То, что болит больше всего (осмелюсь ли я это сделать?)

      Джонатан с трудом сглатывает подкопившуюся от напряжения слюну, несколько секунд смотрит на дверь больницы позади себя, а затем снова переводит взгляд на бессознательного Уилла. Его младший брат, слегка приоткрыв рот, преспокойно спит. Джонатан знает, что Уилл спит сейчас так крепко, возможно, только благодаря снотворному, которое врачи предоставили ему выпить для борьбы с усилившейся бессонницей.       Джонатан ругает себя: ему не следует быть здесь так поздно ночью, не следует стоять над больничной койкой брата, как вкопаный. Он шепчет упрёки про себя вслух и засовывает дрожащие руки в карманы старой потрёпаной куртки.       — Ну же, иди домой, — шепчет себе Джонатан в тускло освещённую стерильную комнату, надеясь и молясь, что всё это наваждение мигом у него пройдёт, как в прошлые разы.       Он делает глубокий вдох — такой же дрожащий, как всё его тело. Закрыв глаза, представляет себе, как младший брат плачет, как он просыпается от неприятных толчков и запоздало начинает понимать, что происходит. Джонатан представляет себе самый худший сценарий от начала до конца, но, даже видя перед собой в воображении искажённое лицо матери, он всё равно подходит ближе к кровати Уилла.       Оказавшись у неё на расстоянии вытянутой руки и еле открыв глаза, снова сопротивляется. Джонатану приходится напоминать себе продолжать дышать, потому что подобный вид Уилла всегда захватывает у него дух. Уилл всегда был бледным и худым, но неделя, проведённая в не самой лучшей обстановке, явно сказилась на его состоянии.       Кожа у него слегка посерела, а щеки всё ещё впалые. Джонатан видит: полумрак комнаты, стерильные белые простыни, даже больничная рубашка — всё это делает из Уилла почти что мёртвого трупа. Он чуть ли не заходится вздохами, когда понимает, что, глянув на младшего брата, даже подобные вещи не мешают его члену подёргиваться от возбуждения — потому что в воздухе предчувствуется тот самый единственный шанс, который у него здесь имеется.       Ему стыдно: он отворачивается от Уилла, качает головой, тяжело и часто дышит и, сжав руки в кулаки, впивается ногтями в ладони. Джонатану очень тошно, и ему нисколько не становится легче, когда в воспоминаниях он слышит голос отца, кричащего на младшего брата и называющего его абсолютным злом и нечестивым существом. Джонатану хочется содрать с себя кожу; так дрожит, что думает, не умирает ли.       Как Уилл может быть нечестивым существом, когда действительно настоящей ошибкой является Джонатан? Его неестественность всегда преследовала его с юных лет. Только вот дело было не в его творческом потенциале — Уилл-то тоже был творческим ребёнком. Эта его неестественность не имела никакого отношения ни к его плачу из-за собственоручного убийства животных, ни даже к его влечению к обоим полам — как к женщинам, так и к мужчинам.       Неестественность имела отношение только к одному факту — он возжелал собственного брата. Такого маленького, хрупкого и всегда находившегося под его опекой. Джонатан хотел бы знать, в какой именно момент влечение переросло в сексуальное желание. Самые ранние воспоминания об этих мыслях, кажется, кроются в размытых эротических снах. Джонатан после подобных сновидений каждый раз просыпался чуть ли не задыхаясь, обнимал себя и, лёжа в кровати, дрожал весь остаток ночи неудовлетворённый — последнего он жутко стыдился.       Но это ничто по сравнению с тем, что он собирается сделать прямо сейчас. Джонатан замирает на месте и затаивает дыхание. Несмотря на то, что он очень долго сопротивлялся и ещё давно пытался отговорить себя от совершения этой страшной вещи, про себя он знал, что решение уже принято.       Когда Джонатан наконец откидывает одеяло с тела Уилла, ему на секунду кажется, что он вот-вот потеряет сознание, но затем он делает глубокий вдох, успокаивается и продолжает закатывать одеяло дальше, пока оно не ложится на изножье кровати.       Он снимает обувь и забирается на кровать к Уиллу. Поначалу ему немного неловко, потому что койка неудобная для подобных поз, да и тем более предназначена она явно не для двух людей, поэтому переставлять колени он старается как можно осторожнее.       Джонатан решает запрокинуть ноги брата на свои бёдра и задирает его больничную рубашку всё выше и выше, пока она не оказывается у подмышек Уилла. Его розовые соски напрягаются от внезапного холода. Джонатан почти стонет: ему кажется, что он может кончить только от одного вида этого зрелища — знает, что может.       Также он знает, что может прекратить творящееся тут мракобесие прямо здесь и сейчас, и Уилл никогда не узнает, что брат попытался с ним сделать, ведь не останется никаких улик, кроме тех, которые Джонатан отскребёт от своих штанов, — но он просто закрывает глаза, делает несколько успокаивающих вдохов и позволяет своим рукам нежно скользить по гладким бокам Уилла.       Успокоившись, он снова возвращается глазами к Уиллу, искушённым взглядом изучает его кожу и останавливается им на всех его родинках, синяках и царапинках, разбросанных по его маленькому телу. Хоть Джонатан и видел их уже миллион раз, сейчас он лицезреет их такими в свой первый и последний момент.       То же самое касается и нижнего белья Уилла. Джонатан вспоминает: на нём те же трусы, что когда-то носил и он сам; пусть они и старые, но зато удобные и плотно облегающие. Джонатан чувствует себя очень развратным, когда понимает — он же смотрит прямо на чувствительное и нежное место брата, скрытое под бельём.       Он не может сдержать зачарованного вздоха, когда невесомо касается пальцами живота Уилла, затем водит ими по его груди и на пробу нежно прижимает большой палец к одному из его сосков. Уилл всё ещё крепко спит, и какое бы лекарство ему ни дали, оно точно надёжно его усыпило.       Джонатан жалеет, что у него нет с собой камеры. Про себя думая над идеальным ракурсом, он просовывает руки под колени Уилла и подтягивает его ноги к себе. Даже в одних трусах он идеален.       Джонатан больше не может сдерживаться и позволяет ногам Уилла свободно свисать с койки; сам он расстёгивает свою ширинку и спускает штаны так, чтобы было удобно вытащить свой вставший и ноющий член. Подтянув тело брата под себя, тупыми ногтями он с желанием впивается в нежную плоть бёдер Уилла.       В ту же секунду, как Джонатан качнул бёдрами в тело брата, он запрокинул голову, открыл рот и начал задыхаться от эйфории. Уилл такой маленький по сравнению с ним, и его сводит с ума привлекательная мысль о том, как легко ему было бы стянуть с брата трусы и засунуть в него свой член. Руки он располагает по бокам от головы Уилла и в удовольствии трётся своим сочащимся членом о его задницу.       Опустив взгляд ниже, он замечает, как его собственный преякулят уже пропитал некоторые части белья Уилла, сделав его почти что прозрачным – у него текут слюнки при виде маленькой розовой дырочки Уилла, которую он видит сквозь ткань – и в то же время чувствует себя совершенно отвратительно. Джонатан закидывает ноги брата себе на плечи и освобождает руки, чтобы наклониться к его маленькому телу ещё ближе.       С каждым отчаянным толчком он слышит всё больше тихих вздохов, вырывающихся из слегка приоткрытого рта Уилла. Джонатан гадает, не проснётся ли он?.. Уиллу, должно быть, дали очень сильное успокоительное, ведь кошмары мучали его несколько дней подряд и не давали ему нормально спать. Джонатан же мечтает о невозможном — он представляет, как Уилл хватает его за плечи, хнычет от ярких ощущений и зовёт его по имени.       Наклонившись ещё ниже, Джонатан практически складывает Уилла пополам и руками проникает в копну его гладких каштановых волос. Он хочет только двух вещей: обезопасить брата и сделать его своим. Ощущая нежность, прижимает свои сухие губы к более обветренным губам Уилла — и чувствует себя на седьмом небе от счастья, но этого мало.       Джонатан наклоняет голову и губами с языком открывает рот брата — его переполняют возбуждение и вожделение от осознания того, как же легко ему удаётся проникнуть внутрь его рта. Он негромко стонет, прикрывает глаза и резче двигает бёдрами; думает, будто это лучшее, что он когда-либо делал в своей жизни. В фантазиях представляет, что они с Уиллом делают это сейчас не в больнице, а дома, в спальне Джонатана.       Маленькие ручки Уилла мысленно сплетаются с его собственными, они обнимают его и умоляют о большем; сам Уилл тяжело и часто дышит в губы старшего брата и очень сладко хнычет. Он чувствует себя в безопасности, чувствует себя любимым и тёплым в его объятиях... в его постели. А Джонатану больше не нужно притворяться «нормальным», потому что в этом тихом уголке его сознания Уилл принимает его всего.       Джонатан отрывается от его губ и позволяет себе и Уиллу дышать, так как он опасается того, что может навредить его здоровью, если будет слишком долго закрывать тому рот. Губы Уилла, скользкие от слюны и слегка красные от покусывающих их зубов Джонатана, выглядят ужасно красивыми.       Откинув голову назад, он руками позади себя сводит ноги Уилла вместе, желая попробовать ту позу со сжатыми на бёдрах ногами, которую он видел в одном из порнофильмов — однажды тайком посмотрел дома. Сочащаяся до этого смазка уже высохла, и Джонатан морщится от неприятных ощущений; останавливается, чтобы плюнуть на ладонь и размазать слюну по внутренней стороне бёдер брата.       Он снова сжимает его плоть; следующее скольжение ощущается совсем как рай — особенно потому, что в этой позе он явственно чувствует, как его член скользит по всему телу Уилла. Головка слегка цепляется за яйца и маленький член брата, и Джонатан гадает, не встанет ли у самого Уилла, если продолжать в том же духе. Рассматривает выбор: подрочить ему или заглотать его член и сосать его до тех пор, пока брат не кончит.       Именно эта мысль заставляет Джонатана вздрогнуть и напрячься; его член изливает семя на мягкий живот Уилла и верхнюю часть его трусов. Ужас содеянного мгновенно отрезвляет затуманенное до этого сознание, но, несмотря на шок, он всё ещё слегка покачивает бёдрами и трётся о живот брата. Со всей возможной скоростью Джонатан быстро натягивает джинсы обратно на себя и даже не трудится привести себя в порядок.       Он спотыкается, неуклюже сползает с койки и чуть ли не падает лицом вниз на холодный кафель. Ноги сильно подкашиваются; Джонатан бросается к сумке с необходимыми вещами, которую Джойс оставила младшему сыну накануне — сумка полна карандашей, книг и сменного белья. Джонатан не может сдержать своего плача, поэтому он тихо шмыгает носом, пока аккуратно вытирает лужу спермы и слюны, которая осталась на его и вправду ни в чём неповинном младшем брате. Надев на него новое нижнее бельё, Джонатан снова натягивает на койке простыни и, дрожа, укрывает Уилла одеялом, затем пристально глядит на него какое-то мгновение и нежно целует его в висок.       Он толкает дверь из палаты и тихо закрывает её за собой. Мчится по коридорам со всех ног и со страхом осознаёт, что он только что сделал. Джонатан сдерживает свои внутренние истеричные крики, пока не садится в машину, и как только последнее происходит, тут же льются ручья слёз. Джонатан обнимает себя руками.       Как он мог так поступить? Он спрашивает себя об этом снова и снова, снова и снова, но самое страшное: он знает, как, знает, почему. Если бы он не сделал этого сейчас, он сделал бы это в другой раз — понимает он. Тяжесть давит; Джонатан тянется за ручку двери, распахивает её со всей силы и его тошнит на бетон парковки.       Требуется пара минут, чтобы рвота остановилась, и даже если из Джонатана вырывается только желчь, он позволит выйти всей этой гадости из себя. Закрывает дверь обратно, крепко прижимает ладони к лицу и громко рыдает в тишине машины. Его так трясёт, что он понимает: он не сможет вернуться домой, не попадя в аварию.       Джонатан сжимается в комочек, впивается ногтями в ткань куртки и глубоко сожалеет о содеянном; жалеет, что в Изнанку забрали не его. Пропавшим должен был быть именно он, но никак не Уилл. Джонатан не верит в Бога, но, сидя в машине и трясясь от собственных рыданий, он впервые молит о прощении, которого, как знает, не заслуживает.