Когда стихает ветер

      Старый шатер вздрагивал при каждом порыве ветра, обнажая щели, сквозь которые пробивался холод ночи.       Снаружи доносились голоса солдат, собравшихся у костра, их возбужденные переговоры о сегодняшней стычке пробивались через шум ветра. Кто-то громко рассказывал, как: «Этот ублюдок чуть не откусил мне голову! Видел его пасть?», а другой перебивал: «Да ладно, я видел! Ты сам виноват, не надо было лезть на рожон!»       Петра сидела на жестком настиле, стиснув зубы, в то время как ее пальцы неуверенно расстегивали плащ. Ткань соскользнула с плеч, тяжелая от грязи и промокшая у ребер. Она швырнула ее в угол, затем принялась за ремни и рубашку.       Все произошло слишком быстро. Отряд отступал после неудачной стычки с группой из четырех титанов, когда трос ее маневренного снаряжения внезапно сорвался с характерным металлическим звуком.       Она все еще помнила ощущение падения, ветер, свистящий в ушах… Удар о каменистый выступ пришелся точно в бок, острый обломок порезал плоть, оставив после себя глубокую рваную рану. От шока она даже не почувствовала боли сразу, только тепло, разливающееся под рубашкой.       Теперь, когда одного из медиков больше не было в живых, а второй был слишком занят с тяжело раненными сослуживцами, она с сомнением смотрела открытую рану. Если не промоет и не зашьет сейчас, к утру начнется заражение.       Разведчица глубоко вдохнула и резко дернула прилипшую материю.       Прозрачная струйка воды из фляжки смешалась с алыми потоками, превратившись в полупрозрачную жижу, которая обильно стекала с талии к бедру, оставляя кровавые потеки на белоснежных брюках униформы.       — Ты там жива? — в проеме шатра показалась знакомая светлая макушка. Оруо, шагнул внутрь. Пальцы непроизвольно сжали край тента.       — Пока да, — процедила она.       Мужчина сделал шаг внутрь, намеренно громко шаркая сапогами, будто предупреждая о своем присутствии. Его взгляд упорно избегал ее спины, вместо этого сосредоточившись на окровавленном боку.       — Эрд сказал, что у Гелгара должен быть спирт.       Петра наконец повернула голову, заметив, как его уши покраснели. Солдат тут же скривился, демонстративно разглядывая ее рану:       — Выглядит дерьмово.       — Не надо шума, — Петра резко дернула плечом, тут же пожалев об этом движении.       — Да плевать, — Бозард махнул рукой, — Сегодня половина еле на ногах стоит.       Снаружи раздался взрыв смеха, кто-то затянул похабную песню, но звук быстро оборвался, видимо, старшие по званию пресекли неуместное веселье.       Несколько минут спустя подошли Гюнтер и Эрд.       — Держи, — сказал он, протягивая сослуживице фляжку.       Резкий запах спирта ударил в нос, заставив ее на мгновение сморщиться.       — Спасибо.       Она налила немного на сложенную в несколько раз чистую тряпку, затем, не дав себе времени передумать, прижала пропитанную ткань к ране.       — Черт… — прошипела она сквозь зубы.       — Давай помогу зашить, — предложил Джин, доставая из кармана небольшой походный набор с иглой и ниткой.       — Не нужно, Эрд, я справлюсь, — пробормотала Петра, стиснув зубы и взяла иглу.       Ее руки дрожали. Капля крови упала на бедро, образовав темное пятно на пыльной ткани униформы.       — Ты даже иглу нормально держать не можешь, — съязвил Оруо.       Петра проигнорировала их. Она сжала губы в тонкую линию и поднесла иглу к рваному краю. Первая попытка закончилась провалом, рука дернулась, и игла выпала из рук, едва задев кожу.       Тент шатра резко откинулся. На пороге показался капитан Леви. Его присутствие тут же заполнило пространство.       — Что у вас здесь?       Бозард первым решился ответить:       — Она отказывается от помощи, капитан.       — Я вижу.       Его взгляд скользнул по ране, из которой сочилась кровь.       — И вы решили, что лучшая идея — дать ей зашиваться в полуобморочном состоянии?       Эрд молчал. Гюнтер потупился. Оруо сжал кулаки, но не стал возражать.       Петра наконец подняла голову.       Он шагнул ближе, его тень накрыла ее целиком.       — Вы все, — произнес он глядя на подчиненных, — На выход.       Оруо открыл было рот, но Гюнтер схватил его за плечо и резко дернул к выходу. Тент шатра мягко упал за спинами уходящих, заглушив шум лагеря.       Они остались одни.       Петра не видела его лица, но представила, как его брови чуть сдвинулись к переносице, а глаза внимательно изучают ее. Она вдруг почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от холода, а от осознания, что он видит ее такой уязвимой...Почти обнаженной перед ним.       Взгляд серых глаз скользнул по ее спине, по бледным плечам, которые сейчас выглядели удивительно хрупкими для тела, способного одним ударом перерезать затылок титану.       — Ты собиралась истечь кровью из принципа?       Рал попыталась ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь глубже втянула голову в плечи, как провинившийся ребенок. Пальцы сжали край рубашки, все еще висевшей на одном плече.       — Ложись.       — Капитан…       — Я не буду повторять.       Она медленно опустилась на спину, сжимая кулаки. Аккерман взял иглу с ниткой и окунул их в спирт.       — Это будет больно.       Не дожидаясь ответа, он взял фляжку со спиртом и без предупреждения вылил содержимое прямо на рану. Петра впилась ногтями в настил, сдерживая крик. Она почувствовала, как его свободная рука неожиданно легла ей на плечо. Всего на секунду, ровно столько, чтобы помочь пережить болезненный момент.       Жидкость стекала по боку вымывая грязь, а его пальцы, длинные, с неожиданно аккуратными для солдата ногтями, раздвигали края раны, чтобы промыть ее тщательнее.       Капитан работал быстро и точно. Его руки были шершавыми от мозолей, но прикосновение оказалось неожиданно мягким. Внезапно игла вошла глубже, чем нужно и Петра не сдержала стон.       — К-капитан! – ее рука вцепилась в его запястье, останавливая движение.       Леви остановился. Он на секунду опустил взгляд на ее руку, сжимающую его.       — Прости, — коротко бросил он, не поднимая глаз.       Кровь сочилась из свежего прокола, алыми каплями стекая по его пальцам. Она заметила, как алая полоса растеклась по его ладони, затекла в складки между суставами, окрасила кончики пальцев.       Разведчица затаила дыхание.       Капитан был брезглив. Он мыл руки до и после каждого боя, стирал униформу, едва на нее попадала пыль, терпеть не мог, когда крошки оставались на столе после еды. Но сейчас его пальцы, испачканные в ее крови, даже не дрогнули.       Мужчина сделал последний шов и отодвинулся назад, осматривая проделанную работу. Шов получился ровным, аккуратным, несмотря на сложные условия.       — Приподнимись, — бросил он, взяв чистый бинт с мазью, — Закреплять буду плотно, — пробормотал он, будто объясняя себе, а не ей, — Чтобы не сползло.       Он начал накладывать повязку, туго обматывая бинт вокруг ее торса.       Рал упорно смотрела в сторону, то на потрепанный угол шатра, то на фонарь, отбрасывающий колеблющиеся тени, куда угодно, только бы не на него. Но в какой-то момент взгляд янтарных глаз все же сорвался, припав к его лицу.       Капитан был сосредоточен, брови слегка сведены, губы плотно сжаты. Ей вдруг стало интересно, о чем он думал в этот момент? О том, как лучше зафиксировать повязку? Или о том, сколько еще таких перевязок им предстоит?       В этом и была странность их существования.       Они были не просто солдатами, они были разведчиками.       Надеждой человечества.       Но под слоями кожи и униформы все еще бились сердца. И где-то в глубине, под грудой военных уставов и боевого опыта, теплилось что-то человеческое, что так стремилось вырваться наружу.       Петра знала, что капитан видел в ней прежде всего подчиненную, надежного бойца. Но иногда, в редкие моменты между экспедициями, она ловила себя на мысли: допускал ли он мысль о том, чтобы взглянуть на нее иначе, хоть раз? Мысль о том, чтобы увидеть не ту Петру, что без колебаний бросается в бой, а ту, что могла бы существовать в другом мире. Без униформы. Без клинков. Просто женщину, чьи руки созданы не только для того, чтобы держать оружие.       — Гюнтер слишком мягок, чтобы настоять на своем, — произнес он, протирая руки спиртом, — Оруо действует, не думая. Эрд хотя бы сообразил принести спирт, — Он бросил взгляд на ее пальцы, сжимающие грубое полотно, — А ты... — его голос неожиданно потерял привычную резкость, — видимо решила проверить, на что способно мое терпение.       Рал опустила голову.       — Простите, капитан.       Он встал, отряхнул руки и направился к выходу. У самого тента остановился, не оборачиваясь:       — Завтра с утра первым делом ко мне. Сейчас спи. Если увижу, что ты снова пытаешься что-то делать своими руками, пришью их к бокам.       Он кивнул в сторону небольшого свертка у входа, там лежал плотный кусок хлеба и несколько полосок вяленого мяса, туго завернутых в бумагу. Не их обычный скудный паек, а что-то из его личных запасов.       Петра широко раскрыла глаза.       — Капитан, это же ваш…       — Спи.       Он вышел, не дав ей договорить.       «Спасибо»       Тент опустился за ним. Петра осталась сидеть, глядя на бинты на своем боку. Снаружи голоса внезапно стихли, видимо капитан направился к костру.       Она медленно легла на не травмированный бок, стараясь не потревожить свежие швы. Боль была пульсирующей, но терпимой.       Где-то в лагере послышался крик: «Тихо там!»       Но это уже не имело значения. Глаза сами закрывались, тело наконец сдавалось под грузом усталости. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон, тихий, едва уловимый звук шагов за стенкой шатра. Кто-то встал на пост у входа. На всякий случай. А когда первые лучи солнца пробились сквозь ткань шатра, Петра обнаружила у входа еще один сверток, чистый бинт и небольшую баночку с мазью.       Без записки.       Без объяснений.       Как и все между ними.       Лагерь просыпался медленно, будто нехотя. Солдаты тушили костры, готовили лошадей к долгой дороге.       Петра стояла у коновязи, поправляя седло.       «Всего несколько часов и мы за стенами», — повторяла она про себя.       Из-за спины донеслись голоса.       Она видела, как капитан разговаривает с Эрвином у командного шатра. Леви скрестил руки, его взгляд скользнул по лагерю, на мгновение задержавшись на ней, прежде чем вернуться к командору.       — Если поедем по этому маршруту, то срежем два часа, — Смит провел пальцем по карте.       — На открытой местности титаны заметят нас раньше, чем мы их. Раненые не потянут быстрый отход по равнине, если нарвемся на группу.       Эрвин понимающе взглянул на него.       — Значит, лес?       — В лесу у нас будет возможность для маневра, если столкнемся с ними.       — Тогда решено. Готовь отряд.       Эрвин кивнул, свернул карту и отошел в сторону, его взгляд уже искал в толпе солдат фигуру Мики. Леви остался на месте, скрестив руки, его холодные глаза снова скользнули к коновязи. Его взгляд скользнул по боку подчиненной, где под униформой угадывалась плотная повязка, затем поднялся к лицу.       — Петра! — он резко поднял руку, подзывая ее.       Она мгновенно выпрямилась, превозмогая боль в боку, и слегка прихрамывая подошла к капитану. Ее рука вскинулась в отточенном воинском приветствии.       — Капитан Леви, — Она вытянулась по стойке «смирно», стараясь не морщиться от боли.       — Ты поедешь с ранеными, в повозке, — заявил он, не оставляя места для возражений.       — Я могу ехать верхом.       — Это не просьба, это приказ.       Она сжала кулаки.       — Капитан, при всем уважении, я не настолько плоха. Повозка для тяжелораненых. Я справлюсь.       Леви сузил глаза, его голос стал тише.       — Твой шов разойдется в первые полчаса езды. Когда ты потеряешь сознание от потери крови, кто-то будет рисковать жизнью, чтобы тащить тебя обратно. Это того стоит?       Петра дрогнула, но не опустила взгляд.       — Так что сними седло, — продолжил он, — и займи место в повозке. Если хочешь быть полезной, то помогай тем, кто сейчас в этом нуждается, некоторые сегодня и вовсе вернутся домой без конечностей.       Он развернулся, давая понять, что разговор окончен. Рыжеволосая стояла еще мгновение, пальцы ее непроизвольно потянулись к болезненному месту на боку. Она не стала спорить.       — Да, Сэр.       У повозки уже толпились раненные. Один из них, бледный как мел, беспомощно кашлял в кулак. Петра вздохнула и подхватила под руку молоденького разведчика, который ковылял, прижимая к груди сломанную руку. Его полные боли и страха глаза встретились с ее взглядом. Она ободряюще улыбнулась, и он едва заметно кивнул в ответ.       Солнце начинало припекать, когда они двинулись в путь. Рал, прислонившись к деревянному борту, смотрела, как впереди Леви разгоняет коня, занимая позицию во главе с отрядом. Его плащ взметнулся на ветру.       На мгновение их взгляды встретились и в этот раз ни один из них не отвел глаз. Она кивнула ему, почти незаметно, но он уловил это       «Я справлюсь».       Леви ответил тем же коротким, едва заметным кивком.       «Я знаю».

_____________________________

      Они вернулись за стены к вечеру, измученные и подавленные. Общий душ был единственным местом, где можно было хоть немного расслабиться и смыть с себя грязь и кровь, скопившиеся за несколько дней.       Петра вошла в помещение, заполненное обнаженными телами и клубами пара. В воздухе витал запах мыла и пота. Женские голоса перекрывали шум льющейся воды. Они обсуждали последние события, шутили над неуклюжими новобранцами из последнего набора, для которых эта экспедиция стала первой. Разведчица краем уха улавливала обрывки фраз, но не вслушивалась. Ей хватало собственных мыслей.       Пальцы медика были холодными, когда он осторожно снимал старую повязку. Она уже мысленно настроилась на то, что придется зашивать все заново, но вместо этого услышала одобрительное «хм».       — Значит, капитан Леви зашивал? — спросил пожилой врач, изучая шов при свете лампы.       Петра кивнула, не решаясь взглянуть на рану. В голове снова всплыл образ: его пальцы, запах спирта, обжигающего открытую плоть...       — Шов ровный, края раны чистые. Для полевых условий достойная работа, — сказал мужчина, поворачивая ее бок к свету, — Дней через десять сниму швы, — продолжал медик, не замечая, как ее пальцы вцепились в край койки. — Если, конечно, не сорвете повязку раньше.       Она вздрогнула, когда голоса внезапно стали громче, возвращая ее в настоящее. Ее внимание привлекли приглушенные голоса, доносившиеся из дальнего угла душевой.       — Видели как вчера он выгнал свой отряд? — произнесла одна из женщин, намыливая длинные темные волосы. Ее голос был нарочито невинным, но глаза блестели от любопытства.       — Говорят, что он лично зашивал ее рану… — подхватила другая, прикрыв рот ладонью.       — Ага, зашивал, — усмехнулась третья, — Так «зашивал», что сегодня она аж хромает. Видимо, капитан не только иголкой орудовать мастер.       Пальцы Петры сжали кусок мыла, она повернула голову, и вода брызнула от ее мокрых прядей.       — Вам не стыдно? — ее голос звучал тихо, но так резко, что смешки сразу же оборвались.       Женщины замолкли. Одна из них уже было открыла рот, чтобы что-то сказать, но Рал опередила ее, сверкнув недобрым взглядом по ее лицу:       — Капитан Леви спас мне жизнь. Как и многим из вас, — она шагнула вперед, и вода хлынула по ее спине, смывая пену, — Если вам больше нечего обсуждать, кроме личной жизни старших по званию, значит, вы слишком расслабились. Может, стоит напомнить, сколько из вашего отряда не вернулись сегодня?       Она услышала обеспокоенный голос Нифы за спиной:       — Петра, у тебя кровь.       Женщина опустила взгляд и увидела, как по ее ноге стекает тонкая струйка крови. Повязка на боку промокла и окрасилась в красный цвет.       В душевой воцарилась тишина. Даже шепоты прекратились.       — Ничего страшного, — пробормотала она, снимая намокшие бинты.       Нифа молча протянула ей чистый кусок ткани. Петра взяла его, прижала к ране. Вода продолжала литься, смывая кровь.       — Иди перевяжи, — тихо сказала кареглазая, — Пока не стало еще сильнее.       Петра кивнула, резко выкрутила кран и шагнула из-под воды. Пар расступился перед ней, обнажая ее фигуру, подтянутую, сильную, но сейчас особенно хрупкую.       Не оглядываясь на других женщин она прошла мимо, завернулась в полотенце и вышла, оставив за собой мокрые следы.       Дверь в ее комнату была приоткрыта. Она толкнула ее плечом, вошла и тут же прислонилась к косяку, на секунду закрыв глаза.       В углу тесной комнатки стояла узкая кровать, поверх которой лежала выстиранная рубашка и брюки. На столе у зеркала лежал размотанный бинт, плотный, сложенный в несколько слоев кусок ткани, специально подготовленной для перевязки и почти пустая жестяная баночка с мазью.       Пар еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом мыла, но тело уже начало остывать, и женщина почувствовала, как по спине пробежал легкий озноб, заставивший соски напрячься под влажным полотенцем. Петра бросила его на кровать и, стиснув зубы, прижала бинт к ране. В зеркале отразилось ее бледное лицо, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и шее.       Бледные линии шрамов пересекали ее тело, как трещины на разбитом фарфоре. Фиолетовые синяки напоминали грязные пятна. Женщина опустила взгляд ниже к шраму на животе, старому и глубокому, полученному при спасении новобранца около двух лет назад. Тогда парнишка выжил. Она выпрямила спину, изучая отражение. Каждый шрам был отметиной на пути, который она выбрала сознательно.       На правой руке тянулся длинный звездообразный след, память о зачистке территории близ Троста.       «Тебе двадцать хоть есть? Молодая деваха, неужели совсем жить не хочется, что так рвешься за стены?» — вспомнились слова одного из гражданских. Его жирные пальцы, покрытые копотью, сжимали ее запястье слишком крепко, — «Мой старший сын как раз твоего возраста. Красивая была бы пара. А ты...»       Петра усмехнулась, вспоминая, как резко одернула руку.       Она хотела жить. О, как она хотела жить! Каждое утро, затягивая ремни маневренного снаряжения, она чувствовала это жгучее желание, видеть еще один рассвет, вдыхать запах после дождя в казарменном дворе, слышать смех сослуживцев за ужином.       Но не ценой отказа от того, во что верила. Не ценой предательства тех, кто уже никогда не вернется из-за стен.       Она выжила, чтобы продолжить их дело.       В зеркале на нее смотрела не изувеченная женщина, а солдат. Сильный. Умелый. Достойный.       Пальцы сами нашли самый старый шрам бедре от полосы препятствий в кадетском корпусе. Четырнадцать лет, кровь на коричневой юбке, идиотские слова соседки:       «Тебя замуж не возьмут с таким»       Петра фыркнула. Как будто она тогда мечтала о замужестве, а не о Разведкорпусе. Как будто они понимали что-то важнее сплетен.       «Зато я показала лучший результат», — говорила она тогда.       И показала снова и снова. Она выжила там, где другие сдались. Вернулась, когда должны были похоронить. Женщины здесь умирали так же часто, как мужчины, их не хоронили в отдельных могилах, не оплакивали особо. Смерть была демократична. Но жизнь... Жизнь требовала в два раза больше усилий, чтобы доказать право стоять в одном строю.       И все же...       За годы ее службы бывали моменты, когда она ловила себя на мысли, которая не имела ничего общего с войной, экспедициями или долгом.       Рал видела, как девушки в штабе перешептывались, пряча письма от возлюбленных. Как вечерами, когда казармы затихали, слышались смешки и вздохи за стенами, чьи-то пальцы сплетались с другими, чьи-то губы находили чужие в темноте.       Она посмотрела на отражение своего и на секунду вместо своих рук представила чужие, касающиеся этих шрамов, глаза, рассматривающие каждую отметину и…       Где-то за стенкой послышались шаги, ночной дозор совершал обход.       Она аккуратно нанесла мазь на воспаленную кожу, затянула бинты, надела чистую форму, схватила с тумбочки небольшой пузырек с лекарством, пустой глиняный кувшин, и вышла из комнаты, слегка прихрамывая.       Ей нужно было обезболивающее.       Петра приоткрыла дверь столовой. Помещение должно было быть пустым в этот час, уставшие после дороги солдаты давно поужинали и разошлись по спальням. Но тусклый свет дрожащей масляной лампы говорил об обратном.       Она уже собиралась пройти мимо, когда заметила силуэт за одним из столов.       Капитан сидел, ссутулившись, перед пустой кружкой, его пальцы медленно барабанили по деревянной поверхности. В слабом свете его лицо казалось еще более изможденным, чем обычно.       Солдат замерла в дверном проеме, не решаясь войти. Но скрип пола под ее ногами выдал присутствие.       — Петра, — Аккерман поднял голову, глядя в ее сторону, — Что ты здесь делаешь в это время?       — Я, — она сделала шаг к углу, где стоял бочонок с водой, — просто хотела набрать воды.       Она чувствовала его взгляд на своей спине, пока наклонялась к бочонку. Вода лилась в кувшин слишком громко в этой тишине. Капли упали на босую ногу, заставив вздрогнуть от неожиданной прохлады.       Петра глубоко вдохнула и, не дав себе передумать, подошла к его столу и поставила кувшин с характерным стуком.       — Можно? — спросила она, указывая на свободную лавку.       Капитан кивнул и она села напротив. Между ними оставалось расстояние в протянутую руку, достаточное, чтобы не нарушить незримые границы.       — Вам не спится, капитан?       — Отчеты, — коротко ответил он. Его пальцы замерли на краю стола.       Свет дрожал на стопке бумаг, выхватывая из полумрака отдельные строки:       «Потери личного состава»       «Недостача снаряжения»       «Количество раненных»       — Статистика выживаемости новобранцев ухудшается. В последних трех экспедициях...       Леви перевернул страницу, когда Петра осторожно спросила:       — Эта экспедиция... Все же принесла свои плоды?       — Если ты о базе снабжения, то, — проговорил Леви, откладывая отчет в сторону.       — Я не о базе снабжения, Петра перебила его, неожиданно для себя самой, — Я о... находке. О том дневнике, — Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, — Вы ведь помните, женщина в дереве… Его взгляд скользнул по ее лицу, изучающе.       — Дневник у Ханджи.       — Вы думаете... это правда? — голос ее звучал тише, чем она планировала, — Что они могут... говорить?       — Ханджи собирается тщательно изучить дневник. Если там есть хоть крупица полезной информации... — его голос прервался, будто он поймал себя на том, что говорит слишком много.       Петра кивнула, снова видя перед глазами тот страшный образ, обезглавленное, сгнившее от времени тело, даже не тело, а обтянутый кожей скелет. Какой ужас должна была испытать та женщина, Ильзе... Что она знала? Что пыталась сказать?       — Я понимаю, — прошептала Рал, хотя на самом деле не понимала ничего. Только чувствовала, как что-то холодное сжимается у нее внутри при мысли о том, что скрывают эти пожелтевшие страницы.       Капитан перелистнул очередную страницу отчета и сделал глоток чая. Напиток уже успел остыть, мужчина слегка поморщился.       — Я могу заварить новый.       — Нет нужды, — Леви отодвинул чашку.       Она кивнула, заметив, как его взгляд скользнул по ее боку, где под тонкой рубашкой угадывался контур повязки.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он неожиданно.       Петра потупила взгляд, нервно теребя край рубашки.       — Рана беспокоит, — она достала из кармана маленький пузырек, почти пустой, — Я собиралась принять обезболивающее.       Леви протянул руку.       — Дай посмотреть.       Она передала пузырек, их пальцы едва коснулись. Он повертел флакон в пальцах, изучая этикетку.       — Это слишком сильное.       — Мне помогает, — ответила она, не глядя.       Леви наблюдал за ней, скрестив руки.       — Если будешь налегать на них как последний пьяница в подворотне, к утру не сможешь даже в туалет сходить без посторонней помощи.       — Я не злоупотребляю, — пробормотала она.       Петра проглотила таблетку, запивая большим глотком. Вода была прохладной, почти ледяной, и это ненадолго отвлекло ее от жжения в боку.       Она сжала губы, отводя взгляд.       — Они… Выглядят ужасно, да?       Леви молчал мгновение, словно взвешивая слова. Она знала, что он не будет врать, но и не хотела услышать правду.       — Выглядят как шрамы. Как у всех остальных.       — Но у других не так много, — выпалила она и тут же пожалела об этом.       «Ошибка. Не стоило об этом говорить. Не с ним…»       — Потому что другие не выживают, — сказал он, оборачиваясь, — Ты знаешь, сколько новобранцев из последнего набора уже в земле?       Женщина сжала кулаки. Она знала. Помнила каждое лицо. Мужчина с перекошенным от ужаса лицом, успевший крикнуть «мама», прежде чем челюсть семиметрового титана сомкнулась на его туловище. Девушка, которая на привале робко улыбалась, поправляя повязку на ране, а на следующий день ее ноги торчали из пасти аберранта, как сломанные ветки.       Петра опустила глаза, чувствуя, как в горле встает ком.       — Семь, — ответила она.              Леви не ответил. Он стоял у окна, спиной к ней, но по напряженным плечам было видно, что он тоже помнит. Каждого.       — Шрамы — не слабость, они не делают тебя уродливой, — сказал он, — Это доказательство, что ты жива. Она хотела что-то сказать, но в этот момент дверь столовой снова скрипнула.       — Капитан? — в проеме показался Оруо, потирая сонные глаза, — Вы тут… А, Петра.       Его взгляд скользнул по кувшину, пустому стакану, потом к Леви.       — Что? — повернулся в его сторону мужчина.       — Капитан! — Оруо вскинул руку и отдал честь, приняв подчеркнуто официальный вид, — Командование распорядилось: завтра в шесть утра сбор у восточных ворот. Приказ лично от командира Эрвина.       Леви лишь кивнул. Бозард задержался на секунду, словно ожидая объяснений, но, не получив их, развернулся и вышел.       Тишина снова повисла между ними, но теперь она казалась… другой. Более хрупкой.       — Он пялится на тебя, — внезапно бросил он, откидываясь на спинку стула.       Петра моргнула.       — Оруо? — она посмотрела на мужчину, приподняв бровь, — Он пялится на всех женщин в радиусе десяти метров, — буркнула Петра, чувствуя, как тепло разливается по щекам, — Это ничего не значит.       Леви откинулся на спинку стула, скрестив руки.       — Он не дурак. Сильный боец. Не совсем безнадежен.       — Хотите сказать, что мне стоит обратить на него внимание?       Леви пожал плечами.       — Ты свободная женщина. Делай что хочешь.       Она чуть не рассмеялась. Свободная? Да, формально. Но разве она когда-нибудь была свободна от его взгляда, его молчаливой оценки, от этого чертового чувства, что каждый ее шаг он видит, даже когда не смотрит?       — Вы правда считаете, что я пойду за кем-то только потому, что он «не совсем безнадежный тип»? — Петра прищурилась, подпирая подбородок ладонью.       — Я хочу, чтобы вы остались в живых, — наконец сказал он, не глядя на нее, — Остальное ваше личное дело.       Она закусила губу. Вот так всегда. Он говорил о выживании, о миссии, о долге, но никогда о том, что было между ними.       — Оруо «не безнадежен», — она приподняла голову, глядя на него, — А я?       — Что «я»?       — Кого вы видите, капитан?       Наступила тяжелая пауза.       Она видела, как его взгляд задерживается на ней, как будто он взвешивает каждое слово, и от этого становилось еще хуже.       Скажи что-нибудь. Скажи хоть что-нибудь.       Затем Леви медленно повернулся к ней, изучая ее лицо так внимательно, будто видел впервые. Его глаза скользнули по ее чертам, задержались на губах и снова поднялись к глазам. Она не отводила взгляд, но внутри все сжималось, будто готовясь к удару.       — Я вижу солдата.       Петра усмехнулась, горько, беззвучно.       Конечно.       Она и сама знала. Всегда знала. Разве могло быть иначе?       — Решительного, дисциплинированного, чертовски преданного.       Губы ее дрогнули, но улыбка не сложилась. Она опустила взгляд, будто проверяя, не рассыпалась ли на части. Нет, все на месте. Только сердце, глупое и неугомонное, сжалось так, что стало трудно дышать.       Вот и все?       Она знала, что не имеет права ждать большего. И все же...       Ты же видишь. Ты всегда видел.       Но он сказал «солдата».       Значит, так и есть.       — Ясно, — ее смех прозвучал как треск льда, — Спасибо за... прояснение.       Она поднялась с места, развернулась и вышла, не дав ему возможности ответить. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив мужчину одного с недопитым чаем, недоговоренными словами и странным ощущением, будто он только что провалил что-то важное.       Брюнет уставился на недопитую чашку, и горький привкус во рту показался отражением его собственных чувств. Леви редко жалел о своих словах. Четкость, ясность, отсутствие лишних сантиментов. Но сейчас, глядя на прикрытую дверь, он ощутил колючую остроту сожаления. Он видел, как дрогнули ее губы, как в глазах мелькнула боль, которую она так отчаянно пыталась скрыть. И он ничего не сделал. Ничего не сказал, чтобы эту боль унять.       На столе лежала папка с отчетами. Леви взял ее, привычным жестом выровняв листы. Но мысли были далеко от цифр и стратегий. Он вспомнил ее сосредоточенное лицо, когда она анализировала тактику врага, ее упрямую решимость во время тренировок, ее неуклюжую заботу о раненых.       Она была больше, чем просто солдат. Она была… Петрой.       Он медленно вошел в комнату. она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Плечи вздрагивали в беззвучном плаче. Капитан оставил забытое лекарство на тумбочке рядом с кроватью. Он подошел ближе, чувствуя себя неуклюжим и виноватым, положил папку на тумбочку и, помедлив мгновение, коснулся ее плеча.       — Петра… — тихо позвал он.       Она вздрогнула и медленно подняла голову, поворачиваясь к нему лицом, раскрасневшемуся от слез. Рал поспешно вытерла слезы рукавом, но новые продолжали катиться.       — Капитан, — прошептала она, голос ее дрожал.       — Ты забыла, — сказал он, кивнув в сторону тумбочки, его голос был тихим и… странно мягким.       — Вы не должны были приходить, — прошептала она, отводя взгляд.       Леви не ответил. Его рука медленно опустилась, но он не отошел. Вместо этого он сел на край кровати, так близко, что она чувствовала тепло его тела.       — Ты права, — наконец сказал он, — Не должен.       Но он все равно был здесь.       — Я не хочу вашей жалости, капитан.       — Жалости? — он усмехнулся, но в голосе не было насмешки, — Ты действительно думаешь, что я здесь из-за жалости?       Она подняла на него глаза. Его лицо было ближе, чем когда-либо.       — Ты не просто солдат. Ты никогда не была «просто» чем-то.       Тишина.       Петра медленно поднялась, ее пальцы дрожали.       — Тогда почему…       Он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а затем открыл их, смотря прямо в ее глаза.       —Тч... Потому что не имею права, — честно ответил он, — Ты молода, красива... Петра замерла, будто он приставил клинок к ее горлу. Красива? Нет, он не мог этого сказать. Не ей, не сейчас, не после всех этих лет. Не после того, как она сама давно перестала видеть в зеркале что-то, кроме израненной кожи и усталых глаз.       Она ждала насмешки. Ожидала, что он скривится, как от дурного запаха, или холодно уточнит: «Для солдата, конечно».       Но Леви не шутил.       Тогда она поняла: это не комплимент. Констатация факта. Как «Титаны жрут людей» или «Мы все умрем рано или поздно».       И от этого стало больнее.       Потому что, если он видел ее красивой, значит, он смотрел. Не сквозь нее, не поверх, а внимательно. А если смотрел, то почему ничего не говорил? Почему сейчас?       Она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Она не привыкла к комплиментам, особенно от Леви. Она не знала, что сказать, как реагировать.       — Могла бы выйти за кого-нибудь, вроде Оруо, и осесть в безопасном районе за стенами... А не гнить в этих казармах. Я не имею права лишать тебя этого.       Воздух вокруг внезапно стал густым, трудным для дыхания. Она видела, как напряглась его челюсть, как тень пробежала по его обычно невозмутимому лицу.       — Я твой капитан. Если придется выбирать между тобой и человечеством, я должен выбрать человечество. И ты тоже.       — Я… Я понимаю...       — Рад слышать.       Леви встал, его тень накрыла ее.       — Отдыхай Петра, завтра будет длинный день.       Он повернулся к двери, и в этот момент что-то внутри Петры оборвалось.       Он уходит.       Он уходит, и больше ничего не будет.       Никогда.       И тогда она рванулась вперед, спрыгнула с кровати, и прежде чем успела испугаться собственной наглости, вцепилась ему в рубашку.       Ткань натянулась, швы хрустнули под ее хваткой.       Леви резко обернулся, не с гневом, а с чем-то вроде шока. Его брови дернулись, глаза расширились. Он не успел ничего сказать, потому что Петра уже встала на цыпочки, одной рукой все еще впившись в его плечо, будто боялась, что земля уйдет из-под ног.       И поцеловала.       Губы ее дрожали, дыхание сбилось, сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был слышать. Это был неловкий, отчаянный поцелуй, первый в ее жизни. Она не знала, как это делается, знала только, что будет жалеть всю оставшуюся жизнь если сейчас отпустит его сейчас.       Слезы текли по ее щекам, соленые, горячие, смешиваясь с его запахом, с грубой тканью его рубашки, с тем, как его тело на мгновение окаменело, не отвечая, не отталкивая, просто... приняв.       А потом, тихий, теплый вздох.       И его рука осторожно легла ей на талию.       Не чтобы отстранить.       А чтобы не дать упасть.       Он не ответил ей сразу. Не набросился с той же жадностью, не оттолкнул, просто замер, будто ее поцелуй был полем, где одно неверное движение означало гибель. Его пальцы слегка сжали ее талию, но в этом не было уверенности, только осторожность, почти нерешительность.       Петра оторвалась, дыхание прерывистое, губы влажные от слез и поцелуя. Она не осмелилась поднять глаза, боясь увидеть в его взгляде отвращение, разочарование.       Но Леви молчал.       И тогда она почувствовала, как его пальцы медленно разжимаются.       Нет.       Он отстранился от нее.       — Это…       — Я не хочу безопасного района, — выпалила она, — Не хочу другую жизнь. Хотите знать, чего я хочу? Я хочу, чтобы вы перестали притворяться, что вам все равно. Хочу, чтобы вы признали, что я для вас не просто солдат. Или скажите мне прямо, что я ошибаюсь. Скажите, и я оставлю вас.       Леви смотрел на нее, и в его глазах, всегда таких холодных, было что-то новое — тревога? растерянность? — но он быстро взял себя в руки.       — Ты ошибаешься.       Петра почувствовала, как под ее ребрами что-то рвется. Она уже собралась отступить, уже ощутила, как ее пальцы холодеют, готовые разжать хватку, но…       — Ошибаешься, думая, что мне все равно, — медленно добавил он, и его рука, лежавшая на ее талии, вдруг прижала ее ближе.       Ее дыхание перехватило.       Леви не умел говорить красиво, не умел объяснять, но он умел действовать.       Он поднял руку и медленно провел пальцем по ее щеке. Кожа ее была мягкой и горячей. Он смотрел в ее глаза, и видел в них отражение своей собственной души, израненной, одинокой, но все еще способной чувствовать.       Капитан наклонился, и его губы нашли ее снова, но уже не пассивно, не терпеливо, а требуя.       Теперь это был не поцелуй неопытной девушки, дрожащей от страха. Это был поцелуй мужчины, который знал, чего хочет, но слишком долго отказывал себе.       Капитан осторожно обнял ее, одна рука легла на спину, чуть выше талии, избегая поврежденных ребер, другая в ее волосах, пальцы впутались в рыжие пряди, как будто боялись, что она отступит.       Она прижалась к нему. Она ответила на его поцелуй, неуверенно, но искренне. Не думая и не сдерживаясь, просто потому, что не могла иначе. Тонкие женские пальцы вцепились в его рубашку, тело само потянулось к нему.       Его зубы слегка задели ее нижнюю губу, и она вскликнула от неожиданности, от того, как ее тело мгновенно вспыхнуло в ответ. Его язык коснулся ее губ, и она открылась ему без мысли, без стыда.       И этот поцелуй… Он был тому подтверждением. В нем не было жалости, только признание, признание ее как воина, как женщины, как человека, достойного любви.       За окном казармы ветер гнал по небу рваные облака. Где-то далеко, за стенами, ждали титаны. Ждали война. Ждали смерть. Где-то в будущем, которого они не видели, кто-то из них, возможно, останется один.       Но сейчас его губы жгли ее кожу. Сейчас ее пальцы впивались в его спину, оставляя следы, которые завтра исчезнут. Сейчас они дышали одним воздухом, и это было больше, чем завтра.       Больше, чем обещания.       Больше, чем война.       В этой комнате нашлось место для чего-то, ради чего стоило сражаться.       Хотя бы еще один день.