На их условиях

Руку Ли Минхо понемногу начинало отнимать от лежащего на ней Хани, но кот не решался пошевелиться. Он помнил тот взгляд, и точно знал — признания оказалось недостаточно. Не для этого упрямого, ранимого бельчонка. Хани медленно открыл глаза, и Мин тут же сделал вид, что вовсе и не просыпался. — Котёнок… — почти беззвучно прошептал щекастый парень, мягко проведя пальцами по его волосам. Минхо пошевелился, и в ту же секунду Джисон, будто одёрнутый самим собой, аккуратно поднялся с кровати. Он старался не выдать, как его нутро плавится, но выражение лица не скрывало напряжения. Он уже собрался встать, но тёплая рука Мина резко остановила его за запястье. — И куда ты опять собрался? — промурлыкал кот, не открывая глаз. — В душ. И по делам, — холодно бросил Джисон, выдергивая руку, но без усилия. — Сегодня воскресенье, Хани. Какие дела? — Обычные, Ли Минхо. Минхо приподнялся на локтях и пристально посмотрел на него: — А куда ты дел «котёнок»? Опять Ли Минхо? — он с мягкой настойчивостью опустил голову на плечо Хани, обвив его рукой за талию. — Мне твоё «Ли Минхо» уже осточертело, мелкий… Он говорил спокойно, но в голосе явно проскальзывала обида. Не резкая — усталая. Хан молчал, будто что-то прокручивал в голове. Затем тихо выдохнул, не оборачиваясь: — Я Джисон. Ты — Ли Минхо. Разве не так всегда было? — Я тебя услышал, — прорычал недовольно Мин, опуская руку. Джисон поднялся с кровати, но так и не повернулся: — Разве признание что-то меняет? — голос его был растерянным, почти беззащитным. Минхо встал с другого края кровати, туго затягивая халат на талии: — По твоей логике — видимо, нет, — бросил Минхо сдержанно, тем самым знакомым тоном: недовольного, отстранённого кота. — Если ничего не меняется… тогда, пожалуй, мне больше незачем сдерживаться. Могу спокойно идти развлекаться. Хан сжал кулаки, всё ещё стоя к нему спиной. — Развлекайся, — тихо, но жестко произнёс он. — Ты ведь в этом хорош, Мин. — Хани, Хани, Хани… — протянул Минхо, обходя кровать. — Я хорош только в нескольких вещах. И, знаешь, в них ты мне заметно проигрываешь. Он остановился прямо перед ним, бросив взгляд сверху вниз, почти с ленивой усмешкой. — В сексе, сарказме и танцах, — процедил Хан сквозь зубы и резко оттолкнул его, будто хотел стереть с лица эту чертову самоуверенность. — Тогда скажи, зачем ты всё ещё держишься за меня? — Сказал парень, который решил привязать меня к себе сексом в гримёрке, — не теряя самообладания, рыкнул Минхо. — Ты не прав. Во всём. Хан закатил глаза, но в следующую секунду в горле сжал комок — тяжёлый, горький. — А ты не забыл добавить в список свою любовь к играм с людьми? — В танцах, чувствах и умении просить прощения, Джисон, — отрезал Минхо. — В этом я тоже чертовски хорош. Особенно по сравнению с тобой. Хан медленно обернулся. Его глаза были уже не злыми, а остекленевшими — в них горело лишь одно: разочарование. — Конечно. Танцы, чувства, прощение... — прошипел он. — Всё у тебя — игра. Всё красиво звучит. Прямо как на сцене. Минхо нахмурился, сжал пальцы в кулак, но промолчал. — Тебе, наверное, даже приятно, да? — продолжал Хан, его голос дрожал, но он не сбавлял напор. — Смотреть, как я разваливаюсь рядом с тобой, как держусь, как мучаюсь, как надеюсь. Потому что ты знаешь — я не уйду. Пока сам не сломаюсь. — Хан, — устало начал Минхо, — это не… Не игра — перебил тот. — Ты называешь меня “котёнком”, обнимаешь, целуешь, держишь возле себя — и каждый раз, как только я делаю шаг навстречу, ты исчезаешь. Прячешься за сарказмом, уколами, показной независимостью. Минхо шагнул ближе, но Джисон резко отпрянул. — Не надо, — твёрдо сказал бельчонок. — даже не трогай меня. — Ты правда думаешь, что я играю? — прошептал Минхо. — А ты умеешь что-то другое? — выдохнул Хан. — У тебя всегда есть выход. А у меня — только ты. — ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ ТАКОЙ, БЛЯТЬ, УПЁРТЫЙ?! — сорвался Минхо. Голос резанул воздух, и он сжал кулаки, будто хотел удержать что-то внутри, что вырывалось наружу. — Я не запасной вариант, Ли… — начал было Хан, но не успел договорить. — Котёнок… — перебил Минхо, резко. Его голос хрипел. — Не Ли Минхо. Не Минхо. Котёнок. Твой. Он приближался всё ближе, и Хан, не в силах отвести взгляд, отступал, пока не упёрся спиной в холодную стену. — Я Джисон, а ты… — К ЧЕРТУ! — Минхо сорвался. Его кулак со всей силы ударил по стене рядом, и звук эхом пронёсся по комнате. Хан вздрогнул — не от страха перед Минхо, а от силы боли, прорывающейся наружу. Минхо тяжело осел на пол, колени подкосились. Он обхватил Джисона за ноги, как утопающий хватается за последнюю опору. — Хани… Ладно, Джисон… — выдохнул он, едва дыша. — Прости. Блядь, прости меня. Я... я правда слишком хреновый для тебя. Но это не у тебя есть только я. Это у меня… у меня, понимаешь? У меня есть только ты. Он поднял голову. Глаза полные отчаяния, боли и какой-то почти детской беспомощности. — Почему ты, блядь, этого не видишь?.. Почему всё время будто убегаешь, будто боишься поверить, что я могу быть настоящим? Хан стоял, онемев. Внутри у него всё сжалось — он не ожидал этого. Не умел с этим справляться. Он медленно присел на корточки рядом с Минхо, взгляд наконец выровнялся с его глазами. — А если я поверю… — тихо, почти шёпотом, — ты останешься? Минхо не ответил. Он просто кивнул. И в этом кивке было больше честности, чем в любом признании. Тишина повисла, вязкая, будто мир затаил дыхание. Только их сердца — стучали громко, сбивчиво, но в унисон. — Мне нужно… — голос Хана дрогнул, — мне нужно подумать… Он резко поднялся, словно боялся, что если задержится хоть на секунду — не уйдёт вовсе. Схватил свои вещи. Избегая взгляда Минхо, метнулся к двери. — Хан… — тихо позвал Мин. Но тот уже вылетел из номера, хлопнув дверью. Минхо остался сидеть на полу, опершись лбом о холодную стену. Грудь сжимало так сильно, что казалось — воздух в комнате исчез. Слезы полились рекой, он не мог восстановить дыхание не на секунду.