Не Моя Вина

Ben Frost – “Theory of Machines” Где-то за пределами времени и веры, между раем и адом, в трещине бытия, распласталось пространство, от которого ангелы отворачиваются, а демоны завидуют. Межмирье. Здесь всё словно сгнило прежде, чем было создано. Кости, чьи владельцы забыты даже Богом, прорастают из земли, из потолка, из самих стен, будто плоть бытия здесь умерла и встала заново — в искривлённой форме. Грибковая плесень ползёт по сухим черепам, будто ищет, где бы пустить споры, а в воздухе висит вязкий запах гниющей правды и застоявшейся крови. Там, среди извивающихся останков и хрустящих под ногами позвонков, стоит он. Когда-то — высокий, красивый, с мягкими кудрями и улыбкой, в которой пряталась весна. Теперь же — полураспадшийся призрак того, кем он был. Его волосы спутаны, слиплись, как траурные ленты, местами выпали, обнажая череп с почерневшими пятнами. Скулы всё ещё угадываются под истончённой, прозрачной кожей, но теперь по ним ползут трещины, из которых сочится гной и багровая слизь. Глаза — те самые тёплые, с карим янтарём, — мутные, налитые молочной плёнкой. Из уголков век сочится чёрная влага, как будто и слёзы здесь мертвы. Когда он открывает рот, не слова льются, а хрип — рваный, полный рвущегося воздуха и крови. Горло его разлагается изнутри, каждый вдох словно выдирает кусок тленной плоти. Из пересохшей глотки, засыпанной слизью и гнилью, вырывается: — Джен… джен… ПОМОГИ! Голос его — как вспоротый гроб. Не голос — а хриплое, задыхающееся варево из боли, страха и безысходности. Из груди, под тонкой, стянутой кожей, видны движения — как будто что-то живёт внутри, извивается, давит. Вены вздулись, тёмные, как корни мёртвого дерева, и шевелятся. На ногтях — обрывки плоти, он, кажется, пытался выцарапать путь отсюда. Но стены — живые. Они дышат, содрогаются, и из каждой щели сочится влага — то ли кровь, то ли вода с мертвецами. Пол под ним — не земля, а липкий слой из сотен лиц, мольбы которых уже не услышит никто. Он тянет руку — та ещё крепкая, сильная, но пальцы уже почернели, фаланги трескаются, и отваливаются кусками. А в его глазах — всё ещё он. Осколок прошлого. Идущий сквозь гниение, сквозь проклятие, только чтобы достучаться до неё. — Ни свет… ни тьма… никто не берёт… Я остался в трещине… между… Но прежде чем закончить — он захлёбывается. Из рта хлынул гной, густой, почти живой, шипящий. Он падает на колени, сотрясаемый кашлем, и даже в этом — не теряет силу. Потому что не мольба — зов. Не жалоба. Предупреждение. Девушка вырвалась из сна, как из удушающего водоворота — с воплем, хриплым и диким, будто кричала не гортанью, а разрывающимся сердцем. Комната встретила её тьмой, но даже она не могла укрыть испарину, залившую лицо и шею — кожа будто не дышала, а плакала. Футболка прилипла к телу, словно в ней спала мёртвая вода. Она села, не сразу понимая, где находится, тяжело дыша, как после бега сквозь могилы. Внутри всё еще звучал голос — его голос. Хриплый, с болью, с гноем вместо воздуха. Он звал её снова, как каждую ночь — уже месяц, без паузы, без снисхождения. Её пальцы дрожали, когда темноволосая прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено бьётся сердце. Будто пыталось вырваться, пока ещё живое. Комната была пуста — но Дженнифер не сразу поверила. Она замерла. Прислушалась. Тишина. Не та уютная, домашняя, где слышно старый бойлер или дождь за окном. Нет. Это была давящая тишины, как в зале перед экзекуцией. Как будто мир затаил дыхание, прислушиваясь к тому, не пришёл ли он вместе со сном. Воздух был тяжёл, пропитан ночным потом и страхом, густым, как прокисшее молоко. Прошло, может, двадцать минут, может, тридцать — она сидела, не шевелясь, сжимая простыню, как будто та могла защитить от того, что зовёт её каждую ночь из гнили и крови. И только потом — когда тень в углу доказала, что она всего лишь тень, — в полумраке комнаты вспыхнул свет будильника. Электронный писк, монотонный и чужой, пробил вязкость тишины. Она выключила его не сразу, словно опасалась, что этот звук — тоже часть сна. А потом, одним движением, нажала на кнопку. Щёлк. И всё снова затихло. Она почти не помнила, как добралась до ванной — только холодные плитки под босыми ступнями напомнили, что всё это не продолжение сна. Открыла воду — ледяную. Контрастный душ стал её единственным ритуалом, который мог вернуть в реальность хоть на полшага. Сначала — холод, обжигающий кожу. Грудь сжалась, дыхание сбилось. Затем — горячий, до предела, чтобы отпустить. Потом снова холод. Так, по кругу — пока мысли не начали собираться, как рассыпавшиеся монеты. Когда вышла — волосы оставила влажными, даже не вытирая до конца. На кухне было прохладно, окно приоткрыто с вечера. Склонившись над тостером, она на автомате сунула в него два кусочка хлеба и нажала рычажок. Затем — кофеварка. Старенькая, с вмятиной сбоку, но преданная. Гул нагрева воды был почти терапией. В этот момент телефон завибрировал на подоконнике. — Рут. Она колебалась, но всё же ответила. — Ты не спишь? — донёсся знакомый голос. Чуть хрипловатый с утра, но тёплый. — Ага, — Дженнифер притянула провод наушников, облокачиваясь на стол. — Не то чтобы удавалось. Пауза. Звук зевка на другом конце. — Опять он? Дженни провела рукой по лицу, как будто могла стереть воспоминание. — Тот же сон. Всё тот же. Месяц. Каждую ночь. Он… гниёт, Рут. Прямо у меня на глазах. Я… или схожу с ума, или… просто не могу его отпустить. — голос звучал устало, без сил. Тосты выскочили с сухим щелчком, она выудила их, не глядя, чуть обжигаясь. — А может, ты не должна отпускать, пока не поймёшь, что это? — мягко сказала подруга. — В этом есть что-то… знаешь… мистическое. Как будто он не просто снится. Как будто ты связана с ним. Это не совпадение. Дженни усмехнулась, сдержанно, горько. — Мистика? Ты хочешь, чтобы я пошла на сеанс к медиуму? Или сожгла шалфей в ванной? — Ну, нет… — Рыжеволосая засмеялась, но быстро перешла на серьёз. — Просто… может, стоит хотя бы допустить, что это не просто нейроны шалят? Что если… он правда где-то? И тебе стоит его услышать? Девушка наливала кофе, наблюдая, как тёмная жидкость медленно наполняет кружку. Она молчала, только добавила ложку сахара, глядя, как тот тонет без следа. — Я юрист, Рут. Я верю в доказательства. Не в сны. — А если сны — это тоже доказательства? Просто другого порядка? Тишина зависла между ними. За окном лаяла собака, кто-то хлопнул дверью машины. Джен посмотрела в окно — город жил своей обычной жизнью. И только внутри неё было что-то гнилое, недосказанное. — …Не знаю, — наконец выдохнула она. — Может, ты и права. Но всё это… слишком. Я боюсь, что однажды проснусь — и он будет не только во сне. На том конце провода — снова пауза. Потом Рут сказала тихо: — Может, он уже рядом. Просто ты пока не знаешь, зачем. На том конце повисло молчание. Дженнифер выдохнула, сделала глоток кофе — обожглась. Как и всегда, не дождалась, пока остынет. Она села, поджав под себя ноги, обняв кружку ладонями, как будто в ней ещё можно было найти тепло, а не только кофеин. — Слушай, — осторожно начала по ту сторону трубки, — я не хотела сразу это говорить, чтобы не звучать, как заботливая бабушка, но… у нас же с понедельника новый цикл лекций, ты знаешь? — Угу… Что-то там про… философию? Психологию? — Дженнифер нахмурилась, пытаясь вспомнить. — «Философия права и природа вины». Говорят, будет преподавать какой-то… эээ… Малек Синнер. Не просто лектор, а, типа, ещё и практикующий психиатр. С жутко интересной репутацией, кстати. Пауза. Потом Рут добавила: — И я подумала… если ты не хочешь к обычному врачу — может, просто… поговорить с ним, когда начнутся занятия? Дженнифер вскинула брови, глядя в своё отражение в тёмной глади кофе. — Ты предлагаешь мне сходить к университетскому лектору и сказать: «Здравствуйте, доктор, мне каждую ночь снится мой мёртвый брат в стадии продвинутого гниения. Это нормально?» — её голос звучал саркастично, но в нём уже не было той уверенности, что раньше. — Я предлагаю тебе просто взять его контакт, — спокойно ответила подруга. — Он консультирует в университете вне занятий. У меня даже есть визитка. Поговаривают, что он… очень неординарный. Не из тех, кто скажет «принимайте таблетки и больше спите». — Прекрасно. Сумасшествие в три акта, и аплодисменты в конце, — пробормотала Дженни, но всё же добавила: — Скинь номер. Просто… на всякий случай. — Уже отправляю. Телефон мигнул — пришло сообщение. Имя: доктор Малек Синнер. Ни фото, только адрес почты, и краткая подпись: Частный консультант / университетский лектор. Дженнифер ещё долго смотрела на экран, пальцем очерчивая границы сообщения. Будто даже это прикосновение к чужому имени — уже было решением, и оно двигалось к ней, как сон: медленно, неизбежно, и неотвратимо. *** Утро в университете начиналось, как мелодия, набирающая обороты: ещё до девяти по внутренним дворикам уже стелился аромат свежемолотого эспрессо, а по мокрым плитам Блумсбери шаркали сотни пар обуви — от вычищенных дерби до заляпанных кед. В углу под аркадой студенты «жаворонки» раскладывали ноутбуки, ловя редкие островки WiFi; библиотечные фонари тускло мерцали сквозь морось, обещая тепло и тишину тем, кто успеет занять места у батарей. День выдавался классически лондонским: не дождь и не туман, а влажная взвесь, которую город будто взбивал венчиком весь август. Серый свет сливался со стенами викторианских корпусов, а мокрые клёны во дворе сбрасывали первые рыжие листья прямо на дорожки, где сквозь поток студентов уже проталкивались запоздалые велосипедисты.. В этом щербатом утреннем ритме по Кингзвей к университету катился старенький Форд Фиеста — пятидверка, выкрашенная в выцветший тёмносиний, с единственной сколотой фарой и стикером «Mind the Gap» на бампере. За рулём сидела Дженнифер: графитовый кашемировый свитер под светлосерым тренчем, плотные тёмные джинсы, чёрные челси и кожаная сумкапочтальонка, набитая тетрадями, конспектами и копией «Уголовная практика по Блэкстону». Движение тянулось; влажный асфальт отражал ленты стопсигналов, как расплавленное стекло. Дженни слушала мурлыкающий двигатель и держала ритм — 25 миль в час, не больше, чтобы не сорваться в штрафную зону. Мысли лениво кружили вокруг утренней лекции о прецедентном праве, пока рядом, будто выскочив из зеркала, просвистел чёрный Ягуар F-Type. Шелест шин по воде — и резкий, нахальный манёвр: нос нырнул в тот же ряд, буквально в футе от её капота. — Чёртов сноб…— выдохнула она, сжав руль так, что побелели костяшки. Автомобиль дёрнулся; кофе в дорожной кружке плеснул в салон. Лэтлифф резко нажала тормоз, чувствуя, как ноют колени после неожиданной встряски. В лобовое мигнули безупречнотонкие диодные огни — и будто насмешливо исчезли в утреннем трафике. Музыка в динамиках, тихий индирок, оборвалась на полуслове: смартфон соскочил с держателя, и кабель бессильно дёрнулся за ним. Раздражение, как кислота, растеклось по грудной клетке; капли пота выступили на висках — от злости, а не от жары. Город вокруг всё ещё дышал той же влажной позднелетней свежестью, но для неё утро вдруг потемнело, как старое серебро. Она поставила «аварийку» на секунду, собрала дыхание: нужно успокоиться, пока очередной кошмар не всплывает в памяти. Впереди — пара «зебр», шлагбаум, стоянка для сотрудников, и, как всегда, борьба за последнее место у заднего входа в корпус факультета. Машина снова тронулась: двигатель фыркнул, дворники лениво смахнули морось. Настроение уже трещало по швам, но в университете, где коридоры пахнут старой бумагой и мокрым твидом преподавателей, Дженни должна будет воткнуть очередную булавку самоконтроля в свой безупречный воротник и вступить в день, где логика важнее чувств. *** Сквозь размытые окна силуэт учебного двора казался чем-то отстранённым — как будто Лондон, только что царапавший городскими когтями по стеклу, остался по ту сторону. Дженни припарковалась у дальнего входа, где машины преподавателей громоздились по ранжиру: от вылизанных Ауди до угрюмых Вольво цвета старой крови. Её измученный Форд выглядел рядом как потерянный школьник среди политиков. Она вытащила ключ из зажигания, закинула сумку на плечо, поправила воротник тренча и шагнула в сырой воздух, где пахло мокрой листвой, металлом и чем-то еле уловимо знакомым — то ли канцтоварами, то ли тонкой тревогой. Коридоры юридического факультета были уже частично заполнены: кто-то торопливо листал сводки прецедентов у шкафчиков, кто-то пил кофе, обсуждая утреннюю подачу исков в студенческой газете. Дженни пересекала холл, когда её шаг замедлился — и не из-за толпы. У кабинета с табличкой Д. Аластер Харгроув стоял сам обладатель имени — профессор конституционного права, мужчина с лицом, вытесанным из гранита и манерами старой британской школы. В его взгляде читалась усталость от студентов, как от плохого сервиса: он не терпел распущенности, не верил в эмоции и считал, что всё, что не вписывается в букву закона, должно быть вычищено из системы. — Мисс Лэтлифф, — произнёс он, как будто выговаривал приговор, — вы, кажется, вновь проигнорировали крайний срок подачи разбора дел по делу «Регина против Стоуна и Добинсона». Её сердце чуть споткнулось, но голос остался холодным: — Я направила всё на почту, как и говорилось в методичке. Харгроув прищурился. — Электронная подача — не замена личному контролю. Ваша работа не была прикреплена к системе. Это ваше упущение, а не дефект платформы. Если вы, конечно, не решили, что трагедия в семье даёт вам иммунитет от дисциплины? Удар был точный. Грязный. Хлёсткий. Дженни молчала секунду дольше, чем позволяла гордость. Её пальцы невольно сжались на ремешке сумки, костяшки побелели. — Вы сейчас поставили под сомнение мою порядочность, доктор Харгроув? — её голос был тихим, но в нём дрожал металл. — Я ставлю под сомнение только уровень вашей сосредоточенности. Или, если быть откровенным, её полное отсутствие. Несколько студентов, проходящих мимо, притормозили. В воздухе повисла звенящая, как перед грозой, тишина. И прежде чем она успела сорваться — сказать всё, что давно копилось, вплоть до слов, за которые исключают, — чья-то рука мягко, но решительно коснулась её локтя. — О, вот ты где, Джен. Я тебя уже полчаса ищу, — Рут появилась как призрак в момент надлома. Шарф, мокрый от дождя, тёмно-бордовым пятном обвивался вокруг её шеи, глаза горели живым, спасительным участием. — Профессор Харгроув, — сладко улыбнулась она, в голосе ускользала ирония, — боюсь, вы снова требуете невозможного. Система юридического контроля нова даёт сбой. Даже декан это признал. Не дожидаясь возражений, она чуть потянула Дженни за собой, уводя прочь по коридору. — Ты серьёзно готова была вцепиться ему в горло, — шепнула подруга, когда они свернули за угол. — Даже я почувствовала, как заискрило. Держи. — Она протянула ей кофе из университетского кафе. Горячий. Корица, мускат, миндальное молоко. Зеленоглазая молча сделала глоток, и только тогда заметила, что дыхание вырывается из неё рывками, как у загнанного зверя. Гнев тлел где-то под кожей, но рядом с однокурсницей он казался не таким жгучим. — Это утро уже испорчено, — выдохнула она. — Тогда тем более пора его исправить. Пошли. Там, кстати, говорят, что наш новый преподаватель — чистый ледяной бог. Посмотрим, правда ли. Или очередной в твидовом пиджаке. Коридор растянулся перед ними, как холодный лондонский тоннель, где сводчатые потолки съедали звуки шагов, а стены впитывали каждый нервный вздох. Дженни шла чуть впереди, всё ещё хмурясь, кутаясь в ворот тренча, будто пытаясь спрятать остатки злости под слоем ткани. — Я всё-таки написала ему, — пробормотала она вполголоса. Рут повернула к ней голову, слегка приподняв брови. — Кому? — Тому психиатру, о котором ты говорила, ну… новенький. — Дженни кивнула. — Написала письмо с просьбой о встрече. Ну, формально. Вежливо. Насколько это вообще возможно, когда ты не веришь, что кто-то может разобраться с твоими… снами. — Ты написала это ему в письме? — Рут прыснула от смеха. — Почти. Упомянула, что страдаю от повторяющихся визуальных образов с участием умершего родственника и нарушенного цикла сна. — Чёрт. — Дева мотнула головой, смеясь. — Даже твои психические проблемы звучат юридически. Они уже подходили к повороту у лекционной аудитории, когда это произошло. Удар. Резкий, острый, как электрический шок. Дженни отлетела на шаг назад — её плечо впечаталось в чью-то грудную клетку с такой силой, что дыхание на миг застряло в лёгких. — Вы что, ослепли?! — она вспыхнула мгновенно, как спичка. — Может, хоть иногда смотреть, куда идёте, а не сверлить пол своими итальянскими ботинками?! Или вы настолько ослепительно важны, что законы физики перестают на вас работать?! Она подняла взгляд. И застыла. Мужчина перед ней был не просто высокий — он был выстроен, как идеально скроенный костюм, в котором он стоял: глубокий серый оттенок, подчёркнутый острыми лацканами, ткань ложилась по фигуре так, будто это не одежда, а вторая кожа. Ворот рубашки — идеален, галстук в крупную диагональную полоску — затянут с почти опасной точностью. Образ из ночных фантазий, случайно попавший в свет учебных коридоров. Чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад, ни единого лишнего движения. Его глаза — тёмные, бесконечно спокойные, как омут без дна. А в уголках губ играла едва уловимая полуулыбка, небрежная, почти снисходительная. Он посмотрел на неё, словно оценивал не человека, а осколок чего-то интересного, того, что стоит изучить под стеклом. — Простите, — произнёс он с тихой уверенностью, — надеюсь, я не разрушил вашу орбиту. Он слегка наклонился, отступая в сторону, и указал им пройти. — Прошу, дамы. Дженни стояла с раскрытым ртом, как будто хотела добавить что-то язвительное, но язык подвёл. Рут потянула её за руку так резко, что Дженни едва не споткнулась на ступеньке. — Чёрт побери, — шептала подруга, затаскивая её за угол, как сообщницу в грандиозном ограблении. — Если это был студент, то я официально подаю заявку на перепоступление. Самый сексуальный мужчина, которого я видела в этой серой могиле бюрократии. Дженнифер фыркнула, вырываясь из её хватки: — У тебя оргазм каждый раз, когда мужик гладко выговаривает слово «психосоматика». Поди, тебе ещё и профессор МакКарти кажется «потенциальным». — МакКарти? У того зубы, как у антикварного рояля! Нет, Джен. Это был другой калибр. Взгляд, манера… Он будто говорит: «я разложу тебя по частям, причём не только психологически». — Великолепно, — прошипела та, закатывая глаза. — Надеюсь, это не твой будущий любовник, а мой будущий судья. Тогда ты точно будешь в проигрыше. Рут усмехнулась, победно вскинув бровь, и они вошли в корпус. Через пару минут оказались в аудитории — одной из тех старинных, облицованных дубом, с массивными окнами и запахом книги, пыли и мелованной бумаги, впитавшимися в стены. Студенты уже расселись, кто-то сонно жевал карандаш, кто-то делал вид, что готовится, листая конспекты,, но в воздухе чувствовалась особая энергия — новый преподаватель, новый предмет, новый объект слухов. Мягкий гул стих, как только часы пробили ровно девять. Через несколько секунд — и дверь распахнулась. Он вошёл неторопливо, как будто это был не первый день в группе, а давно отрепетированный выход. Тот самый костюм, то же лицо, те же безупречно отточенные движения. Он скользнул взглядом по рядам, почти не задерживаясь, но его присутствие сразу выжгло в пространстве новую ось — все взгляды притянуло к нему, как к огню в ледяной комнате. — Доброе утро, — начал он ровным, низким голосом. — Я доктор Малек Синнер. Курсы «Философия права и природа вины», группы А и С, согласно расписанию. Вы здесь, значит, всё-таки решили пройти этот ад. У Дженни перехватило дыхание. Мир дёрнулся, как у старой пластинки, что неожиданно заела на обороте. Она почувствовала, как горло стягивает холод, а сердце резко ушло в пятки. Это был он. ТОТ САМЫЙ. Мужчина, в которого она только что врезалась, на кого сорвалась и кого обозвала… кем-то вроде надменного павлина в ботинках из итальянской кожи. И это был он же — человек, которому она вчера вечером отправила письмо с заголовком: «Запрос на приём. Повторяющиеся сновидения. Посттравматический синдром». Синнер коротко провёл взглядом по аудитории и — на долю секунды задержал его на ней. Там, где остальные бы скользнули дальше, он остановился. Взгляд — тёмный, проникающий, слегка насмешливый, но беззвучный. Его глаза не задали вопроса. Они уже знали ответ. Темноволосая медленно опустилась глубже в кресло, пытаясь сохранить хотя бы тень достоинства. — Джен… — прошептала Рут с блаженной ухмылкой. — …это был не студент. Это был… — Я в курсе, — процедила девушка сквозь зубы, — можешь не шептать. Он, блядь, всё слышит.