там, где зародились они

Когда люди слышат слово «год» — они думают, что это быстро. Думают, что время пролетит незаметно и, не успеют они толком соскучиться или осознать ход времени, как этот отрезок пройдёт. Но когда ты говоришь кому-то «двенадцать месяцев, пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней»… То тот же «год» превращается в «долго, много или сложно». Ведь пока ты не задумаешься о будущем или не вспомнишь былые дни, не можешь сказать точно, сколько это — один год жизни. Вот и Ася не задумывалась, что год разлуки, год с последней встречи прошлым летом — это невыносимо долго и... тихо. Тёплые доски веранды купаются в лучках закатного солнца, девушка задумчиво вглядывается в горизонт, устеленный пышными кронами деревьев, и болтает босыми ступнями по траве. За спиной, из открытой двери с белесыми занавесками, доносятся голоса родных: бабуля ворчит на кошку, мама рассказывает про успехи телёнка, папа звенит посудой в раковине, где-то из глубин дома слышится топот брата и лай собаки. Мирный вечер отдаёт бразды правления прохладе. После душного жаркого дня тень крыльца и спад температуры ощущаются, как глоток свежего воздуха. Спокойно. Только на душе привычные нотки грусти — за год Ася так и смогла свыкнуться с мыслью, что её лучшая подруга больше не живёт в деревне. Она решила окончить школу после девятого и почти сразу после выпускного переехала учиться в столицу. Десятый класс встретил девушку пустым местом за партой, новыми привычками на переменах и поверхностными разговорами с одноклассниками. Исчез самый важный кусочек будней. Ничего в их деревне с годами не меняется, только одной этой детали теперь остро не хватает. Всё то же: школа, друзья, помощь на ферме, дела по дому. Иногда она рисует на улице или в комнате, подолгу рассматривает зелёные поля, умостившись под деревом, и бегает в соседнее село на танцы. Год за годом, сезон за сезоном, день за днём. Всё то же. Только теперь хотя бы раз в сутки её пронизывает шлейф одиночества. Может, и не было бы так паршиво, если бы Мира попрощалась нормально, а не постепенно перестала отвечать. Медленно общение сошло к полной тишине. Сначала исчезли долгие беседы по звонку, потом — глубокие переписки, а после появился игнор по несколько дней, тупые отмазки — а чаще всего вообще отсутствие внятной причины — и глупое «прочитано». Чем она заслужила такой конец дружбы — Ася так и не поняла. Но она решила, и с конца поздней осени больше не пытается достучаться до — уже бывшей, получается — подруги. Иногда листает чаты, иногда пересматривает фотографии или проверяет её профиль в соцсетях. Думает, скучает, рисует… Зато главное, что больше Мирославе не пишет. И пусть какой уже по счёту рисунок скрывается в отдельной папке. Краски, лайнеры, карандаши. По памяти, по снимкам, из фантазии. Тёплый ветерок дёргает за растрёпанные каштановые пасма, щекоча ими открытые плечи и словно пытаясь прогнать меланхолию с девичьего лица. Ася встряхивает головой под аккомпанемент далёкого мычания коров, тихонечко вздыхает и проводит ладонями по шершавым перилам, прикрывая глаза. Что-то внутри не даёт ей нормально жить дальше.        Обычно люди смиряются, отпускают, забывают, но у неё не получается. Она остро ощущает, как какая-то непонятная мешанина чувств и эмоций кусается за внутренности.        Каждый день или, если повезёт, через день она думает о Мире. — А-на-ста-сия, иди в дом, — зовёт отец с кухни, заставляя вздрогнуть. Солнце на прощание целует её в щёки, игриво проскакивая меж листьев яблони. — Уже иду, — отвечает девушка, поднимаясь с прогретых досок и отряхивая плотный сарафан. — Ещё что-то нужно делать или я могу пойти к себе? — добавляет с веранды. — Ничего-ничего, дитя, — ласково говорит бабуля, потрепав за макушку. — Только возьми пирога скушай. С клубничным повидлом, как ты любишь. Тётя Нина передала. Ася хочет было отказаться, но что-то внутри останавливает. Задумавшись, она всё же садится за стол, аккуратно, чтобы не пошатнуть лавку, на которой тоже сидит бабушка. — А какой повод? — интересуется, потянувшись за ароматным кусочком. — Давно же ничего не готовила, да и клубнику тёть Нина не ест. Ей ведь не стало очень одиноко? Баба Люба качает головой, тяжко вздыхая. — Да муж её бывший с Мирославой приехал, — бам-бам-бам. — Она разве не говорила? Сердце натужно бьётся о рёбра, порождая колючее онемение по всему телу. — Н-нет, — отвечает Ася, с трудом совладав с голосом. — Мы не особо общаемся. Не особо — мягкое описание. Их общение — это просто иссякшее болото без капли живности и с противным запашком. Но правду сказать родным она не решается. Возможно, тайно верит, что всё вернётся на круги своя. Возможно, не может найти силы признаться даже себе, что их крепкая дружба с пелёнок отжила отведённое время. А возможно, просто дожидается перемен, объяснений, конкретики… Хоть чего-то внятного. — Ой-ой-ой, деточки, что же вы так поссорились, — знакомо начинает причитать бабуля. Она говорит что-то ещё про крепкую дружбу сквозь года детства, про понимание к тяжёлому периоду в жизни Мирославы, про то, что нужно сглаживать острые углы. Даже если ты не всегда права, ведь когда правда дорожишь человеком — идёшь ему на уступки. Ася благоразумно кивает. Не со всем соглашается, но расстраивать не хочется. Она ведь действительно не знает достоверной причины. Возможно, сама не заметила, а где-то провинилась перед подругой. Жаль, что разошлись на молчании. Даже маленького намёка не было, не появилось и за этот безмерно долгий год. А как бы хотелось знать… Почему?

***

Как часто вы себя спрашиваете, а стоит ли оно того? Задумываетесь о том, а что если бы..? Ловите за хвост мысли про наивные надежды на случайную встречу? Это ведь тот самый человек. Как его молча отпустить? Человек, которого вы знаете в точности, как себя, потому что выучили от маленькой родинки внизу живота до сморщенного от щавля в борще носа. Которого вы видели во всех состояниях: от заливистого громкого смеха в крепких объятиях до надрывных рыданий с опухшим лицом из-за развода родителей. Человек, без которого вы не видите себя цельным, который, будучи неотъемлемой частичкой вашей жизни, вдруг исчезает без прощального слова. Живёт, дышит, чувствует где-то там, далеко-далеко, но вы этого уже не можете видеть, потому что стали не нужны. И вот, вы. Не спите с первых петухов, глупо смотря в потолок с облезлой белой штукатуркой. Думаете, вспоминаете, предполагаете. Отговариваете себя от поистине несусветной чуши, но всё равно делаете. Сердце жалобно скребётся в груди — против него не попрёшь. Потому что хочется увидеть, хотя бы мельком, хоть один звук из её уст услышать, хоть жалкое «привет» получить. Посмотреть вблизи. Или издалека. Хоть как. Ася больше не может прокручивать множество мыслей в голове, не может просто сидеть дома, зная, что на другом конце улицы чем-то занимается это рыжеволосое солнце. А потому, переделав все утренние дела, она берёт велосипед, прозрачные пакеты и с занятым видом наматывает круги по округе. Мама хотела собрать ещё немного растений на сушку, так почему не использовать это как весомую причину? И пусть корзинка перед рулём уже заполнена доверху, что с того? Главное не упустить знакомый до боли силуэт. Солнце нерасторопно ползёт в зенит, жжётся о загорелую кожу, но Мира так и не появляется во дворе. Она здоровается с её мамой — тётей Ниной, справляется о делах её отца, что крутит что-то под навесом, и даже встречает некоторых других подруг. Но саму виновницу полуночных размышлений не застаёт, так что возвращается домой без успеха. На следующий день назойливое волнение утолить тоже не получается. И только на третий вечер, почти разочаровывавшись в собственной везучести, Ася натыкается на желанную девушку. Случайно. Там, где меньше всего ожидает ту увидеть. Скрипучие высокие ставни широко открыты, позволяя мелким букашкам свободно курсировать в деннике. Где-то в загоне фыркает лошадь, словно учуяв приближение — в карманах для этих милашек припрятана морковь. Ася задумывается, кого надо вычесать в первую очередь, отряхивает свободный джинсовый комбинезон и отстранённо оглядывает проход между стойлами. Сначала пропускает, потом замирает, после — с неверием возвращает округлившиеся глаза на НЕ пустое место. Мира, бросив взгляд через плечо, продолжает чесать бежевую кобылу. Пульс тут же подскакивает до предельной нормы. Она в лёгком тёмно-синем платье с рюшами на юбке и оплетающих икры почти до колен босоножках. Огненные волны скрывают спину по лопатки, лишь верхние пряди стянуты позолоченным крабиком под макушкой, подчёркивая элегантный профиль. Статная осанка, тонкие руки с длинными пальцами, округлые бёдра в основании утончённых ног. Вся такая красивая. Знакомая, родная, но в то же время — далёкая. На её лице больше нет детской припухлости, уголки нежно-розовых губ не изгибает тёплая улыбка, а на дне мутно-зелёных глаз не сияет радость от встречи. Когда Мира с тихим вздохом поворачивается, там — тоска, глубокая грусть и болезненная отстранённость. Ася словно узнаёт подругу и не узнаёт одновременно. — Привет, — пересохший язык едва выталкивает изо рта звуки. — Привет, — отвечает Мира, слегка склоняя голову к плечу. Она так и стоит в полуобороте, ещё больше подчёркивая возникшую за этот год пропасть между ними. Ася осторожно сокращает расстояние, укладывает ладонь на морду лошади по другую сторону от чужой руки и с усилием приглушает заполошное дыхание. Давно не виделись — крутится в мыслях. Я очень по тебе соскучилась — скулит из груди. Почему? Что я сделала не так? Как мне всё исправить? Ася встряхивает головой, больно кусая себя за щёку. Смотрит в эти зелёные омуты напротив, прислушивается к дрожи в кончиках пальцев, подавляет желание кинуться на шею, сжать до сдавленного смешка и попросить вернуть бывшее лето, общение и тепло. Не смотря на жару в тридцать градусов, её телу невероятно холодно. — Как ты? — в итоге первой нарушает тишину Мира. Кобыла встряхивает гривой, она убирает руку, по ощущениям — делает шаг назад. — Хорошо, — перекатывает на кончике языка Ася. — А как твои дела? — с робостью. Она не уверенна, как себя вести. Одновременно хочется накричать, отчитать за такое поведение, расспросить, вымолить объяснения у подруги и тихонечко заплакать на её плече, слёзно прося не поступать так больше, не бросать общение в тихую пустошь. Чёрт, да Ася ведь готова всё-всё ей простить, только бы снова быть рядом, просто говорить обо всём и ни о чём на свете, и снова держаться так близко, как это возможно. Мира не отвечает, отводит взгляд поверх плеча и скребёт подол платья. — Почему ты... — резкое, громкое, едва удаётся поймать обрывок за хвост. Ася плотно заталкивает свои слова обратно, с усилием сглатывая вязкую слюну и сжимая в кулак свободную ладонь. Избегает вернувшийся к её карим глазам взгляд. Лишь каким-то шестым чутьём ощущает, как вздрагивает штиль под треск чего-то хрупкого за клеткой из костей. Поверх собственной нестерпимо хочется сжать ткань — сердце очень быстро и громко стучит, просится выпустить его на волю и успокоить в чужих объятиях. — Ничего, — выдавливает она, фокусируясь на вороном жеребце в углу денника. — Я хотела сказать, что рада тебя видеть, — вдох, выдох, взгляд. — Хочешь покататься? Нейтраль. В отношении, в разговоре, в мыслях. Нужно держаться нейтрально. — Нет, — негромко отвечает Мира, качая головой. — Я тут... просто... зашла глянуть. Неловкость сквозит в голосе, но кроме пауз ничего не выдаёт её растерянность. — Я не ожидала… — добавляет она, натужно втягивая пыльный воздух, — тебя здесь встретить, — и свет всего мира тускнеет, словно безоблачное летнее небо затягивают грозовые тучи; Ася роняет подбородок, до боли вжимая голову в ключицы. — Хотела погулять по деревне, — тараторит. — Просто я не думала, что мы можем увидеться и… Свистящий вдох. Пальцы крепко стискивают пышную ткань. Мира умолкает, всё её тело напрягается, вытягивается, словно струна, а после — так же обречённо сдувается. Повисает новая пауза. Это всё ложь — заполошно пульсирует в мыслях. Она же знает, что Ася работает на этой ферме. Прекрасно знает, что её семья совладеет землёй и здешними животными. Знает, что на летних каникулах это одно из самых частых мест, где её можно найти. Как же хочется, чтоб это было ложью, нелепой попыткой скрыть правду!        Ася не выдерживает потока мыслей, соскребает себя с занятого места, обессилено скользнув ладонью к носу кобылы, и, помедлив долю секунды, разворачивается к выходу. — Мне... пора, — говорит она с пустой интонацией и на мгновение ловит чужие глаза. Там, на дне зрачков, на уровень глубже кожи лица, что-то мелькает. Но различить эмоцию не получается, да Ася и не особо старается — она откровенно устала гадать, что же у бывшей подруги творится в голове. Мирослава едва заметно дёргается в её сторону. — Давай, — громко, но робко, прилетает уже в спину. — Давай, как раньше, — нога шаге на третьем зависает, сердце сбегает в пятки, задевая желудок. — Погуляем, — вдогонку. Ася задумывается, сверля взглядом пыль у сандаль. Кивает, вдыхает, угукает для убедительности. И продолжает движение, оставляя хрупкую девичью фигуру в деннике. — Завтра, — бросает надломленное с порога. За спиной вместо ответа слышится глухой стук. Возможно, кто-то из коней задел стойло. Возможно, Мира опёрлась на ставни, не в силах держаться ровно после встречи.        Ася сама едва вспоминает, как пользоваться телом — ноги тяжёлые, путаются в шагах, а руки не плотно обхватывают руль, едва не роняя велосипед. Дышится сложно. Вероятно, она делает очередную глупость. Но это желание побыть ещё немного рядом, поговорить о чём-нибудь неважном и на несколько минут погрузиться в былое время… Оно невыносимо. Слишком сильное. Ну, или Ася просто не умеет отказывать этому человеку.

***

Щебет птиц отвлекает от хмурых мыслей, что снова настырно маячат на периферии сознания. Тень дерева колышется солнечными зайчиками по траве, разлогий ствол мелко впивается неровностями в футболку. Вторая половина дня окружает жарой и духотой. Иногда, в такие моменты покоя, Ася ловит себя на том, что очень хочется покинуть пределы этой деревни, увидеть мир и на неделю или вторую остаться с новыми эмоциями и местами один на один. Знакомые лица, привычная рутина, десятки задач по хозяйству…        Всё это ложится на душу старыми красками воспоминаний, но отдых, каникулы уже не ощущаются настолько свободными. Больше не дарят приятных впечатлений. Да и главного человека, с которым и через огонь на празднике, и в мутную воду под дождём, не хватает теперь. Мира, конечно, появляется — пожилая шелковица раскинула ветки точно меж их домами — и обыденно машет рукой на подходе, но улыбка её натянутая, робкая.        Этим летом всё ощущается по-другому. Ася отталкивается от дерева, выходя из тени. Не бежит навстречу, не запрыгивает в горячие объятия, просто останавливается на дороге с крохотной, ответной. Ждёт, пока расстояние исчезнет, и только тогда говорит: — Привет, — глаза в глаза. — Привет, — простой ответ. Неловкая заминка. Режет по сердцу. Время продолжает свой ход. — Воздух сегодня душный, да? — пытается Ася, пряча руки в задних карманах шорт. — Да, — тихо соглашается Мира. — Пройдёмся? — Конечно, — рассинхронный шаг и снова нелепая тишина. Даже находясь рядом физически, они всё ещё очень далеко. Ася ощущает особенно остро это расстояние сейчас, когда минуты убегают сквозь пальцы, а внятного диалога не зарождается. Пара фраз о погоде, о соседях, о делах на ферме. И больше ничего внятного. Она почти жалеет, что приняла предложение прогуляться. Сегодня чрезвычайно меланхоличное настроение. Пот скатывается по вискам, в волосах собирается тепло, а открытые предплечья припекает солнце. Мира точно так же, не спеша, бредёт под боком, но пустоту и пропасть внутри её присутствие не затягивает волшебным образом. Взгляд отстранённо цепляется за пейзажи — они гуляют по улицам, где с пелёнок росли, дружили и взрослели. Где, кажется, поменялись до неузнаваемости. Мыслями овладевает тоскливая капризность — воспоминания с усердием дёргают за извилины. Вон под теми кустами они прятались, играя с другими детьми. На ту вишню лазали по ягоды, пока не видит ворчливый хозяин. А в том тесном проходе меж дворами играли в настолки или устраивали пикники. Да тут каждый закуток хранит их моменты.        На этом перекрёстке они часто играли в салочки, в том огороде — объедали кусты клубники, под тем кривым забором — менялись куклами и разыгрывали «дочки-матери».        И в доме Миры всё до боли знакомо, и в её собственном стены затаили множество отрывков, и само село в целом, куда ни глянь, что-то выковыривает. Идти в напускном молчании, на чуждом расстоянии в пару шагов, кажется преступлением против памяти.        Ася передёргивает напряжёнными плечами, низко опуская голову. Чего-то очень не хватает. Ноги сами несут её в сотни раз протоптанном направлении. Под горлом жалобно скребётся надежда — авось, на отшибе, рядом с полями, которые в этом году ещё их не видели вместе, будет легче. Авось одинокие визиты перекроет новая встреча с подругой.        Ася жмурится, задерживая дыхание. Может, правда взросление так сказывается. Но ведь… Додумать не успевает. Открытые пальцы больно цепляются за камень, выбивая из равновесия. Она успевает лишь спешно втянуть воздух и ошеломлённо распахнуть глаза.        Но фиаско не случается. Тёплая ладонь обвивает предплечье выше локтя — Мира удерживает её от встречи с землёй. На узкой тропинке к зелёным полям они оказываются впритык друг к другу. Ася шокировано замирает — проживает остаточные эмоции. Кожа покрывается мурашками — не то от крепкой хватки на рефлексах, не то от почти падения.        В голове гул заменяет мёртвая тишина. И только перекати поле из мысли: как же приятно ощущать её пальцы на руке. Встревоженное сердце стучит в основании горла, не позволяя нормально поблагодарить. Язык путается, Мира тихонечко прыскает, говорит: — Проехали, — со вспышками тепла в глазах; и, наконец, отпуская. — Главное, что ты не ушиблась, — важным тоном, скользя рукой к запястью, таким щемяще-нежным касанием. Ася чувствует, что готова взорваться. Уголки губ нервно дёргаются в стороны. — Да, — на выдохе, дрогнув пальцами. Это маленькое движение привлекает внимание. Мира опускает взгляд к точке их контакта, и тоскливая грусть снова возвращается на её лицо. Ася почти выкрикивает: нет, не надо, верни, как стало. Но в действительности — закусывает щёку, заламывает брови. И долгие секунды наблюдает за тенями в чужой мимике. Мира правда поменялась за этот год. Тогда она была озорной девчонкой с извечной ласковой усмешкой, самыми долгими, крепкими и ласковыми прикосновениями и крайне точной чуйкой, словно между ними провели невидимый канал связи, про который Ася не знала. Этим же летом Мира отчуждённая, осторожная, неловкая… Повзрослевшая в лице. С другим взглядом и угасшей искрой взаимного притяжения. Вместо тепла связи от неё теперь веет пустотой, тишиной и холодом. Как будто выкачали всё знакомое внутри и оставили от старой Мирославы только оболочку. Ася... не чувствует её лучшей подругой. — Ты… Очень изменилась, — тихо, робко, ловя острый взгляд. — А ты… — Мира запинается, спускает глаза к плечам, поднимает обратно. — А ты всё такая же, — новая пауза, громкость снижается ещё больше. — Милая, добрая, красивая. Я смотрю на тебя и не могу понять, за какие подвиги ты мне, такая невероятная, досталась. Жар приливает к щекам, благо за веснушками того не видно. Совсем рядом в траве шуршит ящерица. Пульс стучит в висках, мешается где-то в горле, пуская импульсы тока. Мира прикусывает нижнюю губу. Будто хочет сказать что‑то ещё, но не решается.        Неловкость ситуации растёт. Ася не в силах подобрать подходящих слов, чтобы сгладить градус их невнятной коммуникации. Стоит, дышит, думает, смотрит в ответ.        — Слушай… — А поехали, — вкидывает она и тут же округляет рот. — Нет-нет, говори. Мира смотрит чуть хмуро, убирает руки за спину, сцепляя по старой привычке ладони в замок, и слегка отклоняется, словно так возвращает комфортное расстояние. — Ты первая, это пустяки, — получается как-то сконфуженно. Ася прыскает на выдохе и, мотнув головой, собирает мысли в кучу. — Давай на речку? Там наверняка прохладнее и можно найти дикой ежевики. Мира думает недолго, расслабляет плечи, теплее улыбается. — Давай. Вода сейчас тёплая и малина рядом растёт. Помочим немного ноги. В этих словах впервые за две встречи мелькает что-то родное, привычное. Ася охотно кивает, ступает дальше по тропе, уже с целью, и на пробу заговаривает о прошлом урожае — они тогда знатно замотались с закрутками. Особенно малиновыми. На удивление, с небольшим промедлением, Мира подхватывает.        Диалог выходит всё ещё неловким, но отдалённо походит на прежние. Становится спокойно. Только место их случайного касания чуть покалывает теплом — Ася незаметно проводит кончиками пальцев под плечом, якобы поправляя рукав коричневой футболки.        Может, не всё потеряно, и они смогут вернуть прежнее общение?        Ася позволяет себе эту маленькую прихотливую надежду, когда замечает, что в тесноте тропинки Мира теперь шагает почти вплотную к ней, из-за чего их плечи время от времени норовят зацепиться друг за друга. И почему‑то ей это кажется таким правильным, естественным и необходимым, что она не отстраняется, а наоборот — подстраивает шаги.        Кажется, Мирослава не замечает, как допускает послабление в своём леднике.

***

Вокруг негромко шуршит трава, щекоча босые ступни. Прогретые камни приятно подпирают снизу, делясь хорошим настроением. Лиловый сарафан мелко колышется от движений ветра. Ася ловит себя на воспоминании и неожиданном открытии — это тот самый, её сарафан, который она оставила в прошлом году подруге. Жар обтекает все органы, скапливаясь где-то в районе желудка. Крохотная деталь переворачивает мозг. Вызывает нестерпимое жжение на кончиках пальцев. Они сидят на расстоянии полуметра друг от друга — только протяни руку и сможешь дотронуться до её светлой сатиновой кожи. Мира поглядывает искоса в ответ, словно умеет читать дурные мысли. Соберись — гаркает мысленно — Анастасия, ну! — Кстати, как тебе город? — вообще не в тему, прерывая воцарившееся молчание. Мира пожимает плечами, отводит глаза на неглубокую речку. Рядом в паре сотен метров отсюда раскинулся карьер, но идти туда не хочется. Их особенное место — здесь. — Неплохо, — констатирует, морща нос. — Я чего-то такого и ожидала, но как по мне, то слишком шумно и людно. И тебя… — запинка, улыбка сползает с лица. — Там не хватает. Она смотрит в воду, елозя пальцами о камень. Ася не находится с ответом. Вместо этого поднимается на ноги и под пристальным вниманием — Мира только недоумённо вздёргивает бровь — залазит в речку. Здесь несколько метров ширины и от силы метр до дна в глубоких участках. Сейчас бережная прохлада покрывает лишь лодыжки. Ася даже гравий и грязный песок под ногами видит. Она рассматривает течение, шагая туда-сюда. — И всё же? — говорит, словно невзначай. — Почему ты так поступила? — Уехала без тебя? — неловкая, глупая шутка; Мира нервозно хмыкает. — Я… Я не знаю, Ась. Я не могу тебе сказать. Не могу назвать причину. Понимаешь, это… Это… — Думаешь, я не пойму? — интересуется, заглядывая в беспокойную зелень глаз. Мира кривит губы, отрицательно мотает головой. — Тогда почему? — последняя попытка. — Давай не будем, — на грани шёпота и отчаяния. Ася угукает, наклоняется к речке, чтобы помочить ладони. Повисает новая волна молчания. Хочется ещё спросить, что же с их общением будет дальше, но она не даёт тревожным мыслям перехватить контроль. Так проходят минуты. Мира сползает по камню, макая ступни, невесомо колышет ногой воду и отстранённо перебирает подол. Почему-то вспоминается, как они на этом же месте клялись в «вечной дружбе до гроба» и никогда не закрываться друг от друга, разделяя даже самые тяжёлые секреты. Ася вздыхает, встряхивается, поднимая рукой брызги. Мира тонко вскрикивает от неожиданности, едва не съезжая с камня. Широко распахивает глаза, сипит невнятное: — Ты чего? И не успевает сообразить, как получает новую волну. — Хорош дуться, — объясняет Ася. — Давай хоть повеселимся немного или чего. Мира забавно округляет рот, хлопая пушистыми рыжими ресницами. — Ну… Давай, — с вопросительной интонацией. — Раз уж ты просишь… Она окончательно спускается, допуская недоумённую складку меж бровей, ведёт пальцами по поверхности и, зачерпнув горсть, несмело ляпает влагой в ответ. Капли едва долетают до Аси — та фыркает, снова набирает в руки воды и смачно окатывает подругу. Мира цыкает, усмехается, берётся за дело всерьёз. — Получай, блин, — пыхтит под нос, но достаточно отчётливо, чтобы услышать. И уже спустя несколько безумных минут они брызгаются, полностью погружая предплечья и с трудом уворачиваясь на колючих камушках. Ася заливисто визжит от таких манёвров. Восклицает, подлетая почти впритык и обильно обливая чужое лицо: — А вот так! — Ага! Попалась! Мира отвечает тем же, ловя её за запястье и почти роняя в речку. Она в последний момент оказывается за спиной, перехватывая девушку за талию, и только это не позволяет улететь носом в глубину. — Вот же… — поражённо выдыхает Ася, схватившись за её ладони на животе. — Ах так! Резкий шаг вперёд, погиб в пояснице, чтобы вывернуться в объятиях, и особенно сильная стена из брызг орошает подругу. В груди зарождается громкий смех. Плотные колючие лозы отпускают внутренности, позволяя задышать свободнее. Сердце бьётся быстро, но легко, словно двигается по инерции, а не из усилия. Кровь приливает к ушам. Мира утирается. Бросает шкодливый взгляд. Выдвигается навстречу. В её теле, шагах, жестах больше не читается напряжения или потерянности. Она полностью погружается в процесс, подхватывая игривое настроение и словно возвращая старую версию себя. Ася не может нарадоваться этому нечаянному повороту прогулки. Они носятся вдоль берега, обливают друг друга водой, раскрепощённо смеются под всплески волн и касаются-касаются-касаются… К рукам, к бокам, к ногам. Невесомо, крепко, задерживаясь в моменты пауз. И всё становится таким лёгким, таким простым и родным. Восторг от знакомых подколов, поделенное надвое веселье, радость от контакта. Они дразнятся, плавятся, забывают о целом мире вокруг. Ася даже забывает думать о том, что всё это теперь, как милостыня свыше, а не их обыденность. Стечение обстоятельств и настроений. Слабость Миры перед её просьбами. В текущем моменте кажется, будто всё, как раньше. Но она тормозит, оступается, задумывается. Мирослава, не уловив эту трещину в настроении, пользуется заминкой — подхватывает, кружит и прямо так опускает в воду.        Ася задыхается возмущением, слабо хлопая её по плечу.        Так что в итоге она, выдохшаяся и промокшая до нотки, плюхается в траву. Рядом заросли прогибаются под весом запыхавшейся от столь активных телодвижений Миры.        Казалось бы, хрупкая девушка, а в водных войнах, словно грозный ветеран с неумолимой силищей. Только тёмные пятна на платье выдают причастность. Даже пастельно-рыжие волосы спадают едва влажными волнами под голову, тогда как с короткого коричневого гнезда Аси можно выжать целую лужицу, что она и делает.        Ну вот где здесь, спрашивается, справедливость?        Шорты облепили плотным белым джинсом бёдра, горчичная футболка противно цепляется островками за торс, а из белья и волос сбегают жирные капли, щекотливо гладя чувствительную кожу. Ася встряхивается подобно собаке — это ничем не помогает. Так что приходится снова умоститься рядом, только уже на бок, подставив под висок кулак.        Она увлечённо всматривается в профиль подруги. Скользит взглядом по длинным ресницам, по кругленькому носу, по мягкому подбородку, по выразительным скулам с кристальными каплями. Спускается вниманием на аккуратную грудь, впалый живот и пышные бёдра. Оглядывает молочно-жёлтую кожу с синеватыми венами, подкачанные икры с компактными ступнями, вытянутую шею и контрастно морковные брови на лице.        Мира лежит на спине, согнув в колене одну ногу и закинув под голову руки. Она бросает украдкой ответные взгляды, но большую часть времени просто смотрит в небо — там свои краски раскидывает солнце. Скоро закат. Посвежевший к вечеру воздух цапает за мокрые предплечья и поднимает мурашки. А, может, это просто влияние момента. Такого чувственного, глубокого, тихого момента…        Сердце Аси вздрагивает. Губы разлепляются сами по себе. — Ты такая... красивая, — вырывается невольно, и она тут же прячет в земле глаза. Сама не знает, зачем и почему говорит сейчас что-то настолько близкое, уязвимое. Что-то в не раз сказанных в прошлом словах, предательски меняет смыслы и путает мысли. Анастасия, шикнув на своё сердце в собственной голове, плотно закусывает щёку.        Она усердно делает вид, будто ничего не было, ковыряя пальцами травинки, но улавливает, почти явственно чувствует, как Мира поворачивается, как пристально и долго всматривается, как вздрагивает в нерешительности её рот, тут же растягиваясь в очень крохотной, едва заметной боковым зрением, улыбке. Тем не менее, подруга не говорит ничего в ответ. Только, якобы незаметно, пододвигает острое коленко к чужим ногам.        А ещё позже, будто невзначай, крадётся ладонью к её руке, что притаилась среди травы в пространстве между ними, и забирается под пальцы, аккуратно оглаживая своим большим тыльную сторону. Ася не придаёт этому значения. Не принимает на свой счёт.        И ни о чём не задумывается, позволяя мыслям передохнуть в комфортной тишине вечера, а маячащему на периферии сознания напряжению с сомнениями — разжать тиски из внутренних пружин хотя бы на жалкие полчаса, которые они валяются рядом на берегу.       

***

Вернувшись в пределы деревни, они в том же странном молчании задерживаются у колодца — смывают песчинки с кожи. И вроде много слов не нужно, иногда естественные реплики как раз удачно разбавляют атмосферу, но что-то в этих паузах баламутит голову. — У тебя тут, — говорит Мира и одновременно с тем тянется к чужим волосам. Мысли снова затихают. Их глаза пересекаются. Ася послушно застывает с ведром в руках, позволяя убрать веточку. Сердце попускает удар — небось, надеется ощутить тепло ладони, но этого не происходит. Она почти вздыхает. Уж очень хочется продлить контакт. Кажется, Ася соскучилась за время их разлуки больше, чем готова признать. — Спасибо, — выдавливает она неуверенно, на пробу, всматриваясь в лицо подруги. Они не привыкли благодарить друг друга за такие мелочи. И предупреждать перед касаниями тоже. Да такие обыденные детали раньше даже не попадали в фокус внимания! Мира не реагирует, зависает взглядом в районе её головы и, в итоге, на секунду остановив в воздухе пальцы, снова тянется к причёске. Она задерживает дыхание, пока аккуратно приглаживает мокрые пряди — Ася отчётливо видит, как замирает грудная клетка. А после, скользнув невесомо за ухо и подцепив запястьем длинную серьгу, что свисает с мочки почти до самого плеча, едва ощутимо вжимает подушечки во впадину. Их глаза пересекаются, сцепляются. На дне зелёной трясины дребезжит что-то такое непонятное, сокровенное, что скручивает желудок. Ася не может прочитать или интерпретировать это выражение. Там и грусть, и робость, и желание, и даже понятная боль — густая мешанина из чувств и эмоций. Из-за неё трескается хрупкая слабина, что позволила сегодняшней встрече состояться — лицо Миры мрачнеет, закрывается, и она тут же поспешно убирает ладонь, попытавшись сунуть руки в несуществующие карманы. Ася улавливает, как белеют её костяшки — настолько крепко та сжимает кулаки. Удивление и нервозность вызывают неуместный смешок. Она прикусывает щёку, в этот раз почти до ранки. Долго старается выловить, вернуть взаимный взгляд, но подруга упрямо (нечестно!) отворачивается и утыкается в близлежащий дом из песочного кирпича. Вздох получается разочарованным. Дальше дополаскиваются молча. Выдвигаются в путь тоже без слов — просто, переглянувшись, ступают на дорогу. Не выдержав такого переключения настроя, Ася бросает, буднично, с налётом безразличия и беззаботности: — Мне нужно взять одежду на ферме, — говорит, тайком косясь на подругу. В ответ прилетает только отстранённое угукание. Она расстроенно передёргивает плечами. И, раз формально их маршрут согласованный, сворачивает к нужным проходам. — Знаешь, я ведь так и не услышала, — снова заговаривает Ася, не успевает прикусить язык от обиды. — Как твои дела в городе? Нашла новых друзей? Первого парня, может? Получается язвительно, с провокацией. Мирослава даже сбивается с шага к концу реплики, бледнеет, розовеет, стискивает челюсть и — только расслабившиеся — кулаки. — Всё нормально. Да, познакомилась. Нет, никого не нашла, — отчеканивает. — М-м-м, — тянет Ася и отводит глаза от злого лица — там проступает нечто, что очень напоминает жалобное «как ты могла» на мордашках телят, когда им ставят первые уколы. Становится даже немного неловко и совестно. Нет, она, конечно, хотела как-то растормошить подругу, но вырвавшаяся интонация заставляет её мысленно скривиться. — А как успехи в учёбе? — интересуется уже аккуратней, но Мира игнорирует вопрос, лишь плотно поджимая губы. — Нравится колледж? — и снова целое ничего в ответ. Ася едва не останавливается в растерянности. Сама не успевает решить: просить прощения или требовать объяснений? Это осточертевшее уже молчание поднимает внутри какие-то тёмные, глупые и капризные качества. Как будто та всегда обязана отчитываться! — Неплохо, — буркает Мира, заставляя все мысли, весь этот бунт, разом стихнуть. Она жуёт задумчиво губу, не отрывает глаз от земли, но делится, пусть и в общих чертах. Назревший на душе Аси камень медленно рассасывается и больше ей не угрожает. Так заканчивается дорога до фермы. Но что-то мутное на сердце всё же остаётся.

***

Сенник встречает их душной пылью в воздухе, что постоянно сбегает с жёлтых куч под стенами. Позади, у постройки, громко стрекочут кузнечики, словно зловещий сумрак вечера представляет для девушек угрозу. Тусклую лампу у верхушки деревянного столба облепляют ночные мотыльки, создавая причудливые тени-точки по всему пространству. Ася осматривается в поисках сумки, что оставила тут утром. По правде, изначально в её планах на прогулку было предложить подруге покататься на лошадях, так как та это весьма любит. Но сейчас уже не понятно, хуже тогда или лучше пошёл бы разговор. Возможно, стоит договориться на следующий день — мелькает в мыслях Аси, пока она открывает рюкзак и бросает его на сено у самых ног. Не факт, что Мира снова проявит инициативу, а увидеть ещё разок, хоть один, провести время вместе, всё же очень хочется. — Ты не против завтра покататься по полям? — спрашивает Ася, стягивая футболку. Она без задней мысли начинает говорить про ту бежевую кобылу, которую вчера гладила подруга, и не сразу осознаёт, улавливает боковым зрением, как Мира застывает. Распахнутые глаза, вытянутая спина, сжатые подолы… — Что-то не так? — аккуратный вопрос; заставляет девушку встряхнуться. — Нет, — вздох, взгляд в стену, в пол, в ответ. — Нет, всё нормально. Я просто… Не договаривает, зависает где-то ниже ключиц, очень медленно сползая вниманием по телу. Ася, застывшая с мокрой футболкой в руках, озадачено склоняет голову к плечу. — Ну-у, ладно, — тянет она и, медленно отвернувшись, наклоняется по сменное платье. Непонятная, неожиданная реакция сбивает с толку. Побуждает что-то в голове звонко щёлкнуть. Брови прижимают переносицу, сопровождая неясные размышления. Тем не менее, мысли приглушают и слух, и внимание. Ася разгибается, собираясь расстегнуть лифчик, чтобы переодеть бельё, но вместо этого крупно вздрагивает, роняя на сено одежду. Бережное касание к лопатке, самыми подушечками. Ощущение чужого тела за спиной, на расстоянии всего лишь шага. Тёплый выдох проецирует мурашки, что сразу же скатываются к пояснице и пробирают током конечности. Замершее дыхание сбивается. Она шевелит языком, но не может вымолвить ни слова. — Мне… Очень жаль, что так вышло, — на гребне шёпота. — Прости меня, — пальцы оглаживают контуры ласточки, щекочут пышные ромашки ближе к хребту. — Я просто… — Мир, — столь же тихо, надломлено. — Что произошло? — выстрелом в воздух. Ася ощущает, как пространство между ними наэлектризовывается. Как девушка мотает головой, как вздрагивают её пальцы на оголённой коже. Тяжёлый вздох оседает теплом в районе седьмого позвонка, проецируя мурашки на предплечьях. Осторожное прикосновение перемещается к плечу — ладонь мягко сжимает под ним, возле птицы. — Прости, — горько, с нотками необъяснимой боли. — Прости, я... не могу тебе сказать. Ася сжимает челюсть, упрямо трясёт головой. Заладила же! Не могу, не могу, не поймёшь… Да что такого она может сказать, чтобы это стало проблемой для них?! Ася почти оборачивается, как вдруг вторая рука с мелкой дрожью опускается на бок бедра. — Я просто, — громче, с большим порывом, действием сбивая поток мыслей. — Я так больше не могу, — и тут же сдувая осмелевший, отчаянный голос. Ася пугается, что она сейчас отойдёт, исчезнет, бросит её в этой тишине снова, но, дёрнувшись всем телом, лишь задевает спиной чужую грудь. Мира, напряжённая каждой мышцей, теснее прижимает ладони. Так, словно в этот момент сражается сама с собою. Проходят долгие секунды, под неровный громкий стук сердца за рёбрами — кости вибрируют от усилия, с которым то пытается пробиться наружу. Сбежать, укрыться, чтоб не ранили. Ася вгоняет ногти в кожу, стараясь вынести эту неизвестность, что так пугает. В какой-то момент, руша вакуум внутренней паники, Мира очень-очень медленно, явно нехотя, соскальзывает пальцами — правая рука, как будто пытаясь продлить время робкого контакта между ними, стекает с взбудораженными коликами до самого запястья. Отстраняется на шаг. Ася реагирует молниеносно — оборачивается, хватаясь за руки, и заглядывает в полные эмоций глаза. Там — буря, шторм, наводнение неясных чувств. Она не может различить отдельные компоненты, завороженно засматривается. — Мир, — последняя мольба. — Скажи, — лицо идёт рябью. — Пожалуйста. Я пойму. Ася закусывает губу, крепче стискивает пальцы — аккурат под её левой ладонью жжётся парная татуировка. Там выполненная в том же стиле ласточка неистово несётся вверх по предплечью, очерчивая хвостом расположенные ниже локтя веточки — жёлтой пшеницы и синих васильков. Собственная, как вторая часть истории, словно дожидается подругу, ласково глядя в ответ. Она уже взлетела, замерла средь высоких белых бутонов. Они набили эти рисунки два года назад, в конце августа на её четырнадцатый день рождения, когда поехали на несколько недель в город. Они сделали это после обсуждения разных эскизов и получения разрешения от родителей — это заняло весь предыдущий год.        И вот сейчас, стоят в жалких сантиметрах друг от друга, цепляясь глазами и руками за татуировки, они обе чувствуют, как что-то ворочается внутри. Непонятное, изменившее смыслы. Ася с трудом признаёт, что если для неё это просто тёплое напоминание о связи сквозь года, то для Мирославы в ярких чернилах, похоже, заложено что-то более личное, глубокое, скрытое от её понимания. Что-то, что она осознала, назвала гораздо раньше неё.        Глубокий вдох, порыв где-то между «попытаться ещё раз уговорить» и «просто дать уйти, не порождая болезненные вспышки на две зрачков». Ася крепко жмуриться.        Ощущается, как маленькое бережное касание пальцев к бокам бьёт под дых. — Я делаю большую глупость, — обречённо констатирует Мира, наклоняясь ближе. — Я уйду после этого, — шёпотом; Ася тут же вскидывается, перехватывает щемящий взгляд. Но она так и зависает с приоткрытым ртом — в выражении лица напротив, словно вскрывается самая страшная тайна человечества, словно подруга сейчас скажет про конец света или что вся их жизнь была лишь иллюзиями мозга в коме. Кажется, она... понимает.        — Так что, — горькая, нервная усмешка, — заранее меня извини. За всё, — добавляет. И добивает. Ася успевает только загнанно втянуть воздух, до предела распахивая глаза. Подруга окончательно сокращает расстояние, прячется за опущенными веками и касается губами её губ. Невесомо, ласково, нежно… Смочив свои в последние секунды. Что-то в это лёгком прикосновении ломает внутренние опоры. Мир переворачивается, сознание падает в пропасть, что разверзается под ногами. Колени, вздрогнув, едва не роняют Асю на землю — руки на талии сжимаются ощутимее. Надрывный вдох, ослабшие ладони. Мира начинает отодвигаться, но возникшие между ними миллиметры пугают больше нового открытия. Пугают больше понимания. Ася сжимает пальцы над чужими локтями, тянется и тянет обратно, закрывая глаза до белых мушек, и сталкивает их губы вновь. Поражённый выдох оседает вокруг её рта. Осторожное, опасливое, но упрямое движение. Это для них обеих уже не первый поцелуй — их первый вот такой контакт был ещё в детстве, и тоже друг с другом. Тогда было забавно, странно и слюняво, сейчас же — восхитительно и волнительно. Желанно. Неумело, смазано, но с искренним рвением быть ближе и теснее. — Я, — выдыхает Мира, утыкаясь лбом в лоб и холодя выдохом мокрые губы. — Прости, что не заметила сразу, — одним звуком выталкивает Ася. Она неспешно поднимает веки, вглядывается в родное лицо, ощущая как приятно потирается кожей о кожу подруга — качает отрицательно головой, так и не открыв глаза. — Ты… Ты не против? — интересуется аккуратно она. — То есть… — Я не знаю, можно ли назвать мои чувства к тебе той самой любовью, — размерено, не громче жужжания сверчков. — Но, знаешь, я бы тебя никогда не оттолкнула из-за этого. Мира приоткрывает глаза, долго всматривается в ответ, поглаживая пальцами талию. Она словно хочет что-то сказать или спросить, как-то прокомментировать, но только прожигает глубоким взглядом, тихонечко восстанавливая дыхание. Ася сама вслушивается в гулкие удары пульса в ушах, то и дело отвлекаясь на покалывания в ладонях или разряды тока по взмокшей спине. Тревожные мысли отходят на упокой. Кажется, она только что поняла, что пошло не так в их дружбе. И она полностью готова принять такой поворот судьбы. Потому что кожа к коже, лоб ко лбу, глаза в глаза здесь и сейчас стоит не кто-то иной, а именно Мира. Её родная, дорогая сердцу, подруга. — Побудь со мной немного, — крохотная искренность, обжигает уязвимостью щёки. — Конечно, — выдыхает Ася и улыбается, позволяя крепко обвить себя за поясницу и секунду спустя осторожно, ненавязчиво подтолкнуть к стогу сена. — У нас ведь теперь снова есть завтра, да? — ещё одна занавеса тишины падает. Вопрос звучит одновременно с нотками твёрдости и робости. Ася весело фыркает, с облегчением жмётся к грудине. Короткий вдох, ладони ползут на шею, тело окутывает плотным облегчением. Негромкое «Да» оседает с новым прикосновением на чужих губах.        Мира слегка нависает над ней, умостившись сбоку, потирается носом о кончик её носа, припадает невесомыми поцелуями к веснушкам. Под покровом вечернего сумрака, в стенах знакомого каждой щелью сенника, переплетаются их сердца и неровные дыхание. Они снова лучшие подруги. А в будущем, возможно, уже не просто подруги. Ася обязательно подумает об этом позже, в темноте своей спальни, после того, как они ещё пару раз поцелуются, долго-долго полежат вот так — в объятиях друг друга, со счастливыми улыбками и родным ритмом пульса под ухом — и всё же пойдут по домам.