Мой маленький мир

Чаще неразделенная любовь перерастает в одержимость.

©Земфира Справедливая

Солнце только-только пробивалось сквозь плотные шторы, когда Нам Гю открыл глаза. Кён Сун лежала рядом, ее тело было таким легким, почти невесомым под одеялом. Он уже ждал этого момента – начала их дня, их особого ритуала. Он осторожно встал, почти бесшумно прошел на кухню. Там, на столе, его ждала коллекция разноцветных таблеток – снотворные, успокоительные, антидепрессанты, – целая гора, которую он измельчил в мелкий порошок. Аккуратно растворил их в теплой воде, добавив немного клубничного сиропа, чтобы перебить горький привкус. Его любимое занятие. Вернувшись в спальню, он присел на край кровати. Кён Сун лежала на спине, ее бледное лицо было спокойным, почти безжизненным. Он осторожно приподнял ее голову, словно она была из тонкого фарфора. – Пей, моя хорошая, – прошептал он, и ее губы автоматически приоткрылись. Он влил мутную жидкость, наблюдая, как она глотает, иногда давится, но никогда не противится. Это было его любимое время – момент полного контроля, когда она была абсолютно в его власти. Его руки тут же скользнули по ее телу под одеялом. Он ласково поглаживал ее бедро, поднимаясь выше, к талии, к груди. Ее тело было таким податливым, таким мягким, совершенно безвольным. – Ты такая послушная, моя Кён Сун, – мурлыкал он, целуя ее в шею. – Только моя. Никто не знает тебя так, как я. Никто не прикасается к тебе так, как я. Она лишь моргнула, ее глаза были затуманены, но он видел в них то подтверждение, которое ему было нужно. Он сам позаботился о завтраке – несколько ложек жидкой каши, которую она бесспорно глотала. Он кормил ее, его пальцы постоянно касались ее губ, ее подбородка. – Вкусная каша, да? Все для моей девочки, – он улыбался, проводя большим пальцем по ее щеке. – Ты ведь любишь, когда я о тебе забочусь? Любишь мои прикосновения? Ее глаза были полузакрыты, и он истолковал это как согласие. Он снова наклонился и поцеловал ее, его губы задержались на ее, впитывая немой ответ. После завтрака он помог ей одеться. Выбрал легкое, полупрозрачное платье, которое едва скрывало изгибы ее тела. Он любил наблюдать за ней, когда она бродила по дому, словно тень, ее шаги были неслышны. Каждый шаг Кён Сун был под его надзором. Он следовал за ней из комнаты в комнату, иногда касаясь ее спины, иногда обнимая ее сзади, утыкаясь лицом в ее волосы. – Ты моя куколка, – шептал он ей на ухо, когда она стояла у окна, глядя в никуда. – Моя живая куколка, которая всегда будет рядом. Он проводил рукой по ее бедру, поднимаясь по линии позвоночника, потом обхватывал ее грудь. – Тебе нравится, да? Когда я держу тебя так? – он притягивал ее ближе, чувствуя ее безвольное, податливое тело. – Я знаю, что нравится. Ты ведь создана для этого – для меня, для моих рук.

Держаться за сердце, которое тебе уже не принадлежит… это не любовь. Это одержимость.

©Кан Ю Чжон

Ближе к вечеру небо заволокло тучами, начался холодный осенний дождь, барабаня по стеклу. Мрак сгущался не только снаружи, но и в сознании Нам Гю. Он чувствовал, как его собственные нервы натягиваются до предела. Он жаждал полного, беспрекословного владения ею, не только ее телом, но и ее душой, ее разумом. Он хотел, чтобы она осознанно признала, что принадлежит ему. Кён Сун сидела в кресле у окна, завернутая в тонкий шелк, ее взгляд был устремлен в пустоту. Он подошел к ней, сел на корточки, прижимаясь к ее коленям. Его рука привычно скользнула по ее бедру, поднимаясь выше. – Кён Сун, – его голос был тихим, но напряженным. – Ты ведь любишь меня? Скажи мне. Скажи, что ты только моя. Скажи, что ты ничего не помнишь, кроме меня. Он наклонился, чтобы ее взгляд был направлен прямо в его глаза. Он затаил дыхание, ожидая привычного, бессмысленного моргания, или тихого вздоха, или звука, который он мог бы принять за согласие. Но Кён Сун медленно моргнула. Ее взгляд, обычно затуманенный и пустой, на мгновение стал пронзительно ясным. В ее глазах появилось что-то, похожее на осознание. И она заговорила. Ее голос был слабым, почти неслышным, но отчетливым. – Мама... – прошептала она. – Мама... она звала меня... – Ее губы дрогнули, и по ее щеке медленно скатилась одинокая, кристально чистая слеза. Это слово пронзило Нам Гю насквозь. Мама. Оно было из того мира, из ее прошлой жизни, которую он так усердно стирал день за днем, год за годом. Это было из мира, где она не была полностью его. И эта слеза... Она была слезой свободы, памяти, отчаяния, но не по нему. Она осмелилась вспомнить кого-то другого. Это было высшее предательство. Его рука, что мгновение назад ласкала ее, сжалась в кулак. Ярость вспыхнула в нем, обжигая. – Что ты сказала?! – его голос дрожал, переходя в рык. – Какая мать? У тебя никого нет! Никого, кроме меня! Я твой мир! Я твой хозяин! Я... Он вдруг увидел в ее глазах что-то – не мольбу, не страх, а лишь тихое, бесконечное равнодушие, которое смешалось с той внезапной вспышкой памяти. Словно она смотрела сквозь него, сквозь их мир, в какую-то далекую, давно потерянную бездну. И это равнодушие, этот намек на ее собственное существование, которое не зависело от него, разрушил его окончательно. Она выбесила его. Его собственное творение, его идеальная кукла, осмелилась вспомнить другое. – Нет, – прошипел он, в его глазах пылало безумие. – Ты не будешь никого вспоминать. Ты будешь только моей. Навсегда. Он вскочил, на ватных ногах добежал до кухни. Выхватил с кухонного стола нож – тот самый, которым он измельчал ее таблетки. Вернулся. Кён Сун даже не успела понять. Он схватил ее за плечи, резко дернул на себя, и лезвие вошло ей в грудь, прямо в сердце. Раз. Еще раз. Его руки двигались быстро, неистово, подгоняемые безумной яростью. Она не вскрикнула. Только короткий, хриплый выдох вырвался из ее горла, и ее тело обмякло в его руках, голова безвольно упала на плечо. Ее кровь хлынула на тонкий шелк, окрашивая его в темный, густой цвет. Нам Гю отшатнулся, уронив нож. Он смотрел на нее, на ее широко открытые, пустые глаза, в которых застыло то последнее, отчужденное равнодушие. Слезы хлынули из его собственных глаз, смешиваясь с пеной безумия на губах. – Теперь... теперь ты точно моя, Кён Сун, – шептал он, обнимая ее безжизненное тело. – Никто не заберет тебя. Никто. Он медленно опустился на пол рядом с ней, прижимаясь к ее холодеющему телу. Ее кровь пачкала его рубашку, но он не замечал. Он достал из кармана флакон с сильнодействующими снотворными – теми, что он приберегал для себя, для крайнего случая. Высыпал все таблетки в ладонь. Они были его спасением, его путем к ней. – Мы всегда будем вместе, моя Кён Сун, – прошептал он, и искаженная улыбка тронула его окровавленные губы. Он проглотил их все разом, запив остатками сиропа. В голове зашумело, тело стало ватным. Сквозь туман, который накрывал его разум, он нашарил нож. Лезвие было холодным и липким от ее крови. Он поднял его, рассматривая в полумраке. Этот нож был нашим. – Вместе, – повторил он, поднимая рукав своей рубашки. Легкое головокружение, затем приятная теплота разлилась по телу. Он сделал глубокий, длинный разрез на запястье, затем еще один, и еще, до боли, до ощущения полной пустоты. Он уронил нож, прижимаясь к ее безжизненным ногам. Кровь струилась по его руке, смешиваясь с ее. Когда солнце село и дом погрузился в полный мрак, в маленьком доме царила полная тишина. Две души, искалеченные и исказившие понятие любви до неузнаваемости, наконец обрели вечный покой в своей последней, смертельной близости. Навсегда вместе. Навсегда его.