста? Такое жалобное. Будто ему реально жаль. Будто реально есть, что сказать. Хитклиф снисходит, голову немного поворачивает так, чтобы Люмьера видеть. — Хорошо. Део, я мудак, да. Я правда все время боялся сделать что-то не так, оступиться. Боялся сделать хуже, больнее, ранить и так далее. Я по кирпичикам выстраивал с тобой доверие и каждый день убеждался, что ты — восьмое чудо света. И как блять все пришло к этому, я, клянусь, не знаю. Просто, видимо, ты прав. Виноват — очень маленькое слово, чтобы описать мой поступок. — Ты меня любишь? — Гедеон сам не знает, на какой ответ надеяться, — ну… любил? Люмьер молчит. — Люблю…? На сколько вообще теперь я могу его применять по отношению к тебе. Но люблю. Правда. Я очень боюсь сейчас уходить. Хитклиф не выдерживает. Даже если все слова, сказанные сейчас — хорошая манипуляция. Даже если все это — из-за обычной усталости. Но Хитклиф готов потерпеть. Дать шанс и потерпеть. — Не уходи. Пожалуйста, Люмьер, я слишком привык с тобой. Я не знаю, что делать, но я не хочу, чтобы ты уходил, — Уолдин настолько нежно и жалко одновременно смотрит, руку тянет к Гедеону и аккуратным движением проводит по волосам. — Гедеон, я не уйду. Сейчас нет, хорошо. Но потом… ладно, давай это будет потом, да? Ты придешь в себя и мы поговорим. Не игнорируй это. Рано или поздно нам придется. Придется, но Гедеон уже знает свои действия. Знает ответ. Кивает и сам тянет руку. Уолдин встает, пересаживаясь на диван рядом. Гедеон сил не находит ни на что, кроме как скатиться ему в объятия. Поговорят. И если Гедеон, он сам еще не знает, но… может, сможет простить — то теперь дело Уолдина. Сможет ли он сам себя простить и позволить себе остаться рядом с Гедеоном?