Hox-D13

В эмбриональном развитии Hox-гены отвечают за формирование и развитие позвонков вида Homo Sapiens. Именно они решают, будет ли человек вписываться в сложившиеся стандарты красоты. На них безобразно много ответственности: с гордостью или со стыдом брачующийся наденет обручальное кольцо — решать им. Покрасуется ли будущая абитуриентка в выпускном платье — решать им. Захохочет ли балагур во все зубы в компании друзей — решать им. *** Она вбежала в дом, с ненавистью бросила рюкзак в самый дальний угол, причём так сильно, что учебники распластались корешками по комнате. В последний учебный день шестиклассники окончательно разбушевались, предвкушая летние каникулы и вымещая избытки энергии на всём и всех подряд. Юное внимание снова сосредоточилось на шестипалой однокласснице. Шутки над её внешней особенностью казались детям ещё смешнее из-за предстоящей трёхмесячной летней разлуки. Горячие и ещё циничные от неопытности молодые умы не упускали любую возможность повеселиться. — Сегодня! Мы сегодня же поедем в больницу! Мы сегодня уберём его! Сегодня! Сегодня! — закричала Василиса от накопившегося негодования. — Сделаем так, как ты хочешь, — невозмутимо утвердила мать, вошедшая в комнату. — Только пойдем длинным путём. Сегодня хорошая погода, олени должны выйти на тропу. *** Солнце грело животных «Беловежской пущи», заставляя блестеть их влажные носы на свету. Прошло около десяти минут с того момента, как мать и дочь вошли в национальный парк, отделив себя от городских ландшафтов. Самый быстрый путь в клинику, согласившуюся провести операцию в день запроса, пролегал сквозь облюбованную оленями поляну. На приближении к ней мать замедлила темп шага. — Несмотря на его красоту, ему приходится тяжелее всех, — неизменным спокойным тоном заметила мать, остановившись у деревянной ограды, за которой кучковались животные. — Что? — ответила Василиса, впервые за дорогу оглянувшаяся по сторонам. — Посмотри, как грязнят его белоснежную шерсть остальные олени. Они жмутся к нему, трутся, оставляют тёмные пятна на боках, желая скрыть белизну и уподобить его себе, — с этими словами мать указала лёгким движением кисти на оленя-альбиноса, выглядывающего из центра фыркающего и беспрестанно двигающегося стада. Оленье дыхание пыхало в тишине леса. Девочка вжалась руками в перила и стала неотрывно следить за белым самцом. Ей хотелось поймать взгляд животного, но олень мотал головой и не обращал к наблюдателям сливовидных глаз. «Гордый», — подумала девочка. — «Даже не смотрит в мою сторону». — Ты хотела бы его перекрасить? — мать посмотрела вниз, где стояла дочь, застывшая от любопытства. — В фундуковый цвет других оленей? — Ни за что! — А ведь белизна его шерсти — это врождённая аномалия, подобная твоей. Если мы исправляем твою, то стоило бы исправить и его. — Но она же украшает оленя! — воскликнула Василиса и возмущённо посмотрела на мать, но та в ответ лишь скромно улыбнулась и вернула взгляд на животных. Оставленный без ответа детский ум побуждал действовать: Василиса принялась внимательно рассматривать животное. Пальчатые рога самца-альбиноса противоречили своим видом защитной функции: они напоминали пухлые женские кисти, раскрасневшиеся от тепла. Налитые юной кровью, они ещё не успели огрубеть. Патология сделала животного совсем нежным, неприспособленным к заматерелым условиям. Бархатный розовый нос самца-альбиноса уступал упругим, как спелые вишни, носам других особей. Когда олень навострял уши и их пронзал солнечный свет, было видно, как притоки его кровеносной системы тянутся волнистыми узорами к центру. Уязвимость как частый спутник уникальности прослеживалась во внешних деталях. Время предоперационной консультации приближалось, а мать и дочь по-прежнему стояли на оленьей поляне. Вдруг раздался треск: какая-то массивная сухая ветка изломалась в глубине парка. Олени вскинули морды, слегка окрашенные от влажной зелёной травы, и, сперва обратившись в сторону источника звука, далее принялись убегать в противоположном направлении. Золотоносные солнечные шарики, заключённые в росу, дрожали и лопались от топота копыт. Грудастые охровые олени двигались слаженно, сгибая мускулистое тело словно гармонь. Они настойчиво продвигались вперёд, по-заячьи поджимая задние ноги и невозмутимо огибая препятствия на пути, а молодой самец-альбинос поспевал за ними лишь сперва: слабое от генетической мутации зрение лишило его ловкости. В ломаных, робких движениях животного была видна болезненная грация. Даже в минуту опасности олень сохранял прелестно-трагичный вид, будто и риск не мог отнять у него заложенную природой красоту. Вскоре, стараясь изо всех сил, самец-альбинос сумел догнать стадо и занять позицию замыкающего. Мать и дочь провожали животных взглядом и ещё долго видели, как юное молочное тело мелькает среди деревьев, а потом спускается в буерак. Когда мать отвела взгляд, то не обнаружила дочь на прежнем месте. Василиса, перемыкнув через ограду и присев на корточки, что-то внимательно рассматривала на земле. — Василиса, что ты делаешь! Нам нельзя заходить на территорию животных. Но девочка слышала мать так, будто та находилась за стеклом. На влажной паркой земле следы молодого самца выделялись среди прочих своими скромными размерами — именно это привлекло Василису. Немного поразмыслив, девочка вложила свою шестипалую руку в ямки. Она сделала это таким образом, что её два больших пальца легли в лунки: каждый палец — в отдельную лунку, а прочая часть руки осталась вне следа. Преаксиальная полидактилия ещё в материнской утробе удвоила крайнюю фалангу девочки. Зарыв пальцы в рыхлую землю, по которой несколько минут назад пробегала такая же молодая, хрупкая жизнь другого вида, Василиса погрузилась в мысли. Детский ум постепенно приходил к собственным выводам. Вскоре девочка бодро встала, пересекла ограду и, неясно отчего улыбаясь, направилась ко входу в парк, окликнув прежде мать весёлым «Идём!». — Но как же больница, Василиса? Девочка резво обернулась. От влажности леса её нос блестел на солнце. — Нет, идём домой! — улыбнулась Василиса, продемонстрировав растущие вразнобой зубы — тоже последствие генетической мутации. — Мне ещё уроки делать надо! Мать Василисы всё поняла, но её радость была совмещена с тянущей тоской. Материнское чутье предсказывало, что ей ещё не раз придётся отмывать белоснежную шёрстку дочери от налипающей грязи.