Неважно

— Пасуй! Пасуй! Упаковка ватных шариков захрустела, когда еë надорвали одним отработанным движением руки. — Го-о-ол! Запястье обожгло болью, когда ватку, пропитанную спиртом, прижали к одной из воспалëнных, вздувшихся ран. — Не нужно на меня так смотреть, Юги. Аманэ сдержал болезненное шипение, но вздрагивание при соприкосновении антисептика с сырой плотью сумело просочиться наружу. Аманэ послушно отвëл взгляд, униженный тем, что не смог не отреагировать на такую мелочь. — Я уже говорил, что просто хочу помочь тебе как твой учитель. Аманэ почувствовал желание фыркнуть, но из его горла не вырвалось ни звука. Он уже понял, в чëм дело. Цучигомори чувствовал, будто это его долг. У него, видимо, были какие-то странные представления о том, что правильно, а что нет. Потому что, очевидно, куда больше он помог бы Аманэ, если бы не лез. Во многих отношениях так было бы гораздо проще. Меньше переменных — легче поиск решения. Даже если этим решением будет… неважно. Тем не менее, Цучигомори, похоже, этого не понимал. Странно. Аманэ всегда считал его умным человеком. Сэнсэй много знал, его было интересно слушать — и на уроках, и после. Но, по всей видимости, даже такой образованный человек мог чего-то не знать. Например, на кого не стоило тратить сладости, доброту и медикаменты. — Каждый день одно и то же. Может, скажешь уже, кто это делает? Аманэ посмотрел вниз и сглотнул скопившуюся во рту слюну. На языке всë ещë ощущался привкус шоколадного батончика, который Цучигомори дал ему перед тем, как начать очередной сеанс допроса. — Опять скажешь, что кошка поцарапала? Не устал ещë меня дурить? Цучигомори вздохнул. В этом звуке не было ни гнева, ни обвинения. Никакого жара. Только усталость, смирение и… какая-то странная нежность. Впрочем, Аманэ не был специалистом в чувствах. Он мог ошибаться. Он ошибался. Но это не было важно. — Ты был таким ещë в нашу первую встречу. Весь в синяках, друзей нет, постоянные прогулы… А теперь ещë и в обмороки падать начал! Аманэ подавил желание закатить глаза. Зачем сэнсэй говорил всë это? Пытался его унизить? Воззвать к совести? Вынудить открыться, как в какой-то глупой мелодраме, которые раньше любила смотреть мама Аманэ? Ну, с какой бы целью это ни было, эффекта оно никакого не имело. Аманэ уже всë решил. В каком-то смысле он решил всë ещë очень и очень давно, когда впервые… неважно. В общем, было уже поздно. И все знали это на каком-то уровне. Поэтому никто (кроме глупого Цучигомори-сэнсэя) не связывался с катастрофой по имени Аманэ. И это было правильно. Это было разумно. Заведомо понятно, что вмешательство не принесëт никому ничего, кроме лишних проблем. — Эй, ты меня слушаешь? Аманэ поскрëб обгрызенным ногтем шершавый краешек бинта. Раздражëнная розовая кожа под ним неприятно зудела. Аманэ хотел почесать еë, но ему было стыдно столь скоро портить так заботливо наложенные бинты. Даже если они будут испорчены независимо от его желания, когда он вернëтся домой. — Отвяньте уже, сэнсэй… — буркнул Аманэ, не утруждая себя натягиванием на лицо улыбки или попытками оттолкнуть Цучигомори как-то поизящнее. Он уже пробовал это раньше. Работало со всеми, кроме глупого Цучигомори-сэнсэя. Оставалось только использовать методы погрубее: может, хоть так поймëт и отвянет уже со своей помощью. — Ах ты… — цыкнул учитель и с силой защëлкнул крышку аптечки. Впрочем, угрозы в этом никакой не чувствовалось. Цучигомори, может, выглядел большим и мрачным, но было что-то… безобидное в том, как он держал руку Аманэ, пока замазывал мазью его синяки. Что-то, что нашëптывало Аманэ на ушко: «Ты не в беде». Это было приятно. Этого всегда было мало. Это нужно было прекратить как можно скорее. — Слушай, я волнуюсь о тебе. Аманэ хотел сказать: «Почему?» Аманэ хотел сказать: «Чем вы отличаетесь от всех остальных, кому всë равно?» Аманэ хотел сказать: «Это пустая трата времени». Аманэ хотел сказать: «Вы об этом пожалеете». Аманэ хотел уйти и больше никогда не вернуться. Вместо этого Аманэ сказал: — Волнуетесь? О такой мелочи? Это же просто царапина! Но он знал, что это была не просто царапина. Он не мог обмануть себя. Они оба знали, что это не просто царапина. Аманэ был плохим лжецом, Цукаса часто говорил ему это, и он был абсолютно прав. Аманэ не мог контролировать своë тело достаточно, чтобы по-настоящему обманывать людей. Они видели, как он засыпал за партой, ковырял струпья на руках, выдëргивал волосы, грыз ногти и обессиленно прислонялся к стене посреди коридора, чтобы переждать головокружение. Но они чувствовали облегчение, когда он улыбался и говорил, что всë в порядке. Все знали, что это ложь, но чувствовали, что им разрешено пройти мимо, если их не просят о помощи. Ну, точнее, почти все. Исключение — назойливый Цучигомори-сэнсэй, который был отвергнут сотню раз, но остался даже на сто первый, и схватил его за плечи, и начал трясти, и, боже, у него такие большие руки, и перед глазами Аманэ снова заплясали искорки, и он снова ничего не слышал из-за шума в ушах, чëрт бы побрал низкое кровяное давление. — Я в порядке! — наобум крикнул Аманэ, и тряска прекратилась. Цучигомори замолчал и застыл, шокированный криком обычно тихого мальчика. — Это неважно, сэнсэй. Потому что Аманэ заслужил. Потому что Аманэ не было достаточно. Потому что лучше Аманэ, чем кто-то ещë. Потому что Аманэ всегда был проигрышным делом. Потому что кухонный нож прятался под футоном Аманэ, ожидая подходящего момента. — Я всë прощу. Потому что всë уже решено.