Тень

      Лорхен просыпалась раньше всех, ещё до того, как солнце разливалось по шторам узкими полосами света. В такие моменты дом Герхардта казался почти родным, словно бы это было их старое поместье и всё ещё получилось бы вернуться туда, где Мориц спал на соседней подушке. Иногда ей казалось, что если закрыть глаза и не двигаться, всё опять станет как прежде.       Мориц родился позже на три минуты. Три минуты — жалкая, но неумолимая разница, и эту разницу он потом не раз старался обогнать, стереть, сделать ничтожной. Мориц считал, что имел полное право первым входить в воду, первым пробовать яблоки, первым ставить ногу на лёд, когда замерзало озеро. Лорхен позволяла, но не из слабости, а из того странного тихого чувства, что жило между ними с рождения.       Когда Мориц вернулся с фронта, она узнала его не сразу. Форма висела на нём как на вешалке, фуражка стала несоразмерно большой, но как бы он ни скрывал лицо, первое, что увидела Лорхен, — это туго натянутую розовую кожу вместо прежней, бледной и веснушчатой. Лицо было страшно обожжено! Мориц стоял в дверях и не смотрел на неё, словно боялся увидеть ужас в глазах. Однако Лорхен не испугалась. Она подошла и коснулась плеча — там, где кожа ещё была живой и умела болеть.       — Я дома, — сказал Мориц, словно проверяя, правда ли это или ему только кажется.       — Да, — вдруг она расплакалась. — Дома.       С той встречи прошёл год. Мориц нашёл ей мужчину, за которого она непременно должна была выйти замуж. Его звали Герхардт фон Мельсбах, они познакомились в 1916 году и сошлись из-за того, что оба их рода уходят корнями в Пруссию. Он был потомственным дворянином, это — его первый брак, в декабре ему исполнилось тридцать восемь лет, и он чуть не лишился ноги — всё, что она должна была знать перед встречей. Лорхен впервые встретила Герхардта в одном из тех узких коридоров военного госпиталя, где Мориц должен был наблюдаться после возвращения. Он говорил, что этот человек — её спасение!.. Герхард сидел у окна, опираясь на трость, и смотрел на неё как на мешок с капустой.       Сперва Лорхен боялась, что этот мужчина будет чужим в её жизни, что рана — знак не только физического, но и духовного ущерба, но Мориц безустанно повторял, что с ним она выживет. Лорхен подчинилась, потому что в голодные времена надежда выглядела именно так.       Мориц остался один. Он поселился на втором этаже в родительской спальне, окна которой выходили на лес. Когда они отдали папины вещи после его смерти, исчез не только запах уксуса — тонкий, но едкий, которым пропитывалась каждая шкура в доме, — но и запах маминых духов. Потолок протекал ещё с 1917 года, когда по пригороду прошёл первый артобстрел. С тех пор никто ничего не чинил. Штукатурка свисала клочьями, обои отлипли от стены, обнажив старый кирпич и следы мышей. Когда Мориц впервые вошёл в спальню, на глазах его выступили слёзы.       Мориц не принимал гостей. Лорхен знала, что дни напролёт он сидел у окна, курил и читал книги. Часы могли пройти, прежде чем он произносил хоть слово. Позже она выведала, что местный сумасшедший, садовник Готтшальк, носил Морицу хлеб из брюквы. Остальное он делал сам: сам топил печь, убирал дом и латал дыры в крыше.       По выходным, под предлогом, что гувернантке не с кем оставить детей, Лорхен приезжала в поместье. Как только дверь открывалась, Мориц менялся в лице. Они медленно пили горячую воду, переглядываясь, потом Мориц ложился на диван и прикрывал глаза. Она расчёсывала его волосы осторожно, избегая тех мест, где кожа была тонкой, как пергамент. В эти минуты Мориц становился прежним — её братом, младшим на три минуты, мальчишкой из леса, как называли его в школе.       — Он думает, я идиот, — сказал Мориц однажды.       — Кто?       — Твой муж.       Лорхен промолчала. Мориц не был идиотом. Он только казался выжившим по недоразумению, а Герхардт терпеть не мог мужчин, которые не боялись выглядеть слабыми. Впрочем, Герхардт тоже не был идиотом, он был слишком самоуверенным, чтобы заметить, что во взгляде Морица — особенно в том, что остался живым, правом глазу — поселилась острая ненависть.       — У него скоро не будет выбора, — зло подметил Мориц. — У нас есть земля, у нас будет имя. Я добьюсь этого, Лорхен, не сомневайся. А этот попрошайка…       — Он просто ребёнок, Мориц, — поправила Лорхен.       — Ребёнок? — Мориц заглянул в её лицо снизу вверх. — Ты так наивна. Он бы не привёл в дом чужого ребёнка.       Лорхен убрала руки, но Мориц скользнул вслед за ними.       — Ты заметила, как он смотрит на Мельсбаха? Ещё чуть-чуть, и станет подражать ему. Мельсбах может привязаться. Ты знаешь, он может завещать ему дом и деньги.       — Мориц, прекрати! — не выдержала Лорхен, но Мориц продолжил наговаривать:       — Повезло, что Мельсбах достаточно самолюбив. Сейчас, на волне нравственного упадка, ему важна «неразбавленная прусская кровь», фамилия и прочая ересь, а не детдомовский оборвыш. Ты должна родить как можно скорее.       Лорхен отвернулась к окну. В саду кто-то щёлкал кнутом — быть может, Готтшальк учил собаку выполнять команды, но казалось, что каждый удар оставляет насечку на её сердце.       — Думаешь, это так просто? — спросила она не сразу.       Мориц встал, прошёлся по комнате. Он всё ещё плохо видел и чуть не налетел на столик, но вовсе не заметил этого.       — У тебя будет сын, — бросил он через плечо.       — Почему ты так уверен?       Он посмотрел в упор, и голос стал почти робким:       — Я молюсь об этом каждую ночь. Я прошу… Чтобы у тебя был сын, чтобы ты любила его, чтобы ты наконец перестала быть такой жалостливой. Ты любишь слабых, потому что сама такая. Ты до сих пор не отпустила папу и маму. Таких людей больше нет и не будет на нашем пути. С ними нужно быть строже.       — В тебе полно ярости, — сказала Лорхен удивлённо.       Мориц подошёл ближе и вдруг — опустился на колени, как делал в детстве, если провинился перед ней.       — Я хочу, чтобы ты была сильной, Лорхен, — сказал он твёрдо. — Кто я без тебя?       В тот самый момент Лорхен показалось, что всё началось не с войны, не с возвращения Морица, не с Герхардта или Германа, что теперь спал в комнате, предназначенной для их общего сына как бездомный зверёк, — нет, всё началось намного раньше. Запах дома напоминал, что когда-то давно они бегали здесь босиком, держась за руки, потому что Мориц всегда боялся темноты, а Лорхен — нет.       Прошлое пахло так же, как Мориц сейчас — как оленьи шкуры, как папин кабинет, где на стене, рядом с лапой барсука, висел старый маузер и разнотравье. Мориц обожал заходить туда через коридор с портретами семьи, подолгу разглядывал старые патроны и меха, пока она стояла у порога и щурилась от резких запахов.       — Вспомнила, как папа принёс голову кабана? — спросил Мориц, зная, конечно же, о чём она думала в этот момент. — Ты тогда закричала.       — На нем была кровь, — Лорхен попыталась улыбнуться. — Я испугалась.       Наконец Мориц поднялся, и на мгновение почудилось, что она смотрит на своё отражение. Вышло солнце, и ожог влажно заблестел, перечеркнув всякое сходство. Лорхен почувствовала боль, и даже страх, внезапно обрушившийся ужас, похожий на то, как если бы Готтшальк облил их ушатом воды.       — И всё же ты нравилась ему больше, — подметил Мориц, завесив шторы. — Наша рыжая ласка… Знаешь, как настоящий охотник, папа не жалел слабых. Он их добивал.       Однажды, когда она выходила из поместья, увидела Готтшалька у забора. Он бездумно улыбался щербатыми зубами, а когда Лорен заглянула в сарай, чтобы сложить любимую куртку Морица как следует — он ведь не умел гладить, — крикнул:       — Это ваша свадьба была, да? С герром Франке?       Лорхен опешила, и голос прозвучал подозрительно тихо:       — Нет, я его сестра.       Готтшальк посмотрел недоверчиво, как животное, которое чует ложь, но не умеет выражать свои мысли.       — Тогда почему вы ходите как жена?       Вдруг он расхохотался. Лорхен пролетела мимо, не сказав ни слова, а потом разозлилась так сильно, что даже захотела ударить себя по руке, но вместо этого расплакалась. Готтшальк не Герхардт, и ему следовало ответить прямо, как она умела. Впрочем, после замужества она словно бы разучилась говорить.       В ту ночь Лорхен долго не могла заснуть. Она вдруг ясно почувствовала, как хрупка её роль жены и матери. Герхардт спал рядом, на боку, нахмурив брови. Его тело занимало всю кровать — огромное, белое, крепкое. Бесцветные волосы, усы, которые он тщательно подстригал каждое утро и мазал лосьоном без запаха, и этот прищур, как будто он смеялся над ней, хотя она не давала повода, — ей всё это не нравилось. Герхардт был из тех мужчин, которых нельзя любить, а только уважать или бояться. Он был прочным как скобяной товар и не нуждался ни в понимании, ни в ласке, а то, что нужно было Лорхен, его не волновало.       Мориц ворвался в мысли как сквозняк. Даже его незримое присутствие грело сильнее, чем Герхардт рядом. Мориц был высоким и худым, как и она, и, как и в ней, в его глазах горел янтарный огонёк. И всё же ей начало казаться, что Мориц вовсе не возвращался с фронта, а остался там, и только его тень — изломанная, полуночная — продолжила жить рядом.       Иногда она думала о том, как они были внутри матери. Может быть, именно поэтому ей всегда было трудно смотреть на Морица прямо. Он знал, когда она лгала родителям, она знала, когда он врал в школе. Когда им было шесть, Лорхен упала с дерева, и Мориц в ту же минуту вскрикнул, хотя охотился вместе с папой далеко в лесу. Когда ему вырывали зуб, она проснулась с кровью на губах, прикусив их во сне. Лорхен пыталась объяснить это гувернантке — «Мы как один человек!» — но в ответ услышала только причитания, и тогда решила замолчать навсегда. Только мама, умирая, поняла её:       — Девочка моя, будет тяжело, но ты не отпустишь.       Иногда она приезжала в поместье, надеясь застать Морица другим, может, тем мальчиком с веснушками, который крался к ней ночью, чтобы посмотреть, жива ли она, потому что однажды им приснился один и тот же кошмар. Вместо этого Мориц всё ощутимее становился другим человеком. У него появился странный тик — в любую минуту он мог отшатнуться к стене и замотать головой из стороны в сторону, кого-то выискивая. Он мог заговорить вполголоса, как будто продолжал разговор, начатый ещё на передовой. Лорхен часто видела, как он мечется по кабинету от окна к двери: руки в карманах, шаги быстрые, иногда его заносило.       — Ты не ешь, — говорила она тихо, чтобы не оттолкнуть своей заботой. — Хочешь, я сварю тебе кашу?       — Ох, Лорхен, я совсем не чувствую вкуса, — раздражённо отзывался Мориц.       Однако когда он говорил с ней, становился той тенью, в которую она вросла сердцем, и Лорхен приняла за правило писать ему каждый день. Мориц не отвечал за редким исключением, но для Лорхен это была маленькая победа, которая непременно приведёт их к большим переменам.       Однажды она застала Морица сидящим в саду у пустой клумбы. Трава была влажной от ночной росы, он смотрел в землю.       — Черви работают, — сказал Мориц задумчиво. — Хотел бы я стать червём.       — Мориц, не говори глупости! — ответила Лорхен, погладив его по спине. — Я привезла тебе говядину от Герхардта, как ты любишь. Посмотри.       Мориц усмехнулся почти беззвучно. Лорхен села рядом. Некоторое время она смотрела, как свет путается в его рыжих волосах и как кожа на виске мерцает розовыми жилками, не уродуя, а делая ещё краше. В такие моменты она думала, что бог пощадил их обоих.       Он не повернулся к ней, просто тихо проронил:       — Если бы я умер, ты бы знала, верно?       Лорхен кивнула, посчитав, что тишина скажет больше. В ту зиму, когда пришло извещение, в ту самую ночь она почувствовала, как внутри что-то оборвалось, но тут же вернулось на место. Тогда она не поверила буквам. Лорхен ждала, день за днём, ночь за ночью, пока ворон не сел на подоконник и не заглянул прямо в лицо, как Мориц. Тогда Лорхен поняла: он жив. Через месяц Мориц написал сам.       — Иногда мне кажется, что я остался в траншее, — признался он. — Я вижу, как умирают мои товарищи, вижу каждого по очереди. Как они стонут!.. Особенно мне страшно от того, что если бы я знал, что всё так получится, я бы спасался сам.       Весной он начал возвращаться к жизни. Сперва стал регулярно бриться, потом — укладывать волосы, затем вышел в деревню на рынок, и две женщины — Лорхен слышала! — назвали его красивым. В начале мая она впервые почувствовала в поместье чужой запах. На подушке лежал чужой волос, и — о боже! — как же Лорхен была этому рада. Мориц начал одеваться по моде — щеголеватый пиджак с широкими лацканами, бордовый галстук, закреплённый перламутровой булавкой, даже купил себе короткополую фетровую шляпу, как у берлинских художников, потратив всё, что заработал на железной дороге. В 1922 году мода в Берлине менялась быстро, и Мориц переоделся в то немногое, что осталось от отца, сказав, что шляпу может забрать Готтшальк. В киосках продавались французские журналы, и Мориц теперь покупал их, утверждая, что обклеит ими стены библиотеки, пока книги совсем не размокли. Иногда Мориц исчезал на выходные, говорил — в Потсдам. Лорхен не уточняла, но однажды заметила рисунок в камине — его лицо, изуродованное, застывшее в страшной гримасе, и начала писать дважды в день. Мориц по-прежнему не отвечал, хоть и читал каждое письмо.       Теперь по вечерам, когда Герхардт приходил в спальню, Лорхен научилась отделять себя настоящую от своего тела, и стало чуть легче. Он всегда приходил без стука, как в кабинет, и ждал, что она повернётся сама, молча подставит шею, грудь, бёдра. Когда он прижимал её к себе, Лорхен думала, что лежит под бронзовой плитой, хотя он не был груб. После близости Герхардт засыпал почти мгновенно, как будто всё было сказано и подведено к логическому завершению, и просыпался к тому моменту, когда её тело было готово снова.       Иногда она вскакивала посреди ночи от того, что внутри всё сжималось. В такие моменты Лорхен знала — Мориц спит с другой женщиной, и презирала себя, но вместе с тем чувствовала странное облегчение. Иногда она ловила себя на мысли, что за секунду до того, как Герхардт коснётся её, совсем в другом месте, в другой тени, Мориц вдыхает чужой запах, срывает с кого-то юбку, вжимается в чужие губы. Они никогда не говорили об этом — их связь и без того выросла за спиной у бога, — лишь изредка Мориц позволял себе бросить на неё сочувствующий взгляд.       К лету Лорхен поняла: у Морица совсем не осталось денег. Его сбережения ушли на лечение в санатории под Баденом, а всё, что он получил от военного министерства, он переслал какому-то ветерану с фамилией на букву «Г». «Должен был», — сказал Мориц, и она не стала спрашивать, кому именно. Сама Лорхен уже не могла помогать ему: доходы Герхардта шли на новый дом, на какие-то спекуляции с углём, и каждое её движение в сторону братского кошелька вызывало раздражение.       Поэтому, когда Мориц пришёл в кабинет Герхардта, чтобы попросить у него денег, Лорхен невольно затаилась за дверью. Она не собиралась подслушивать, просто вышла из комнаты, как всегда, но на пороге остановилась.       — Я пришёл за деньгами, — сказал Мориц, не церемонясь. — Не смотри на меня так, Герхардт, это займ.       Герхардт поднял голову от бумаг и прищурился.       — С какой стати? Небось, на революционный журнал? Или на печать нового шедевра — «Записки душевнобольного»?       — На еду и на помещение. Я собираюсь организовать типографию для НСДАП, кто вернулся с войны и хочет говорить.       — Хочешь денег — иди работай. Возьми лопату, вон, на угольной бирже ищут грузчиков.       — Не бойся, я заработаю, — всё так же спокойно сказал Мориц. — Только если я заговорю, тебе потом придётся заткнуться надолго.       Повисла тишина. Лорхен знала, что Мориц может быть упрямым, резким, даже жестоким, но никогда раньше его голос не звучал холодно.       Герхардт выпрямился, как от удара.       — Угрожать пришёл? Думаешь, я боюсь тебя, сопляка?       Он вырвал лист из чековой книжки, написал сумму и бросил через стол.       — Пошёл вон из моего дома. Ни одна тварь не вспомнит, кто ты такой. Понял?       Даже не взглянув на чек, Мориц ушёл, словно это была его рутина. Когда он скрылся за дверью, Лорхен вышла из коридора. Герхардт наливал воду в стакан, красный как помидор, но в его глазах плясала тревога.       — Твой брат, — процедил он сквозь зубы, — совсем съехал. У него в башке свистит как в печной трубе. Фанатики… Если бы он хотя бы перестал писать свои стишки и начал работать, всем бы от этого стало легче.       Лорхен его не слушала. Она думала, как Мориц, весь в заплатах, без копейки за душой, сумел поставить Герхардта на место одним только голосом. Она никогда не видела, чтобы кто-то так говорил с ним и чтобы Герхардт хоть раз замолчал.       В конце лета они пересеклись у булочной на углу Митте. Хозяйка, у которой Герхардт арендовал помещение, выпекала пряники из ржаной муки, сиропа и суррогатных пряностей, и попросила переправить через фермеров в Австрию десять килограммов. Сверху, в подарок, хозяйка дала ещё три пакета, но Лорхен решила отправить им всё без остатка, взяв разве что три пряника для Германа.       Когда они выходили из лавки, Лорхен держала Германа за руку, не позволяя даже прикоснуться к мешку. Она будет презирать себя, если позволит Герману работать на Герхардта, но она почти не ела, и пряники казались непосильным грузом.       — Что, неужели сама тащишь всё это? — раздался голос рядом.       Мориц возник будто из стены — в лёгком пальто и папиной рубашке в рубчик, которую Лорхен так хорошо знала.       — Я только что от Мельсбаха, — добавил Мориц, вырвав сумку из её рук прежде, чем она успела отказаться. — Почему ты мне не сказала?       — Что именно?       — Он покупает жильё в Вильмерсдорфе. Двухэтажное, с садом. Ты знала?       Лорхен знала, конечно же, знала, но считала это пустяком и чем-то никому не нужным. Мориц понёс сумку как пушинку, и голос стал суше:       — Неужели ты думаешь, что он всё это делает ради тебя? Ты веришь в сказки, Лорхен?       Теперь Герман держался чуть позади, дергая её за платье. Вдруг Мориц резко обернулся:       — Здравствуй, Герман. Почему ты не здороваешься со мной?       — Здравствуйте, герр Франке, — ответил Герман, чуть заикаясь.       — А знаешь, почему тебя так зовут? Нет? — Мориц неприятно улыбнулся. — Может, потому что твоя мать слишком много читала патриотической чепухи, а может… — он повернулся к Лорхен, — потому что у твоего мужа была слабость к медсестре, которая знала наизусть «Песнь о Германе-освободителе».       — Мориц… — осекла его Лорхен. — Не сейчас. Пошли в дом, я угощу тебя чаем.       Герман заметно нервничал. Он то поправлял воротничок, то касался её руки, то шёл чуть впереди, то отставал, а когда Мориц снова остановился и задал вопрос, подпрыгнул как зайчонок:       — А ты, Герман, считать умеешь?       Лорхен невольно сжала губы.       — Умею, — ответил Герман, опустив глаза.       — Ну-ка, сколько будет семь и восемь?       — Пятнадцать, — ответил Герман быстро, словно от этого зависела его жизнь.       — Славно, — Мориц посерьезнел. — А буквы знаешь?       — Да.       — А можешь прочитать вот это? — Он достал из кармана сложенную газету, подал её, развернув страницу с объявлениями.       Герман прищурился. Лорхен уже хотела вмешаться, но вдруг он прочитал твёрдым голосом:       — «Сдаётся помещение. Светлое. Водопровод. Окно в сад…»       — Молодец, — похвалил Мориц сухо, выхватив газету. — Неужели Герхардт бьёт его?       — Никто не поднимает на него руку. Герман умный мальчик, — сказала Лорхен, потеряв терпение. — И воспитанный, в отличие от многих взрослых.       Они шли по Розенштрассе к дому, мимо рынка, типографии и кафе, где пекли ржаные булки с суррогатной пастой из моркови и масла. На мгновение Лорхен снова стало трудно дышать: от усталости, от жары, от того, что Мориц смотрел на Германа не как дядя, а как человек, потерявший всё и вдруг увидевший чужую руку у себя в кармане.       Дома Мориц продолжал молчать. Устроившись напротив Германа, он внимательно наблюдал, как тот режет пряник, как поднимает крошки пальцем, как ловит каждый взгляд Лорхен, чтобы понять, всё ли делает правильно. Детские глаза были живые, ласковые, с врождённой добротой. Такие глаза были и у их отца, Мориц знал это.       Он налил себе чаю, потом, не дожидаясь, налил и Герману.       — Ты любишь пряники? — спросил он вдруг.       Герман кивнул.       — Когда вырастешь, кем хочешь быть?       — Майором.       — Майором? — удивился Мориц. — Не кайзером? Не доктором?       — Я хочу быть как папа, — сказал Герман упрямо.       Мориц рассмеялся. Первый раз за всю встречу — коротко, но по-настоящему.       Лорхен вдруг заметила, как он глянул на Германа — не с ненавистью, не с презрением, а с мучительным интересом, как будто пытается найти в нём свою детскую тень.       — Мориц, — сказала она, когда пауза затянулась, — видишь? Не надо так.       — Как? — спросил Мориц устало.       — Всё хорошо, мы — семья.       Он не ответил, но в ту минуту Лорхен поняла: Мориц борется, и вовсе не с ребёнком, с чем-то более древним.       Однако Герман боялся его до ужаса. Он заходил в спальную по утрам, когда уезжал Герхардт, босой и с платком в руке, садился на кровать и признавался:       — Фрау Мельсбах, ваш брат… Я не хочу больше спускаться вниз, когда он приходит.       Лорхен, ещё полусонная, поднимала голову с подушки и шла обнимать его, но Герман постоянно вырывался. Тогда она брала себя в руки и продолжала:       — Что ты, не бойся. Мориц просто разучился жить с людьми.       — Но он думает, что я плохой!       Ох, как же Лорхен хотелось погладить Германа по волосам! — но у него была жёсткая, слишком взрослая кожа для мальчика восьми лет.       — Ты не плохой, — заверяла она почти искренне. — Подожди немного, Морицу нужно поправиться.       — Он больной, а бьёт меня!       Кольцо исчезло в начале сентября — то самое, с аметистом, которое принадлежало маме, потом ей, а потом должно было достаться Герману как старшему сыну, если бы он когда-нибудь влюбился по-настоящему.       Лорхен заметила пропажу не сразу. Сперва Герхардт нахмурился, открыв шкатулку, потом в голове зазвучал голос: «Нет, не он. Герман не мог!»       — Герман, — сказала она однажды, — ты не видел моё кольцо?       — Нет, — голос его дрогнул. — Нет, фрау Мельсбах, правда. Может… оно упало под комод?       Он даже не поднял глаз, просто сцепил ладони так же, как в то утро, когда признался, что боится Морица. Лорхен поймала себя на мысли, что впервые не верит ни единому слову.       Мориц пришёл утром без предупреждения, и Лорхен обмолвилась об этом случае. Мориц переменился в лице и гневно выпалил:       — Ты думаешь, Герман его украл?       — Нет, я не говорила.       Лорхен почувствовала себя смертельно уставшей, ей захотелось спать, а не спорить. Герхардта постоянно не было дома, и всё хозяйство было на ней.       — А я знаю, что он мог провернуть такое!       — Он ребёнок, — поправила Лорхен. — Он боится.       — Боится? Он знает, что я вижу его насквозь.       Вдруг раздался хлопок, но, когда она кинулась в комнату, Герман уже лежал на полу. Мориц занёс руку второй раз, и в этот момент Лорхен сорвалась.       — Не смей! — закричала она, бросаясь на Морица. — Вон! Уходи! Немедленно!       Мориц отшатнулся. Его лицо казалось мёртвым, глаз — пустым. Тогда она ударила его по щеке.       — Он… он врал тебе, — прошептал Мориц.       — Уходи, пока я не позвала соседей! — продолжила Лорхен, не колеблясь. — Мне всё равно, брат ты мне или нет. Я тебя не пущу больше к себе. Никогда!       Мориц встал у порога и посмотрел на неё как на чужую, а потом ушёл так же неслышно, как и появился.       Кольцо нашли спустя два дня в трещине паркета под буфетом. Герман первым заметил блеск в полу. Медленно, не говоря ни слова, он опустился на колени и вытянул кольцо из щели почти благоговейно. Затем Герман подошёл и положил кольцо на ладонь Лорхен как доказательство своей невиновности — и своей боли. Она села у стены и смотрела на кольцо долго. Ей казалось, что с каждой секундой оно тяжелеет в руке. Герман молчал, но глаза были полны вопроса: «Почему ты усомнилась во мне?» Она сама не знала, что страшнее — этот молчаливый взрослый упрёк в его взгляде или то, что Мориц оказался прав.       Она вспоминала тот момент снова и снова. Как Мориц стоял над Германом с занесённой рукой, как она закричала — и не потому, что испугалась за Германа, а потому что вдруг увидела в Морице не мужчину, а мальчика. Он ведь ударил не Германа, он ударил Лорхен за то, что она отдала любовь, которая, по его убеждению, принадлежала ему одному, потому что Лорхен была для него матерью, сестрой, Богородицей и единственным светом в холодной вселенной.       Она сама приехала в поместье к концу недели. Дорога, по которой она когда-то уезжала с чувством глухого отчаяния, теперь будто радовалась её появлению, встречая мягким шорохом листвы. Калитка, некогда перекошенная, приветственно скрипнула, и Лорхен замерла от удивления. Фасад дома был покрашен, крыша перебрана, рамы сияли свежей краской.       Она шла по дорожке, чувствуя, как в груди поднимается щемящее тепло. Мориц стоял у сарая и перебирал инструменты из ящика в ящик, в полумраке, но впервые без той тяжёлой чёрной тени, что всегда висела над ним. Он увидел её и не двинулся с места, поэтому она подошла первой.       — Ты починил его, — сказала Лорхен, оглядываясь на дом.       — Теперь мне хотя бы не будет стыдно перед отцом, — Мориц улыбнулся.       Она подошла ближе, он не шелохнулся. Тогда Лорхен проронила, не выдержав:       — Я скучала по тебе, Мориц!       Мориц посмотрел в упор. В глазах стояли слёзы, он их не сдерживал.       — Прости меня.       — Прости и ты.       Мориц бросил инструменты и шагнул навстречу. Она обняла его как обнимают младшего брата после долгой болезни, он сжался в её руках, будто снова стал тем мальчиком, что боялся темноты. Наконец Лорхен поняла: в этом признании, в этой невозможной любви было всё, что она не могла заключить в слова.