Пепел на Марципане

Дождь бил в панорамные окна пентхауса Хелейны, словно пытаясь смыть город внизу. Неоновые огни преломлялись, превращая пространство в гигантский, пульсирующий аквариум теней и света. Воздух был густым коктейлем из запахов: масляная краска, скипидар, влажная шерсть старых ковров и под ним – сладковато-тяжелый аромат увядания, смешанный с чем-то острым, звериным. Перья. Всегда перья. Она слишком любила чертовых ворон. Эйгон Таргариен стоял у входа в мастерскую, опираясь на черную трость из воловьей кости. Напоминание. О той ночи пять лет назад, когда горная трасса поглотила два лимузина. Его родителей. Всю их проклятую кровь, кроме него. Это произошло почти сразу после аварии, в которой выжила лишь Хелейна из своего семейства. Совпадение? Он смотрел на нее. Хелейна сидела на полу перед гигантским, почти завершенным холстом, скрюченная, как птенец с перебитым крылом. Ее волосы, обычно собранные в небрежный пучок, рассыпались по спине. Кисть замерла в ее тонких пальцах, капля кроваво-алой краски вот-вот должна была упасть на пол. Она не двигалась, лишь слегка покачивалась, бормоча что-то под монотонный стук дождя. На подоконнике за стеклом, как черный страж, сидела ворона. Ее блестящий глаз был прикован к Эйгону. Хелейна любила жутких созданий. Семьи. Проклятые семьи. Дождь бил в панорамные окна пентхауса, словно пытаясь смыть город внизу. Эйгон сжал набалдашник трости до боли. Их отцы – конкуренты, ставшие партнерами по необходимости, а затем…пепелом в ущелье. Его расследование длилось несколько лет. Деньги, угрозы, почти полученная пуля в живот в темной подворотне. Ничего. Ни следов поджога, ни неисправности, ни свидетелей. Не то, чтобы Эйгона так заботила смерть его семейства или же семейства Хелейны. Его старшая сестра была сукой, которая крутила роман со всей звездной элитой(конечно же не потому что они желали терпеть её сучий нрав, а вот деньги их отца «потерпеть» очень желали), но при этом позволила папарацци поймать себя с каким-то халдеем, так ещё и под наркотой была в тот момент. Он ненавидел её. А вот отец обожал эту белобрысую шлюху. Эйгон никогда не поймёт этого. Может, поэтому они сгинули в пламени той ночью. Может, поэтому он тогда смог выбраться из машины и не попытался помочь. Семья Хелейны была не лучше. Они никогда не принимали её и перед аварией мать планировала отправить её в психушку. Мерзкое предательство. А младший одноглазый брат Хелейны всегда раздражал Эйгона своей вечной кислой физиономиией. Рок. Или мастерство убийцы, равное колдовству. Досье было заперто в сейфе, но не в его голове. Как не была заперта теперь мысль о той картине. Картине, что привела его сюда сегодня, сквозь ливень и собственных демонов. Он отвернулся от Хелейны, шагнул глубже в мастерскую. Его взгляд скользнул по стенам, увешанным ее творениями. Руины замков, сложенных из черепов и пепла. Стаи ворон, сливающиеся в кричащие лики теней. Портрет мальчика без головы. Феникс с вырванными перьями. Скелет на дне моря в доспехах. И она. «Коронация». Висела на самом видном месте, напротив входа. Купленная им на ее полупустой выставке в престижной галерее месяц назад и немедленно перевезенная сюда. Он не мог оставить это публике. Хоть Хелейна и не поняла его решения. Двое на фоне ослепительного, почти слепящего солнца. Король и Королева. Волосы – жидкое серебро. Одеяния – глубокая, ядовитая зелень. Цвет его галстука на похоронах отца. Цвет кожи салона в машине, где умерла его семья. И руки. Сцепленные вроде бы для единства. Но залитые яркой, влажной на вид кровью(он отдаст должное, Хелейна была мастером детализации), стекающей, капающей на трон, которого не было видно. Когда он впервые увидел это, его бросило в ледяной пот. Это было не искусство. Это было предупреждение, вырезанное из его собственных кошмаров. Они знали друг друга с детства. Светские приемы, деловые ужины в ресторанах с непроизносимыми названиями. Хелейна – всегда была странной. Идиоткой. Тихая, с глазами, смотрящими сквозь людей, в какой-то иной мир. Шепчущая цветам, птицам, теням на стене. Он, наследник многолетней компании своего ненормального семейства, будущий хищник деловых джунглей, находил ее неудобной. Неприятной. Непрагматичной. Но контактировал – дипломатия, этикет. После катастрофы… что-то сломалось. Не горе сблизило – их горе было разным, личным, одиноким островом в океане чужих соболезнований. Но острова начали дрейфовать навстречу. Она стала его тихой гаванью. Странной, заколдованной, не требующей слов. Их физическая близость была немой транзакцией. Разрядка для его накопленной ярости, боли, параноидальной подозрительности ко всем окружающим. Для нее? Он никогда не был уверен. Понимала ли она, что происходит между их телами? Ее разум был лабиринтом без карты. Но ее тело… принимало его без вопросов, без упреков, без последствий. И он платил ей своей валютой: коробками изысканных марципанов (она ела их методично, по одному, глядя в никуда), редкими сортами чая в черных фарфоровых банках. И временем. Он мог часами сидеть в этом хаосе красок и холстов, наблюдая, как ее кисть рождает кошмары, слушая бессвязный поток ее мыслей. Это был единственный покой, который он знал. До снов. Сначала – свет. Теплый, золотой, обволакивающий. Он бежит. Бежит по бескрайнему изумрудному полю, смеется, и тянет за руку девочку. Ее волосы – поток жидкого серебра, развевающийся на ветру, как знамя. Лица не видно, только ощущение абсолютной, детской свободы, чистого счастья. Они бегут куда-то… домой? К безопасности? Затем – резкий и пронзительный крик. Звериный, полный ужаса и боли. Запах гари, горелой плоти и меди. Огонь, пожирающий каменные стены, дерево, плоть. Собственная боль, разрывающая ногу, спину. Горечь на языке – вкус отравы, вкус предательства. И он просыпался, задыхаясь, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и с единственным именем на губах: Хелейна. И однажды, в самом последнем сне, он увидел лицо той девочки. Это было ее лицо. Детское, еще без глубоких теней безумия, но с теми же огромными, фиалковыми глазами, знающими слишком много. Видела ли она? Вопрос вонзился в мозг, как заноза. Картина. Сны. Их болезненная, необъяснимая связь. Их проклятый семьи, сгоревшие вместе. Это не совпадение. Это древнее. Темное. Их истинное наследство, помимо акций компаний. Он шагнул вперед. Трость глухо стукнула по полу. Хелейна вздрогнула, как от удара током. Ее бормотание оборвалось. Она замерла, кисть все еще застыла в воздухе, капля краски упала на пол, расплываясь алым пятном. – Хелейна, – его голос прозвучал хрипло, грубо, нарушая тишину мастерской, наполненную лишь стуком дождя. Она не обернулась сразу. Медленно, как в трансе, опустила кисть. Затем, с трудом, будто каждое движение давалось с огромным усилием, повернула голову. Ее глаза, огромные, уставились на него. Ни страха, ни удивления, ни даже узнавания в привычном смысле. Была лишь бездонная пустота, в глубине которой копошились тени забытых королей и умирающих драконов. – Эйгон… – прошелестели ее бледные губы. Пауза. Глаза расширились. – …Второй. – Добавила она, словно прочитав титул с невидимого свитка. «Эйгон Второй». Как в хрониках. Как в кошмарах, где он сидел на троне из сотни мечей. Он подошел ближе, игнорируя ноющую боль в ноге, игнорируя первобытный холодок страха перед бездной ее сознания. Остановился перед ней, глядя сверху вниз на ее бледное, почти прозрачное лицо, на тени под глазами. Опустился на одно колено, стараясь быть с ней на уровне. Трость уперлась в пол рядом, его опора в этом мире. Единственная опора, которой он мог довериться в своем бизнесе. – Что ты видела, Хелейна? – спросил он, голос ниже, но напряженный, как тетива. – Во сне? Что ты затем рисуешь? – Он резко кивнул в сторону той чертовой картины. – Кто они? Кто мы в этих… видениях? Что, блять, вообще происходит, а? Она не отвечала. Ее взгляд скользнул мимо него, устремился в какую-то точку в пустоте за его спиной. Эйгон закатил глаза, раздраженно цокнув языком. Губы снова зашевелились, но теперь звук был громче, четче. Не бормотание – пророчество, выходящее ледяным паром в душном воздухе: – Он падает… падает с неба… златокрылый… кричит… кричит… – Голос был странно мелодичным, но лишенным тепла – Огонь… зеленый огонь… он ест… ест мать… ест отца… ест маленького птенца в скорлупе…Кровь на руках… наша кровь… детская…корона из шипов… шипы входят глубоко… Эйгону стало физически плохо. Кровь на руках. Маленький птенчик. Джейхерис. Ее сын. Их сын… в другом времени. Звонко смеющийся, обожающий читать, мальчик с волосами того же цвета жидкого серебра. Детали с его сном совпадали с леденящей душу точностью. Это были не обрывки, это было прошлое. Возможное будущее. – Кто, Хелейна? – прошипел он, хватая ее за плечи. Кость под тонкой тканью, холодная и хрупкая. – Кто убил их? Там? Здесь? Как это связано блять?! Может, нас просто накачали чем-то…да, должно быть….Нужно срочно сделать анализ крови, пошли…. Она резко дернулась в его руках, как марионетка, у которой дернули нитку. Ее глаза наконец сфокусировались на нем, и в них вспыхнул не свет, а адское пламя – древней ненависти, безумия и невыносимой боли. – Мы! – выкрикнула она, голос сорвался на визгливый вопль, заставивший ворону за окном взметнуться в воздух. – Всегда! Круг железный…колесо… оно катится снова и снова! Она вырвалась, отползла по полу, прижавшись спиной к холодному, мокрому от конденсата стеклу. – Мы сжигаем! Мы едим друг друга изнутри… как черви в гниющем плоде! Она заломила руки, впиваясь пальцами в свои же предплечья. – Один глаз открыт… один глаз закрыт….. крысы в стенах… как змея кусает дракона за хвост! Огонь и Кровь! Оно не останавливается! Ее тело сотрясали судороги, слова лились потоком, жуткие. –Железные пики пронзают тела, яд льется из глаз и рта…. Эйгон замер. Его ярость, годами копившаяся – все это рухнуло под чудовищным весом ее слов, ее пророчеств, их общих снов. Не враг, не конкурент, не наемный убийца стоял за всем. Или стоял, но он был… больше. Древнее. Это была их судьба. Их проклятие. Или спасение? В том мире именно родственники их погубили, но здесь они мертвы. Здесь лишь они друг у друга и никто не помешает им что-то построить. Он не нашел убийц. Он нашел правду. Ужасную, невыносимую, но правду. И она была гораздо страшнее любой человеческой подлости. И гораздо важнее. Он поднялся, опираясь на трость. Подошел к массивному дубовому столу, заваленному тюбиками красок, палитрами, банками с кистями. Там же лежала знакомая коробка – свежие марципаны из кондитерской, куда он заезжал по пути. Взяв один, круглый, глазурованный до блеска, он вернулся к Хелейне. Она сжалась у окна, трясясь, уставившись на него сквозь занавес мокрых серебряных волос. В ее глазах все еще бушевал ураган безумия, но теперь сквозь него пробивалось что-то еще – ожидание? Знание того, что должно произойти? Он медленно опустился перед ней на корточки. Протянул марципан. Она не взяла конфету. Она смотрела на него. Дождь яростно барабанил по стеклу. Ворона вернулась на подоконник и каркнула, один раз, резко. В ее глазах, этих бездонных фиалковых озерах безумия, что-то дрогнуло. Не понимание. Но… узнавание? Узнавание Эйгона-наследника компании, Эйгона-хищника. Уверенного в себе мальчишку, у которого уже начала появляться щетина. Очень медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, она подняла руку. Не к марципану. К его лицу. Холодные, испачканные синей и алой краской пальцы дрогнули, едва коснувшись его щеки, чуть ниже скулы. Прикосновение было легким, как прикосновение призрака, и жгучим, как воспоминание о пламени, опалившем кожу в том сне. – Ты от меня не избавишься, букашка.. – тихо произнес Эйгон. Он взял ее дрожащую руку, осторожно, но твердо сжал в своей. Холодную, хрупкую, как крыло дракона, найденное в раскопанном пепле веков. Счастливый финал? Нелепость. Но пауза? Перемирие в их вечной, проклятой войне? Или просто передышка перед новым витком Пляски, которая началась задолго до них и закончится не скоро? Возможно. Он положил конфету ей на колени. И просто сидел рядом, держа ее руку, не пытаясь больше говорить.