Шорохи чужого дома

Поезд мчит сквозь ночь. У него есть цель, и нет преград. За окном пролетают деревья, укрытые тьмой, и сложно разглядеть их ветви. Густой и высокий лес закрывает небо, полное звезд, круглую луну во всей ее красе и редкие облака, заблудившееся на небосклоне. Дальше по маршруту располагается маленькая деревня, а за ней идут тоннели. После них еще километры и километры железнодорожных рельс, до конечной станции около двадцати одного часа. Это не так долго, как двадцать один месяц, но утомительнее, чем двадцать одна секунда. Все это отрезки жизни, которая то ли закончилась, то ли только начинается. Колеса поезда стучат. Тук-тук-тук. В вагоне ужасно много людей, для Кореи это абсолютная норма. Не все могут позволить себе билет на скоростной поезд с мягкими креслами и путешествие длиною в пять часов, в обычном же – жесткие сидения и двадцати одночасовая боль в спине. Чонгук тихо выдыхает на стекло, морщась от прострелов в грудине. Пока что терпимо. Чон выгибает позвоночник и тянется телом, надеясь, что это немного поможет. Вместе со спиной ноет желудок, который давно не получал еды, ему плевать, что в карманах пусто и терпеть в целом предстоит чуть больше суток. Чонгук достает из рюкзака, лежащего на коленях, бутылку с водой, откручивает крышку и делает жадный глоток. Отвратительная замена еды, но выбирать не приходится.  За окном начинают мелькать фонари, мужчина щурится. Его глаза привыкли к темноте вагона. Он убирает бутылку обратно в рюкзак, притягивает его еще ближе к себе и, прислонившись головой к окну, прикрывает слезящиеся глаза. Сердце стучит. Тук-тук-тук. Если бы Чонгук писал рассказ, то начал бы его со слов: «Он был красив, беспокоен, болтлив и упрям. Его звали… Неважно, дело было совсем не в этом». Чону хватило бы двадцати одного листа, чтобы поставить окончательную точку в повествовании, и не потому, что он уместил бы на них все, что мог бы сказать, а потому что на большее не хватило бы ни сил, ни таланта. Рассказ вышел бы утомительным и печальным, с плохим концом. Чонгук хранил бы тетрадь под подушкой и никому ее не показывал. Ведь если все было бы взаправду, тогда это было бы слишком личным, а если бы выдумкой – то не тем, что понравилось бы большинству. Но мужчина ничего не пишет и даже не собирается, даже не помнит, когда последний раз брал ручку в руки. Он чувствует, как между пальцев покалывает, будто рождается из ниоткуда фантомная боль. Могло быть хуже, гораздо хуже. Мысли стучат. Тук-тук-тук. Чонгук не должен был быть в том баре. Он планировал закончить главу, перебрать почту, покормить кошку и лечь спать. Неделя была выматывающей, срок сдачи книги наступал на пятки. Мужчина до последнего отбивался аргументированными отказами, но проиграл. Его друг, Хосок, всегда отличался умением переспорить, и был единственным за всю жизнь Чона человеком, прошедшим с ним путь с детства до взрослых лет. Точную причину всеобщего сбора Чонгук забыл примерно сразу же после выхода из дома. В баре были их общие с Хосоком знакомые, смутно припоминаемые личности и совершенно незнакомые люди. После пятого круга большая часть толпы разделилась по кучкам, а Чону удалось ускользнуть в туалет. Возвращаться в зал он не собирался, планировал  уйти домой, ему принципиально нужно было закончить главу до отхода ко сну. Писатель в нем был сильнее его самого. Мужчина выпил всего один стакан пива, поэтому разум оставался при нем. Выходя из туалета, Чонгук никак не ожидал, что ему в руки упадет тело. В хлам пьяное тело. Икнув, оно сказало: – Паси-и-ба, – и попыталось вернуться в изначальную позицию. Чонгук кивнул, на автомате помогая человеку встать на ноги. После пары неудачных попыток он просто прислонил его к стене, надеясь, что тот схватится руками за перегородку, а дальше уже сам как-нибудь разберется. Но не успел сделать и шага в сторону, как незнакомец вновь пошатнулся и снова завалился на него, обхватив руками его шею. – Упс, – от перегара у любого бы заслезились глаза. Незнакомец улыбался во всю ширину рта, осматривая его затуманенным взглядом. – Покатай меня, большая черепаха. Чон вздрогнул от его внезапного звонкого смеха в самое ухо. Чистого, необычного, словно звон колокольчика. В этом было нечто завораживающее, за что нельзя зацепиться из-за эфемерности, но обволакивающее, что трудно выбраться. Мужчина продолжал держать незнакомца в своих руках, не пытаясь отлепить от себя, растворившись в своих ощущениях, но тот, будто резко протрезвев, сам встал ровно, а затем впился поцелуем в губы Чонгука. Момент был неожиданным, потому Чон даже не оттолкнул его и осознал произошедшее только тогда, когда незнакомец с оглушающим чмоком оторвался от его губ и облизнулся. – Неплохо, – после такой констатации он мгновенно отрубился, в очередной раз повиснув на руках Чонгука. Мужчина был растерян, услышав храп. У него было множество вариантов, как поступить: оставить спящее тело в коридоре, отдать его бармену, чтоб сам разбирался с посетителем, осмотреть незнакомца на предмет документов и, узнав адрес, засунуть в такси, на худой конец хотя бы растормошить. Он не обязан был с ним возиться, имел право разозлиться на поцелуй без разрешения, теоретически мог обокрасть. Но Чон сделал то, что не смог бы объяснить, если бы его спросили: он забрал его с собой. Утром он проснулся от того же звонкого смеха. Незнакомец улыбался, играя с кошкой.  *** Массаж пальцев, в итоге, унимает ноющие мышцы. Рука легко сгибается и разгибается. Чонгук разглядывает линии на ладони, почти неразличимые в темноте вагона. Ему приходится напрячь зрение, чтобы увидеть самые отчетливые. Линия жизни слишком обрывистая, и хоть Чон никогда не верил в хиромантию, он думает, что в этом может быть что-то отчасти правдивое. Линии, звезды, карты – иногда хочется, чтобы они и вправду что-то знали. Подсказывали, вели, помогали. Живот вновь урчит, и Чонгук морщится. Он теперь часто так делает, когда ему что-то не нравится. Говорят, что если долго с кем-то общаешься, то перенимаешь его привычки, жесты, слова. Мужчине кажется, что он перенял нечто большее. Утопил себя, растворил в сотнях минут по капле. – Сколько всего книг ты написал? – незнакомец сидел на полу, прижавшись спиной к шкафу, и гладил кошку. Он пришел без приглашения спустя три дня после того, как они расстались в то утро. Сказал, что хотел отблагодарить, всучил вафельный торт и прошел в дом. Чонгук тогда попытался возмутиться и выставить его за дверь, но незнакомец изящно выкрутился и, сбежав на кухню, загремел посудой, намереваясь заварить чай. После он приходил еще несколько раз, всегда вечером и без приглашения. Чон смирился после третьего. Незнакомец не мешал ему работать, вежливо приносил сладости к чаю, играл с кошкой. Называл ее Ханеу, хотя у нее было другое имя, но она отзывалась и быстро привязалась к нему. В доме появились кошачьи игрушки, забытые личные вещи, недоеденные сладости, разбросанные по гостиной. Это были странные вечера, но Чонгук, в итоге, быстро привык, и даже сам стал называть кошку новым именем. – Так сколько? – незнакомец нетерпеливо качал головой, отчего все его тело ерзало. Кошка уркнула на его коленях, переворачиваясь на лапы, ей явно пришлись не по нраву телодвижения ее подушки. – Двадцать, – Чон не так давно сдал последнюю работу, и у него был небольшой отпуск. Он мог выспаться, выйти, наконец, в центр города, встретиться с другом (Хосок как раз приглашал его на выставку, и мужчина подумывал согласиться). Мог бы посвятить вечер хоть прогулке по набережной, но на улице шел дождь, а его дом вновь был оккупирован, и раз работа окончена, то не было повода отмахиваться от разговора. – Много, – незнакомец поднял Ханеу на руки и поднялся сам. Его руки утонули в длинной шерсти, она покрывала его штаны и толстовку. Парень поморщился, шевеля губами, по-видимому, шерсть была и во рту. – О чем последняя? – О потерявшемся мальчике, – Чонгук с улыбкой наблюдал, как незнакомец отплевывался. Черты его лица искажались в свете лампы, добавляя гримасам смешливости. – Он ищет выход из тех миров, в которых заплутал. Все его детство и отрочество спутано в один большой клубок, ему требуется много времени, чтобы во всем разобраться. Замолчав на мгновение, писатель потер глаз. В уголке защипало. Не первый день к вечеру появлялись неприятные ощущения на веках, стоило обратиться к врачу, но мужчина все не находил времени. – Он чем-то похож на тебя. Язык онемел в ту же секунду, как сорвалось последнее слово. Это произошло быстрее, чем Чон успел подумать. Отчего-то захотелось перемотать время, стереть произошедшее. Такая откровенная и грубая ложь. Мальчик не мог быть похож на незнакомца, ведь Чонгук ничего не знал о своем незваном госте. – Я не терялся, – парень отпустил кошку, спрятав взгляд, и, затем распрямившись в спине, крутанулся вокруг себя. – Я нашелся. Он не казался обиженным, грустным или хоть чуточку задетым случайными словами. Чон ответил ему мягкой улыбкой и поднялся на ноги. В ту ночь после вечернего дождя небо было на удивление ясным. Они долго смотрели на звезды, выискивали созвездия и спорили. В этом была какая-то зарождающаяся на двоих тайна. С каждой падающей звездой. С каждым загаданным желанием. *** Стук колес – это то, что Чонгук слышит вокруг себя. Стук сердца – это то, что он чувствует внутри себя. Стук мыслей – это то, что так хочется вырвать из себя. Образы. Фрагменты. Фразы. Слова. Они такие хаотичные и непонятные. Чон завязал с писательством. Ему больше не нужен этот голосящий поток, эта истерия, заставляющая задыхаться среди ночи, не дающая уснуть даже тогда, когда рука не способна выводить символы на бумаге. На подкорке бьется уверенное: «Лампа на столе больше не будет окутывать комнату желтоватым светом. Мебель, наверняка, продана или отправлена на свалку. Больше нет кабинета. Больше ничего нет». Все верно, он же уехал, к чему ему старое барахло. Двадцать одна книга сожжена. Двадцать один месяц остался в прошлом. Двадцать одна секунда решила все. Жирная точка в конце рассказа поставлена. Давно поставлена. Она въелась в бумагу, пропитала ее насквозь, даже отпечаталась на другом листе. Только каким же был рассказ? Чонгук чувствует себя слишком уставшим, чтобы разбираться  в этом. Чон сжимает ладонь, рвано выдыхая. Это все еще он, наверняка. По крайней мере, дышат его легкие. С каждым глубоким вдохом это отчетливо ощущается. Мужчина набирает полную грудь воздуха и задерживает дыхание. Его не хватает надолго, всего на минуту, и легкие начинают болеть. Лес за окном постепенно редеет, оттого луна начинает просачиваться светом в окна поезда. Чонгук трет грудь и всматривается в тишину леса. Он знает, что снаружи зябко. Он будто ощущает прохладу кожей, несмотря на духоту вагона, но она не эфемернее всего остального. Хосок крутил в руках ручку, прохаживаясь по комнате из стороны в сторону. Его мысли занимала работа, которую он отчего-то пожелал довести до идеала именно в чужом доме, а не в своем, как предпочел бы Чон. Чонгук пил едва теплый чай большими глотками и медитировал на рассекающего воздух друга. Они созванивались накануне, договорились о встрече, но в последний момент начальник Хосока решил, что тому необходимо внести коррективы в проект. – Я добавлю лиловый на кухню, – Хосок зажал ручку между средним и указательным пальцами, смотря на Чона так, будто тот являлся его главным советником в этом вопросе. – Это освежит общий вид помещения и подойдет к шторам. Кажется, госпожа Ли лестно отзывалась об этом цвете. – Твой чай покрылся коркой льда, – Чонгук отставил пустую чашку на стол и, поднявшись с места, направился к окну. В комнату проникал солнечный свет, его было слишком много для ее маленьких размеров, мужчину это слегка нервировало. Задернув шторы, он вернулся на свое место. Хосок, будто и не услышав комментарий друга по поводу чаепития, самозабвенно записывал в блокнот свою задумку. Чон закатил глаза и устроился поудобнее в кресле. Ему оставалось лишь смиренно ждать. Спустя час Хосок все же снизошел до чая, который и вправду покрылся пленкой. – Я не буду его греть, – Чонгук зевнул, почесывая ухо. Его ничуть не тронуло то, каким взглядом друг смерил жидкость в чашке. – Почему он вообще звонит в субботу? – Сдача в понедельник, иначе не успеть, – Хосок выглядел раскаивающимся, его поникшие плечи не могли лгать. Чону не оставалось иного, как все же сжалиться над ним. Они провели остаток дня за разговорами о прошедшем месяце, о планах на будущее. Хосок жаловался на госпожу Ли, старушка была ужасно требовательной. Его фирма обустраивала всю ее квартиру, и страдал каждый сотрудник. Чонгук рассказал о набросках новой книги, которые были настолько сырыми, что история находилась даже не в зародыше. Чон не ожидал, что как только друг выйдет за ограду дома, внезапно нагрянет незнакомец. Он надеялся, что Хосок не заметил его, не увидел, что тот вошел именно в его дом. Чонгук не хотел знакомить его с парнем, так как сложно было бы объяснить то, что их связывало. Незнакомец пришел в седьмой раз. Впервые с готовой горячей лапшой. Впервые простуженный. – Ким Тэхен, – его хрип был внезапностью, пока он устраивался на еще теплом после Чона кресле. – Если тебе интересно, как меня зовут. *** Скука – раздражающее чувство, особенно, если оно связано с ожиданием. Луна все никак не минует забор из деревьев, дорога еще будет длиться минимум двадцать часов, как и боль в спине, ночь едва вошла в свои права. Чонгук вслушивается в звуки, скрытые стуком колес. Вокруг действительно множество шорохов, сопений и скрипов. Некоторые тихие, другие – чуть громче, ближе и дальше, отчетливые и прерывистые. Это помогает отвлечься от одних мыслей на другие, спрятаться от самого себя. Отчаянная попытка лунной ночью, без смысла, без цели. Чон начинает сомневаться, что все же дышит он, кривит рот в подобии усмешки. Где-то внутри появляются отголоски начинающегося озноба, и Чонгук жмурится. Он предчувствовал, что это настигнет его в пути, слишком большой отрезок времени. Руки автоматически складываются на груди, вжимаются в нее. Когда во рту разливается привкус металла, Чон осознает, что прокусил нижнюю губу. Ранку жжет, но так даже лучше. Лучше. Черт. Тэхен валялся на диване, свесив голову вниз и болтая ногами над спинкой. Его большой свитер задрался, оголив живот и часть выпирающих ребер. Чонгук не раз замечал, что он был ужасно худым при том, что вечно жевал сладости. Не всем так везло с физиологией. – …в том углу ничего не было, – закончив, Ким замолчал, явно ожидая, что ему ответят. Его тело сползало все ниже, и Чон волновался, что он в какой-то момент совсем упадет на голову. – Прости, я прослушал большую часть. Кошка на коленях писателя зевнула во всю пасть. Вырвавшийся вслед за этим тихий урк удивил ее, уши встрепенулись, она будто сама от себя этого не ожидала. Тэхен хихикнул и все же свалился с дивана, заставив этим Чонгука дернуться. – Я сказал, что Джиён снова напугала ее галлюцинация, но для меня-то в том углу ничего не было, – Ким преспокойно перевернулся на живот и снова заболтал ногами в воздухе. Он всегда казался на удивление беззаботным и неунывающим. Чон довольно быстро осознал, о чем все же шла речь. До этого он пару раз слышал о друге Тэхена, Пак Чимине, у которого было диссоциативное расстройство идентичности. Ким рассказывал, что в нем, кроме личности-ядра, жили еще трое: защитник – Юнги, рационал – Намджун, ребенок – Джиён. Девочке было всего шесть лет, и она страдала от шизофрении. Ким говорил, что ему безумно ее жаль. – Я ничем не могу ей помочь. Это так грустно, – он вернулся к этой теме в так внезапно наступившей было тишине, что Чону в очередной раз пришлось напрячься. Тэхен болтал ногами слишком яростно, словно он злился, а не грустил. Его зубы впивались в кожу на пальцах и отрывали отмершие кусочки. – Грустно, это грустно, Чонгук, – мужчина едва расслышал его шепот. Парень выглядел загнанным в угол, часто дышал, казалось, даже вспотел, хотя в комнате было прохладно. Чон не заметил, когда именно произошла перемена, что пошло не так. Согнав кошку с колен, он приблизился к Киму и поднял его с пола, подтянув к себе. – Тебе плохо? Я могу помочь? – Нет, все нормально, – в глазах парня стояли слезы, он часто сглатывал, смотря куда угодно, только не на Чонгука. – Мне, кажется, пора идти. Тэхен криво улыбнулся, выпутавшись из рук писателя, поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, быстрым шагом направился к входной двери. Щелчок замка резанул слишком сильно по ушам Чона, когда дверь закрылась. В то же мгновение в его голове промелькнула мысль: «А не мог ли сам Ким тоже быть галлюцинацией?» *** Под веками прячутся фантомные крошки, но Чонгук продолжает упорно жмуриться. Он всегда пытается игнорировать начало, надеясь, что пройдет. Это никогда не срабатывает, никогда, черт возьми. Пожар и холод все равно разольются по телу. Мужчина трет глаза и чувствует на пальцах влагу. Ее много, бесполезно размазывать, стараясь осушить веки. Капля за каплей слезы будут собираться в уголках глаз и вытекать, и крошки никуда не денутся, их станет больше, они станут острее. Чон старается не трясти ногой от нервов, чтобы не разбудить соседа. Сидячие места ужасно неудобные, но так привлекательно дешевые. Их колени почти соприкасаются, до отвратительного близко. Чонгук никогда не любил близкие контакты с незнакомцами, и за все время было лишь одно исключение. Странное исключение, которое и возникло странно. Так же странно, как возникает озноб, и к нему нельзя привыкнуть, он как предвестник Ада. Чон ежится, напрягается всем телом, ему хочется трясти ногой все сильнее. Мужчина думает, что срочно надо выйти в туалет. Осторожно встать, переступить чужие ноги и выйти. Ему нужно запереть себя в четырех стенах в маленьком помещении. Запереть и дать продышаться. Стекло отдает морозом, когда Чонгук касается его лбом, и он вспоминает, что любит зиму, когда окна покрыты льдом и инеем, когда дома теплее, чем на улице, вспоминает, что в последний день его последней зимы отчего-то было чертовски холодно. После дождя улица пахла ушедшим летом и теплой влагой. Чон брел по парку, засунув руки в карманы куртки, и обдумывал новую книгу. Все его мысли сводились к тому, что история должна была быть отличной от тех, что созданы раньше: без главного героя или героини, помещенных в определенную ситуацию, без развития сюжета по общепринятому образцу, без решающей все концовки. Живущая сама по себе история – рождающаяся и умирающая. Дома, на столе в кабинете, лежали исписанные листы, в которых зачеркнутых предложений было больше, чем оставшихся. Чонгуку всегда было трудно начинать, придумывать те несколько слов, с которых все оживало. Отрывки истории могли сложиться между собой, пылясь в сознании, дожидаясь своего времени, пока писатель страдал над первыми строками. Когда ускользала суть, было сложнее. Хотя точнее сказать, впервые было сложно, потому что остальные истории создавались по простому шаблону, и их не нужно было ловить. Достигнув конца парка, Чон остановился посередине дорожки. У него было два варианта возвращения домой: обратно по парку или вокруг через два квартала. Решение заняло пару минут. Мужчина споро перебежал дорогу и, оказавшись на другой стороне, отчего-то остановился. Его потянуло оглянуться назад. На том месте, где он ранее стоял, гулял лишь ветер. Ни одной живой души не намечалось даже вдали парка, но Чонгуку показалось, что на него кто-то смотрел. Взгляд был пристальным, пускающим по телу мурашки, словно его прощупывали, оценивали. Глубоко вздохнув и мотнув головой, Чон попытался сбросить это неприятное чувство, и, значительно ускорив шаг с самого старта, двинулся прочь от парка. По пути он заглянул в пекарню и купил свежеиспеченные белые булочки к чаю, которыми редко себя баловал, и только дома заметил, что их было больше, чем он оплатил. Чонгук вспомнил, что продавщица как-то называла себя его поклонницей, но он даже и не думал использовать это себе во благо. Решив поблагодарить ее в свой следующий визит, мужчина поставил чайник разогреваться на плиту. Сидя в кабинете за полночь и мучая очередной лист бумаги, Чон опустошал шестую подряд чашку чая. Нотки мяты уже почти не ощущались на языке, ее было слишком много, даже уголки губ холодило. Чонгук почесывал их слегка отросшими ногтями, пока задумчиво размышлял над очередным словом. Из готового материала были лишь три зарисовки и сырое начало. «В старом городе повсюду была грязь. На тротуарах, на стенах домов, на колесах машин, на ботинках прохожих, на их брюках, на руках, на лице, в волосах, в сердце и даже в душе. Столько грязи не смог бы пережить ни один город, но этот стоял. Невозможно грязный, но не сломленный». *** Судорожно сглатывая скопившуюся слюну, Чонгук старается расслабить горло. Ему все труднее управлять своим телом, постепенно оно начинает перестраиваться по своим правилам. И в эти правила не входят эндорфины, не входит контроль, не входит реальность. В целом остается час или два, больше терпеть не получится. Можно и не терпеть, но мазохистская часть личности мужчины не позволяет ему выбраться из пут в самом начале. В этом проявляется ненависть к себе, желание искупить свои грехи. Чону кажется, что оступался он слишком часто за минувшие месяцы, и даже доведи он себя до высшей точки фантомно-реальной боли, не очистил бы душу. Ему остается лишь сжимать зубы, чаще дышать и ждать, когда же можно будет миновать грань. Холод стекла больше не ощущается, но озноб становится сильнее. Чон обхватывает себя руками, вжимается в угол между креслом и стенкой вагона. Там есть узкое, почти незаметное пространство. Влезть бы туда, спрятаться, раствориться в нем. Мужчина переплетает ноги и упирает их в пол изо всех сил, чтобы спиной плотнее прижаться к углу. Он чувствует, как под курткой, под сбившейся футболкой, под кожей, начинает что-то ползать, и ему хочется кричать в голос. Мерзкие ощущения то возникают, то пропадают в области живота, груди, спины, на бедрах, ногах и руках. Будто мелкие червячки копошатся в тканях, покусывают, щекочут. Оставаться спокойным от такого невозможно, и желание вылезти из собственной кожи растет с каждой секундой. Если бы не люди, если бы не эти ненавистные соседи, Чонгук уже был бы на полу, извивался и плакал, раздирая горло, как делал в свой первый раз. Это было лишь его проклятием, мужчина отчетливо это осознавал. Тэхен пришел около полуночи, зная, что писатель в это время обычно не спал. С порога бросившись на шею Чонгука, чтобы обнять, парень оповестил весь дом о своем присутствии звонким смехом. Мужчина давно привык к его шумным выходкам различного рода и, ответно обняв, пропустил в гостиную. Ханеу, проснувшаяся из-за гаммы резких звуков, которую создал ночной гость, вышла его поприветствовать. Ким подхватил кошку на руки и бухнулся вместе с ней на диван. Пока чай заваривался, Чон сидел на кухне и краем уха слышал, как Тэхен говорил с Ханеу. Ему было плохо слышно, о чем именно шла речь, но парень казался увлеченным своим рассказом, будто кошка являлась для него понимающим собеседником. Это показалось Чонгуку забавным, а вслед за одной мыслью, пришла другая: почему бы не показать Киму наброски новой книги. Он как-то говорил, что любил читать, но не придерживался во вкусах определенной литературы. – Почему город такой мрачный? – Тэхен колупал ногтем дырку на своих черных джинсах, задумчиво поглядывая в темное окно. – Он потонул в грехах, – Чон с мягкой улыбкой смотрел на парня, который, казалось, погрузился в иллюзорный мир едва зародившейся книги. Возможно, за окном он видел вовсе не темноту, а тот самый город. – У него больше не осталось сил на то, чтобы сохранять баланс. В результате, ему придется либо очиститься от грязи, либо окончательно пасть. – Очиститься или пасть, как забавно, – переведя взгляд с окна на мужчину, Тэхен медленно моргнул. Его длинные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки, отчего его лицо казалось таинственным. – А кто в нем живет? – Пока не знаю, – вопрос застал врасплох. Писатель никак не мог подобрать подходящих жителей, изо дня в день меняя фигуры, но в его фантазии все варианты были плоскими и скучными. – Посели туда нас, – пальцы парня продолжали терзать дырку. Он смотрел на Чона смущенно, но с какой-то зыбкой надеждой. Только зачем? Чонгук слегка нахмурил брови, всматриваясь в тени на лице Тэхена. Они не нарочно что-то прятали, и мужчине хотелось понять, что именно. – Это место идеально подходит мне, Чимину, Юнги, Намджуну и Джиён. Писатель молчал. Предложение показалось абсурдным и спасительным одновременно, ему самому подобное в голову не пришло бы. Он думал, возможно ли это: взять тех, кто существовал, и тех, кого по сути и не было, и поселить их там, где царила сплошная иллюзия. Что бы из этого могло выйти? На кончике языка защипало, и, просунув его меж зубов, Чон прикусил крайние сосочки. Сглотнув набравшуюся следом слюну, он притянул к себе чистый лист и взял в пальцы ручку. Так что бы из этого могло выйти? Возможно, что в итоге бы получилась поистине рождающаяся и умирающая история во всей красе. *** Единственное, что можно назвать плюсом навалившегося состояния – исчезновение голода. Желудок больше не сжимается и не урчит, но вместо него кричит все остальное, и делает это все громче и громче. Чонгук не знает, сколько точно терпит по времени, но его силы начинают сдавать. Взяв в руку рюкзак и поднявшись с кресла, он все же осторожно протискивается через ноги других пассажиров и выходит в коридор. Туалет находится в паре метров, далеко идти не надо, но когда Чон дергает ручку, то дверь оказывается запертой. Мысленно чертыхнувшись, мужчина опирается на стену, пытаясь перетерпеть очередную нахлынувшую боль. Где-то в копчике невыносимо ноет, и это ощущение упорно движется выше. Чонгук старается игнорировать боль и прислушивается к звукам за дверью, ему кажется, что там слишком тихо, возможно, там никого и нет, а дверь вообще заперта проводниками. Немного подумав и перехватив рюкзак из руки в руку, мужчина решает перейти в другой вагон. Слезящиеся и воспаленные глаза мешают ему смотреть вперед, а с трудом двигающиеся ноги безбожно начинают ныть. Он идет чисто на силе воли и желании свободно дышать, минует переходную площадку, грубо дергает ручку туалета и вваливается в кабинку, когда дверь все же спасительно открывается. Заперев замок, Чонгук какое-то время стоит боком к зеркалу и, слегка развернув голову, смотрит на себя. Отражение скалится. Полопавшиеся капилляры, потрескавшиеся губы. Оно взбудоражено и раздражено, оно выглядит как один из худших ночных кошмаров. Чон топтался в коридоре чужого дома, чувствуя себя ужасно неловко. Когда Тэхен говорил, что хотел бы познакомить его с Пак Чимином, мужчина не воспринял его слова всерьез, а когда парень все же вытащил его из дома, то отказываться было поздно. Ким заранее обговорил встречу с другом, и тот согласился, что показалось Чонгуку странным, так как не каждый бы больной диссоциативным расстройством идентичности человек легко впустил бы чужого в свою жизнь. – Да проходи ты уже, – Тэхен не отличался терпением, а потому просто вытянул писателя из коридора в гостиную. Он тоже жил в этой квартире, а потому считалось, что по большей части Чон пришел к нему в гости. Мужчине от этого легче не становилось, он не хотел причинять неудобства, а потому старался вести себя тихо и не совершать лишних телодвижений. Сидящий с ногами на диване Чимин не выглядел загнанным или потерянным, как его представлял себе писатель, он с любопытством разглядывал гостя. Его коленки прятались под старым растянутым свитером, как и кисти рук, из-за этого он казался крохотным и хрупким. Чонгук легко мог бы назвать его красивым, и большинству бы понравились его черты лица, но в них таилось что-то такое, что ранее мужчина пытался разглядеть и понять в Тэхене. Он заметил это лишь потому, что привык вглядываться в подобную неизвестность в парне, теперь она время от времени навязчиво бросалась в глаза. – Тэхен рассказал про Вашу книгу, и мне понравилась его идея, поэтому я согласился, чтобы Вы пришли, – то ли на лице Чона был так заметен вопрос, то ли Чимин догадался, как лучше снять чужую нервозность, которая практически ощущалась кожей. Его вежливость тоже располагала, и постепенно нервозность приглушалась. – Это лестно, конечно, но я бы хотел, чтобы для начала Вы сами прочли наброски, – во рту у Чонгука отчего-то было ужасно сухо, хотя истинный повод для волнения отсутствовал. Для него согласие через посредника не являлось столь же существенным, чем если бы оно было дано после изучения существующего материала. Мало услышать, Чон всегда считал, что важно увидеть и прочувствовать. Чимин бережно забрал себе протянутые листы и, закусив губу, покорно погрузился в чтение. Сидевший до этого тихо Тэхен тут же подскочил с места и унесся куда-то вглубь квартиры, спустя пару секунд послышался кратковременный звон чашек. Вновь наступившая тишина плотно заполнила гостиную, даже листы не шелестели. Ни дыхания, ни тиканья часов, ни шума от чайника. На какое-то мгновение время будто сжалось, замедлилось или остановилось. Вновь оно запустилось так резко, что Чонгук невольно дернулся. Ким вернулся в комнату с подносом, на котором чашки позвякивали друг о друга. Чимин, дочитав, прочистил горло и протянул листы обратно владельцу. Чон судорожно глубокого вздохнул, и его голова на мгновение слегка закружилась. – Люди с красивой душой пишут плохие книги, – Чимин взял с подноса одну из чашек и сделал уверенный глоток обжигающей жидкости. Немного поморщившись, он выдохнул через рот. – Это фраза из рассказа Осаму Дазая «Цветы шутовства». Мне нравится этот рассказ и эта фраза. Я думаю, в этом есть толика правды. А как Вы думаете, какая у Вас душа? – Полагаю, отвратительная, – заметив мелькнувшую в уголках губ собеседника улыбку, Чонгук и сам слегка улыбнулся. – Мои книги пользуются успехом. – Она отвратительная лишь в том случае, если ты согласен с этой фразой, – голос Тэхена, прозвучавший откуда-то сбоку, казался чужеродным. Он непривычно долго молчал и сидел в стороне, не попадаясь Чону на глаза. Мужчина задумался об этом лишь в то мгновение, когда вновь его услышал. – Тэхен-а, не мешай, – мягкость ноток Чимина намекнула на то, что он хотел лишь успокоить и понимал во всем этом явно больше, чем писатель. Чонгуку происходящее казалось каким-то призрачным, ведь он иначе представлял себе встречу и возможные диалоги. Мужчина ничего не знал о болезни, которую носил в себе Чимин, но обладая богатой фантазией, напридумывал себе список разнообразных проявлений. Видя же по итогу перед собой вполне здравого человека, Чон вошел в диссонанс. Он не хотел явно показывать то, что творилось в его голове, но ему было ужасно странно на душе. В особенности его удивило то, что они начали разговор о совершенно ином авторе, но о его черновиках не прозвучало ни слова. – Я люблю тех писателей, которые создают истории, основываясь на своей душе, – Чонгук не сразу понял, что обращались уже к нему. Чимин вытянул колени из-под свитера и, дотянувшись до подноса, поставил на него опустевшую чашку. – Почитайте рассказ, о котором я сказал, и Вы поймете, о чем я говорю. Писатели же читают других писателей? – Бывает, – сам Чон давно не читал, но говорить об этом в открытую не хотелось. Он с детства больше любил сочинять, чем поглощать. – Но обычно нет времени, ведь мы пишем. – Все же прочтите, перед тем как начать свою книгу, – поднявшись на ноги, Чимин смял рукава свитера в пальцах и, неловко поджав губы, вновь улыбнулся. – Я немного отдохну у себя, а потом вернусь. Дождитесь меня, пожалуйста, и мы обсудим персонажей. После его ухода Чонгук сидел на своем месте, замерев, еще несколько минут. Эфемерность постепенно растворялась, и он ощущал себя рассеивающимся в воздухе вместе с ней. *** Сев на унитаз, Чон копошится в своем рюкзаке. С собой у него есть все необходимое: героин, маленькая баночка, зажигалка и шприц. Они лежат в отдельном кармане, чтобы их легче было достать. Сколько же раз мужчина задумывался о том, что никогда бы не поверил, расскажи кто ему о его будущем. Запершийся в туалете дешевого поезда, чтобы ширнуться? Он будто герой чьего-то паршивого рассказа. Паршивого и жестокого. Найдите автора и плюньте ему в лицо. Чонгук судорожно облизывает шершавые губы. Ему нужно насыпать белый порошок в сосуд, развести его водой, нагреть, дождаться, пока раствор потемнеет, набрать наркотик в шприц и, зажав руку меж ног в районе кисти вместо жгута, вколоть героин в вену. Все действия доведены до автоматизма. Пара минут, и вот ты вновь жив. По крайней мере, так думаешь. Чонгук мгновенно чувствует успокоение. Его перестает бить озноб, ползание под кожей исчезает, глаза спокойно закрываются. Сознание кажется мягким как облако, протяни руку и сможешь дотронуться до него. Ощутимый мираж на кончиках пальцев, когда мир, наконец, на твоей стороне, и ты – истинная часть его. Долгожданное дыхание, хоть и замедленное, как и биение бесполезного сердца. В кафе почти никого не было, так как часы показывали восемь утра. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе и цитрусов. Чон уныло ковырял яичницу с томатами и слушал рассказ Хосока о предстоящей командировке. Он проснулся только ради друга, который хотел увидеться перед долгой разлукой, но выдавить из себя позитивный настрой не удавалось, хотя раздраженным  мужчина себя тоже не чувствовал. Компенсацией за красные глаза и постоянно желание зевать был полностью оплаченный завтрак, который безобразно остывал на идеально белой тарелке. – Твое беспокойство абсолютно нормально, – Чонгук наколол кусочек истерзанной яичницы и все же отправил его в рот. – Но ты со всем справишься, потому что профессионал своего дела. – Твоя вера в меня слегка утешает, – Хосок хмыкнул и вытер губы салфеткой. Со своим завтраком он быстро расправился, да и вообще с детства отличался способностью к быстрому употреблению любой пищи. Чон хорошо помнил, как в юные годы конфеты друга испарялись со скоростью света, а после он выпрашивал их у него. Собственно, не сложно было догадаться, чьим любимым врачом являлся стоматолог. – Тебя должно успокаивать твое портфолио и багаж знаний. – С этим как-то сложнее, – Хосок почесал веко костяшкой указательного пальца и, сложив руки на бедрах, пристально уставился на Чонгука. – Ладно, хватит обо мне. Как там твоя книга поживает? – Я написал две главы, а затем все стухло, – Чон поддел вилкой кружочек томата и поднес его к глазам, чтобы рассмотреть. – Никак не могу понять, что в повествовании не так. То ли я что-то упускаю, а потому текст кажется картонным, то ли я попросту двигаюсь не в том направлении. – А как же твоя муза? Не направляет тебя? Напрягшись от прозвучавших вопросов, Чонгук опустил помидор, его глаза забегали. Первым, о чем он подумал, была мысль, что друг узнал о Тэхене. Но как и откуда? С другой стороны, Чон не считал его своей музой, он вообще не думал о вдохновении как об одушевленном существе, но Хосок всегда трактовал его знакомства по-своему, потому и возникло такое предположение. Знакомить друга с Кимом писатель все еще не стремился, в этом не было смысла, они будто находились в параллельных вселенных, которым не нужно было пересекаться. Иногда мужчина вообще думал, что Тэхен – его туманная тайна, которой не хотелось делиться даже с самим собой. Все же взяв себя в руки, писатель вновь занялся яйцами как можно более непринужденно. – Муза?  – нотки в голосе получились соответствующими. – Ну, у каждого писателя же есть какая-то незримая вдохновительница? Нет? Смешок, вырвавшийся из груди Чонгука, прозвучал слишком громко. Он ощутил внезапное резкое облегчение, но чтобы как-то спрятать свою глупую нервозность, прочистил горло и постарался придать лицу повеселевший вид. – Если бы все было так просто, но, увы, выживаю без нее. – Попробуй отвлечься на пару дней, вдруг поможет, – Хосок вскинул руку, чтобы посмотреть на время, вряд ли специально игнорируя настенные часы кафе. – Ну что ж, спасибо, что уделил время. Мы так редко видимся в последние месяцы, что это начинает вгонять меня в тоску. – Твое повышение все же вышло тебе боком, – Чон быстро подцепил еще один кусок яичницы и запил его чуть теплым кофе в один глоток. Хосок в ответ закатил глаза и, выйдя из-за стола, направился к выходу. Писатель догнал его уже за дверью. Попрощавшись с другом, Хосок сел в подъехавшее такси, Чон же остался стоять на тротуаре, провожая машину взглядом. Когда автомобиль скрылся с глаз, Чонгук впервые совсем не ощутил укола одиночества. *** Дыхание беспощадной Вселенной стынет на щеках. Они бледнеют, их кожа утончается, пропуская четкую синеву. Если глубоко тронуть ногтем, то след останется белый, подобный тусклой лунной тропинке. Таков ли живой человек? А если нет, то какой он? Кто-то дергает ручку двери, но Чонгук на это не реагирует. Его голова прислонена к дверце настенного шкафа, руки опущены, тело расслаблено. Даже если бы он хотел, то не ответил. Чон далеко, гораздо дальше, чем может увезти транспорт. Он там, где под стук колес поезда, похожего теперь на колыбельную, взрываются звезды. Они – теплота льда. Они – сияние сумрака. Они – внутри и снаружи. Двадцать одна тысяча звезд, распадающаяся на двадцать один миллион частей, состоящих из двадцать одного миллиарда молекул. Чону так тепло, будто его обнимает мать, гладит по голове и напевает ей одной ведомую мелодию, а в словах он слышит: «Больше ничего нет, засыпай. Все будет хорошо». – Джиён просила, чтобы ты подарил ей медведя, – Ким уперся подбородком в плечо писателя, заглядывая в исписанные листы. Иногда Чонгуку казалось, что парень жил с ним, а не просто совершал набеги на его дом, так часто он появлялся. – Большого, с нее ростом, – палец Тэхена скользил по чернилам, размазывая некоторые символы, не те, что были важны, но избирательно самые неудавшиеся. Отвратительная ручка постоянно марала бумагу. – Не могу, ее родителям нет до нее дела, – ощутив на своей щеке давление, Чон, не глядя, перехватил руку парня, который решил вытереть испачканный палец об него. Хмыкнув, Ким подергал рукой, и не получив освобождения, просто обошел кресло и бухнулся на колени писателя. Некоторое время назад Чонгук сам впервые утянул его на себя, лишь бы тот не мельтешил перед глазами, так как мужчина пытался сосредоточиться. Это помогло, парень затих, а после сам стал забираться на его колени, когда заблагорассудится. Чон совершенно не был против. – Подари через кого-нибудь другого, – пристроив голову на плече писателя, Тэхен уткнулся носом в его шею. Его дыхание щекотало кожу. – Ни Юнги, ни Намджун не станут этого делать, а Чимин появится гораздо позже, – с Кимом на коленях писать было невозможно, да и запал у мужчины за вечер пропал. Бросив ручку на стол, он приобнял парня и подтянул его повыше. Во время обсуждения книги Чимин договорился с Чонгуком, чтобы тот сначала ввел в рассказ остальных и только в конце добавил его. Писатель увидел в этом желание абстрагироваться от личностей, что очевидно являлось беспокоящим парня фактором, поэтому легко согласился. У него имелись примерные представления о том, какими должны были быть персонажи, какой была бы их жизнь, и какую историю под собой они бы имели, и просьба не нарушала задумку. После согласия Чимин ушел, а его место заняла малышка Джиён. И это было так странно для писателя, увидеть, как смягчились черты лица, в глазах возникло блестящее любопытство, а губы растянулись  в широкой улыбке. «По тебе ползают гусеницы», – это было первым, что услышал от Джиён Чонгук, а затем комнату наполнил веселый смех. Потом Чон узнал, что ее галлюцинации не всегда были страшными, что она любила сладкую вату и лимонное мороженое, а также терпеть не могла, когда Намджун заставлял ее читать вслух. И вот теперь Джиён захотела медведя. – А я? – Тэхен облизал чернильный палец и размазал слюну с синевой меж пальцев. Он знал ответ, но зачем-то в очередной раз спрашивал. – Ты с ней не знаком. – Это нечестно, – парень заерзал на коленях и, обхватив Чона за шею, прижался ближе к нему. Порой он напоминал требовательного кота, может, поэтому так нравился Ханеу. – Я не хочу быть одиночкой. Это не похоже на меня. Введи еще одного персонажа. – Какого? – Чонгук терпеливо гладил Кима по спине. Он думал, что те черты, неподдающиеся разгадке, объяснили бы ему многое, но даже так парень нравился ему. Он олицетворял нагло ворвавшийся в его жизнь вихрь, но гармонично в нее вписавшийся. – Себя, – ответ прозвучал на грани выдоха, заставив кончики пальцев внезапно онеметь. Парень расслабил руки вокруг шеи и запустил пальцы в волосы писателя. – Нет, не получится, – Чону это показалось неудачной шуткой. Его город не предназначался для тех, кто вечно прятался, в нем жили только те, кто не боялся быть грязным. – Я не подхожу. – Ошибаешься, – немного отстранившись от мужчины, Тэхен обхватил ладонями его лицо. Уголки губ парня приподнялись, в глазах появилась какая-то муть. На секунду Чонгуку показалось, что он пьян, хоть такого и не могло быть, но мысль о том, что город мог бы его принять, приятно кольнула грудь. – Нужно лишь немного подправить тебя, и ты идеально впишешься. Ощутив на губах тепло, Чон без колебаний отдался ему и закрыл глаза. Тэхен целовал медленно, изучающе, его пальцы бережно поглаживали щеки писателя. Чонгук позволял ему уводить себя по размытому пути, залитому чернилами и нежностью. Город принял нового жителя, пожрав его с тихим чавканьем и удовлетворенно булькнув. *** Будучи ребенком Чон часто слышал от своей матери наставления, которым старался соответствовать, но она была слишком доброй и чистой душой для окружающего мира, поэтому мальчик лишь попадал в неприятности, пытаясь жить по ее советам. С годами ему все сложнее было оставаться приверженцем материнских напутствий, а потому он сам не заметил, как отдалился от нее, а осознал это лишь стоя на ее могиле. Чонгуку тогда было пятнадцать. Ощущая грань недолгой эйфории, мужчина думает, что он безумно далек от того мальчика, который прислушивался к своей маме. В нем нет ни капли праведности, его душа изъедена ядовитым туманом собственных стремлений к идеалу. Будучи известным Чон обладал некоторыми излишками, не испытывал материальной нужды, но постоянно чувствовал, что чего-то не хватало. Это было в подсознании и никак не вымывалось тем, что давали физические вещи. Оно то росло, то уменьшалось, но покоя не давало. Чонгук старался заглянуть в себя с переменным успехом, и, в итоге, после нескольких лет вопросов без ответа, этим чем-то оказался идеал, пропитанный сладкой отравой. Она выжгла не только нутро, пострадало все. Чону чудится, что по его венам течет чистый яд, и так должно быть, иначе он бы давно ушел в небытие. Это в прошлом яд все уничтожал и разрушал, теперь он питает, дарует и спасает. Он – благодать. Джиён лежала на полу, скрестив ноги в воздухе. Вокруг нее были разбросаны листы и карандаши. Девочка рисовала животных, иногда подсматривая в энциклопедию, чтобы вспомнить, что упустила. Ее картинки отличались от настоящих зверей, но это не мешало малышке гордиться собой. – Нарисуй Джиён слона. Чонгук удивленно приподнял бровь в ответ на просьбу. Ким, валяющийся на пледе рядом с девочкой, коротко хихикнул. Он знал, что рисование никогда не было коньком мужчины, так как, забравшись как-то на чердак чужого дома, нашел там альбомы юности с кривыми попытками в карандашное творчество. Чон тогда густо покраснел и бесполезно соврал, что они принадлежали не ему. – Попроси лучше Тэхена, он все равно ничем не занят, – парень действительно бездельно проводил уже третий час, то впадая в состояние дремы, то скучающе наблюдая за деятельность остальных. – Милый братик всегда рисует,  – малышка надула губы и сморщила носик. – Джиён хочет, чтобы сегодня нарисовал Новый братик. Протянув Чону карандаш, девочка ожидающе замерла. Ее глаза выражали такую мощную мольбу и надежду, что Чонгуку пришлось сдаться и покорно начать рисовать. Что в юности, что во взрослом возрасте, он плохо понимал пропорции, а потому рисовал больше фигурную вариацию слона, чем-то что-то даже издалека похожее на реальность. Джиён, пристально следившая за процессом, молчала, поэтому писатель без тени сомнений продолжал создавать своего экспериментального слона. – Он ужасно нелепый и смешной, – вынес вердикт ребенок, получив рисунок. – Почему у него такой странный хобот? – У меня дрогнула рука, – выдохнул Чон, косясь на не среагировавшего Тэхена. Обычно он бы не упустил шанса посмеяться. Джиён приняла сидячее положение, рассматривая рисунок, ее губы на мгновение сжались. Отодвинув лист подальше, она прикрыла один глаз и наклонила голову, продолжая оценивать то, что ей нарисовали. – Джиён нравится, – заключила она и отправила слона к своему карандашному зоопарку. – А Новый братик сможет нарисовать оленя? Чонгук хотел было начать вымаливать помилование, но Джиён внезапно как-то сникла и застыла. Ее взгляд словно остекленел, а тело стало кукольным. Такая резкая перемена озадачила мужчину. Он поднял глаза на Тэхена, но тот выглядел абсолютно спокойным и расслабленным жестом показал, что все в порядке. – Строгий братик сказал, что Джиён пора, – прошло около минуты, прежде чем голос появился будто откуда-то из глубины и оборвался на последней ноте, черты лица стали медленно огрубевать. Сюрреалистичность происходящего заставила Чона смотреть пристальнее обычного и чаще сглатывать. Он приходил в квартиру всего в четвертый раз и был знаком лишь с Чимином и Джиён, остальные не стремились знакомиться с ним, по-видимому, изучая со стороны. Конечно, мужчина имел некоторую информацию о Намджуне и Юнги, но этого было мало, ему требовалась личная беседа. Отчасти он все же боялся взаимодействия с ними, так как плохо понимал, с чем имел дело, в его представлении все еще ощущалась поверхностность. Проявившаяся острота во взгляде и сложенные домиком пальцы говорили об уверенности нового собеседника. Поднявшись с пола, он переместился к дивану и с идеально прямой спиной занял место у подлокотника, ближе к столу, который ранее занимал писатель, составляя текстовые наброски. Чонгук мазнул взглядом по Тэхену, тот все также лежал, но закрыв глаза. Парень, вероятно, не собирался как-то помогать, сглаживать углы или что-то в этом роде. – Добрый вечер. Хоть приветствие и прозвучало дружелюбно, Чон уловил скрытое безразличие. Вернувшись к столу, так как на одном уровне разговаривать было легче, он слегка поклонился и поприветствовал собеседника в ответ. – Меня зовут Намджун. Можете не представляться, Ваше имя я знаю. Прошу прощения, что прервал игру с Джиён, малышке пора было отправляться спать. – Все в порядке, – Чонгук чувствовал себя неловко, и сердце бешено колотило в груди. Бесцветная вежливость Намджуна лишь добавляла ему потливости на ладонях. – Я рад с Вами познакомиться. – Я думаю, пока рано делать выводы эмоционального характера, – мужчина перевел взгляд с собеседника на тихо лежащего Тэхена. – Как ты себя чувствуешь? Ким ответил мычанием и лениво махнул рукой, словно просил отвязаться от него. Чонгук в начале вечера ловил себя на мысли, что парень казался странным, но затем погрузился в рассказ, а после отвлекся на Джиён, и только прозвучавший вопрос вернул его вновь к первоначальной мысли. Тэхен не проявлял себя в своей обычной манере, он лежал, когда писатель пришел, не вставал все прошедшее время, и даже на Намджуна не хотел реагировать. Чон спросил бы его, если бы они были одни, но в присутствии другого человека он предпочел смолчать и подавить свой интерес. Если за все время Тэхен не пожаловался и не попросил помощи, значит, он справлялся самостоятельно, и было бы неуместно приставать к нему с расспросами от своего лица посреди знакомства с новой личностью Чимина. – Ты такой проблемный, – не увидев отклика на свои слова, Намджун дернул подбородком и вернул внимание Чонгуку. – Удивительно, что Вы его так долго терпите. Чон не нашелся, что ответить, лишь приоткрыл рот и обратно его закрыл. Присутствие Намджуна давалось ему труднее, чем всевозможные выходки Тэхена, которые он успел на себе ощутить. Желание встать и попрощаться глодало писателя изнутри сильнее и сильнее, но он давил его ради рассказа, которым был окрылен. Предстояло еще знакомство с Юнги, и Чонгук даже не надеялся, что оно собиралось быть простым. – О чем Ваша книга? – заинтересованность в Намджуне явственно отсутствовала, но Чона это не смущало, он собирался общаться с личностями даже в том случае, если бы они поносили его. Каждый из них придерживался своего стремления: писатель желал создать шедевр, личности удовлетворяли потребность хозяина, а Чимин…Его душа была глубже других. После долгих разговоров с ним, Чонгук предполагал, что он мечтал освободиться. Чон прочистил горло, откинулся на жесткую спинку кресла и слегка откинул голову назад. Он готов был ответить, но слушать Намджуну предстояло долго. *** Чонгук бесцельно бродит взглядом по стенам туалета, возвращаясь к реальности. С каждым разом эйфория длится все меньше, и рано или поздно она должна закончиться. С ее окончательным уходом останется лишь потребность организма, отказывающегося работать самостоятельно, и тогда точка невозврата станет еще жирнее. После дозы тело готово функционировать какое-то время дальше, поэтому Чон медленно поднимается на ноги и за шаг достигает умывальника. Холодная вода смывает остатки сонливости. Мужчина трет веки, где недавно кололи крошки, фантомная остаточность отдает легким покалыванием, и лишь когда он перестает ее чувствовать, успокаивается. Опустив руки под воду, Чонгук замирает, глядя на них. Пальцы длинные, худые, с поломанными ногтями. Вены тусклые и исколотые. Он отколупывает с запястья засохшую корочку, и она уплывает, смываясь водой. Чон хочет утечь вслед за ней, хочет отмыться от своих рук. Они все же не его, они отвратительные, но он помнит свои, отчетливо помнит, а потому уверен, что эти чужие. Внезапно вода отчего-то начинает сбоить, и в холодный поток врезается горячий. На мгновение Чонгуку кажется, что кисти розовеют, приобретая нормальную мягкость. Мелькает мысль, что его руки спрятаны за искусственной кожей, а вода все же смывает чуждый покров. Когда морок пропадает, Чон пару раз царапает ногтями ладони, пытаясь до конца содрать инородную оболочку. Руки лишь краснеют, но остаются такими же костлявыми, и это зарождает в нем отчаяние. Где-то там. Глубже. Запрятанными. Под кожей? Под мясом? Под костями? Должны быть его руки. Чонгук бьет кулаками по зеркалу, которое, разлетаясь, разрезает кожный покров. Удары сыплются один за другим. Раны кровоточат, и алые ручейки текут под куртку. Чон останавливается лишь тогда, когда зеркало полностью осыпается в раковину, но он не чувствует себя удовлетворенным. Эти бардовые ободранные кости, это все еще не его руки. Когда первые лучи рассветного солнца проникли в комнату, Чонгук досадно зажмурился. Он провел ночь без сна, но не дописал даже одну главу. Постоянные спады и подъемы творческих способностей его выматывали, писатель третий день выживал на кофе, но выдавливал из себя текст по капле. Потянувшись и зевнув, Чон встал из-за стола и направился на кухню. Следом за ним в дверях возникла Ханеу, которая легко подстраивалась под режим хозяина. Она потерлась о ноги писателя и запрыгнула на стул, собираясь улечься там и наблюдать за приготовлениями бодрящего ароматного напитка. Чонгука немного беспокоило то, что любимица не проявляла былого интереса к кошачьим вкусняшкам, которые четвертый день пылились в миске. Ханеу в целом выглядела тоскливой, и Чон предполагал, что дело было в Тэхене, который не появлялся продолжительное время. Они не виделись примерно неделю, что за последние месяцы вечного пребывания парня в доме воспринималось странно. В те дни, когда мужчина приходил поговорить с Чимином и другими, он тоже не встречал Кима, а на вопрос о местонахождении, ему отвечали, что тот на прогулке. Чонгук ловил себя на мысли, что без Тэхена ему было одиноко и некомфортно, но связаться с ним как-то иначе у него не было возможности, даже телефон в их квартире банально отсутствовал. В целом они были знакомы пять месяцев, и благодаря тому, что Ким без умолку болтал, писатель многое знал о нем: предпочтения в еде, в фильмах, в темах для вдумчивых разговор, любимые цвета, погодные явления, места для прогулок. Тэхену нравилось носить большие свитера и кутаться в чужие куртки; он любил собак больше, чем кошек, но Ханеу была исключением, ее бы он ни на кого не променял; в спорах шел до последнего, пока оппонент не сдавался, ему важно было быть правым; если оставался на ночь, то спал всегда справа от Чонгука и только в его кровати; и то, что мужчина узнал о нем не так давно – Ким обожал подолгу целоваться. Эмоционально он отличался от писателя, но это было тем, чего как раз не хватало для полной гармонии. И вот теперь, в его отсутствие, эта гармония распадалась, и вместе с ней постепенно улетучивалось спокойствие в доме. Сделав на месте пару глотков кофе, Чон вернулся с чашкой в кабинет. Книга не оставляла его в покое, хоть и не писалась должным образом, к тому же был срок сдачи предварительного материала, неумолимо приближающийся день ото дня. Бухнувшись обратно в кресло, мужчина приблизил к себе один из последних листов. «Облака над крышами прятали злое солнце, выжженная трава под ногами доживала свои последние секунды в тени». После знакомства с Намджуном писатель через главу ввел его персонажа, набросал три возможных варианта развития событий и кучу описаний. Ему не хватало Юнги, который должен был появиться почти одновременно с Намджуном, а потому процесс застопорился. Чонгук потер переносицу и сделал еще пару глотков кофе. Можно было отложить на время эту ветвь повествования и начать ту, где фигурировал персонаж Тэхена, но мужчина ощущал в руке дрожь, когда даже просто думал об этом. Он обещал ввести в рассказ себя, но сказать оказалось проще, чем сделать. Чего-то определенно не хватало, будто существовала невидимая стена, которую нечто должно было сломать, но Чон никак не мог понять, что именно. Качая ручку в руках, мужчина допил остатки кофе. Поставив чашку подальше на стол, он откинул голову назад, вытянул ноги и прикрыл глаза. Ручка продолжала качаться в его пальцах, пока он размышлял над продолжением книги. Он помнил, что Джиён хотела медведя, что Чимину рано было вливаться в сюжет, Намджун пока ничего не просил, он больше отвечал на вопросы, чем действительно вникал в суть. Так в туманно-вдумчивом состоянии мужчина провел весь день, то дописывая строчки, то вычеркивая их. К готовому материалу прибавилось ровно семь листом, этого было, несомненно, мало. Когда время перевалило за девять, Чонгук решил закончить работу и вздремнуть. Тело ныло и требовало горизонтального положения, но на полпути до спальни писателя остановил громкий стук в дверь. Мысль о том, что это мог быть Тэхен, заметно взбодрила. Выйдя в коридор, Чон посмотрел в глазок, и когда его ожидания оправдались, стремительно распахнул дверь. – Я та-а-ак соску-учился, – пропел Ким, с порога влетев в мужчину. Тот не успел ничего ответить, заткнутый настойчивым поцелуем, и вместо слов сильнее вжал парня в себя. Вместе с Тэхеном в коридор проник снег и ветер, обдав Чонгука морозом, но мягкие губы и горячий язык Кима вмиг пустили по телу согревающий жар. Они целовались так жадно, что чуть не упали, спасла банкетка. Следом где-то рядом мяукнула кошка, явно требуя внимания и к своей персоне. – Оказывается, меня здесь очень ждали, – с громким чмоком отпустив чужие губы, рассмеялся Тэхен. Спрыгнув с колен Чона и быстро избавившись от верхней одежды и обуви, он игриво поманил мужчину пальцем и скрылся в дверях кабинета. Чонгук переглянулся с кошкой, которая, мяукнув и махнув хвостом, направилась следом за убежавшим парнем. Писатель был рад увидеть Кима вновь, особенно в таком приподнятом настроении, но что-то зародило в нем тень беспокойства, и это был не только привкус алкоголя, оставшийся на языке. Зайдя в кабинет, Чон нашел парня за своим столом. Он изучал исписанные листы, перебирая их правой рукой, а левой гладил урчащую кошку. Остановившись рядом, мужчина легко коснулся пальцами его волос, будто он тоже был котом, Тэхен в ответ притянулся ближе и довольно промычал. Парень ткнул пальцем в одну из строчек, с силой надавливая на бумагу. Его взбудораженность сквозила даже в мелких движениях, она казалась какой-то неестественной, странной, отчего-то даже немного пугающей. Оттого, что Чон ранее не видел его таким, напряжение сложнее было унять, но он мысленно приказал себе успокоиться и не накручивать. – Мне нравится это, – нижняя губа парня слегка нервно дернулась. – Оно не убивает тебя изнутри, когда ты перечитываешь? Казалось, что даже мыслил он иначе, что видел нечто большее, чем просто кучку символов. Текст ожил, пронзил насквозь, оставил в груди зияющую рану. Вряд ли бы кто-то другой понял вопрос, но для писателя он был прозрачным. – Убивает, когда пишу, – Чонгук залюбовался тем, как начал меняться блеск в глазах Кима, когда тот услышал ответ. Он становился неестественно ярким, но манящим и поглощающим. Момент, когда они впервые настолько четко поняли друг друга, не мог пройти бесследно. Пусть даже рожденный чем-то извне, он создал новый вид связи, который Чон однозначно не хотел терять, наоборот, стремился схватить крепче и познать его сполна. Потянувшись к чарующему блеску, мужчина вовлек Тэхена в новый поцелуй, более щадящий, но глубокий. – Я вижу, что ты растерзан и истекаешь кровью, – парень глотнул воздуха и улыбнулся. Его улыбка оказалась такой ослепительной, что резанула писателя по глазам, его дыхание сбилось вновь, так и не успев восстановиться. Алкоголь на губах и в воздухе ощущался сильнее, Чонгук ощутил себя пьяным, хоть и не пил, и это стало тем, что пустило трещины на невидимую стену, которую он не знал, как разрушить. Его словно озарило, он понял, чего не хватало, что могло помочь. Это было необходимо настолько, что все остальное потеряло значение, и чем бы ни обернулось желание, оно того стоило. – Растерзай меня сильнее, – сорвалось полушепотом с губ мужчины и отразилось вспышкой блеска в глазах Тэхена. Парень облизнулся и потерся носом о щеку Чона. Он будто о чем-то сразу подумал, но ему требовалось немного времени, чтобы решиться. Писатель покорно ждал, жадно вдыхая его запах, в котором все еще ощущались нотки алкоголя вперемешку с чем-то сладким. Тихое шуршание внизу намекнуло, что Тэхен все-таки сделал выбор и зачем-то полез в свой карман. Вытащив оттуда руку, он поднялся на цыпочки и настойчивым жестом протолкнул в рот Чонгука фиолетовую таблетку. – Тогда проглоти это и переспи со мной, – его улыбка засветилась ярче, когда кадык писателя уверенно дернулся. *** Кровь смывается плохо, раны саднят, и Чон увеличивает напор воды, надеясь так справиться с проблемой. Его понемногу отпускает, он начинает осознавать, что натворил. За зеркало придется платить, но денег нет, руки бы чем-нибудь замотать, но из вариантов только футболки из рюкзака. Когда ты ядовит, жить становится сложно. Пытаясь спасти себя, лишь сильнее увязаешь. Достав одну из футболок, Чонгук разрывает ее на две части. Кое-как обмотав руки, он на некоторое время останавливается взглядом на осколках зеркала, в которых его лицо отражается разбитым, а затем уходит прочь. В коридоре по-прежнему тихо, люди спят. Единственным отличием является лунный свет, все же проникший в поезд и окутавший его со всех сторон. Вернувшись в свой вагон, Чон также осторожно пробирается на свое место. Соседи мирно сопят, не реагируя на его передвижения, и мужчина удовлетворенно выдыхает. Снова уткнувшись в окно, он думает, что возникшее умиротворение совершенно не подходит этому месту. Должно быть не так. Точно не так. Тэхен пьяно хихикнул, поправляя на голове Чимина розовый ободок. Он принадлежал Джиён, но время давно было не детским, а потому последние два часа в нем щеголял мужчина, даже не заметив украшения. Чимин потрогал волосы и, смиренно хмыкнув, стянул ободок. Дернув несопротивляющегося друга на себя, он водрузил аксессуар на его голову. Ким фыркнул, но снимать не стал. – Тебе идет, – получив за комментарий тычок ногой в живот, Чонгук дернулся телом вместе с рукой, а потому вино в его бокале чуть не расплескалось. Отхлебнув побольше алкоголя, чтоб точно не пролить, он перехватил парня за лодыжку и чмокнул его в пятку. – Мы выпили одинаково, но почему я пьянее? – вопрос Тэхена предназначался Чону, но смотрел парень на Чимина, потому что в его положении поднимать голову было затруднительно. Друг же за вечер сделал лишь пару глотков, но и этого ему хватило, чтобы слегка размазать сознание. Он плохо переносил алкоголь. – Потому что ты ничего не ел. – О, точно, – Ким вновь хихикнул. – Я вообще сегодня забыл поесть. – Тэхен-а, – Чимин заметно напрягся, его пальцы сжали концы волос друга, а плечи распрямились. Видя такую реакцию, Чонгук подумал, что это, вероятно, больная для него тема. – Я же просил заботиться о себе, а ты пообещал, что будешь делать это. – Все в порядке, – боднув Чимина головой в бок, Тэхен протянул к нему руки и дотронулся пальцами до его губ. Картинка выглядела перевернутой, потому ему понадобилось время, чтобы, будучи пьяным, правильно приподнять уголки. – Улыбнись мне. Чимин смерил парня возмущенным взглядом, по-видимому, это затронуло его сильнее, чем можно было предположить. Казалось бы, мелочь, но для него это стало отправной точкой. Он с самого начала их встречи казался взволнованным, Чонгук не привык видеть его таким, но лезть в душу не смел, у них были не те отношения. Конечно, беседы помогали узнавать Чимина лучше, но все равно оставалось множество потаенных комнат в его душе, которые были известны лишь избранным, и приходилось прислушиваться и присматриваться, надеясь понять. Ким же, казалось, не воспринимал  волнение друга всерьез. Подтянув к себе ноги и выгнувшись, он принял сидячее положение. Его рука потянулась к бутылке, которая стояла чуть поодаль от дивана, там, где парень ее и оставил. Чон  машинально схватил его за кофту, чтобы придержать от возможного падения, что повеселило Тэхена. – Я пока контролирую себя, это необязательно. – Тебе так только кажется, – нотки в голосе Чимина отдавали едва ощутимой сталью. Он начинал закипать, и это беспокоило Чонгука больше, чем, возможно, должно было, так как череда его догадок складывалась в определенную мозаику. Писатель непредотвратимо оказывался в эпицентре бури, которая имела под собой неизведанную им глубину, и предчувствие говорило, что ее тьма могла зацепить и его. – Ты доводишь себя в очередной раз, я же вижу. Они мне никогда ничего не скажут, ты должен признаться сам. Ты знаешь, как я ненавижу ложь, поэтому не смей лгать. Скажи правду, ты ведь снова принимаешь ту цветную дрянь? Как долго? Мазнув взглядом по Чимину, Ким сморщил нос и сделал большой глоток из горла. Ему явно не хотелось отвечать, но выбор предоставлен не был. – Чуть больше месяца, – опустив бутылку обратно на пол, Тэхен пододвинулся ближе к Чону и, упав к нему в объятия, обвил его руку вокруг своей талии. – Но я же не один, он присмотрит за мной. От ответа лицо Чимина вмиг побледнело. Его волнение, вероятно, достигло пика, и виной тому был Ким, действительно не отдающий себе отчета на пьяную голову. Писатель хотел бы что-то исправить, но у него не было четкого понимания, как это сделать, что можно предпринять, ему оставалось лишь молчать и ждать развязку. Приподнявшись, Чимин судорожно забегал взглядом с Чонгука на друга. Инстинктивно прижимая Кима ближе к себе, Чон наблюдал, как тьма из глубины поднималась все выше, стремительно и беспощадно. – Ты совсем с ума сошел? Зачем его втягивать? Боже, Тэхен-а, ты хоть осознаешь масштабы собственной глупости? Ты прост…– запнувшись на полуслове, Чимин рухнул обратно на свое место. Краска с его лица, казалось, окончательно сошла. Его затрясло как болванчика на какое-то мгновение, но все прекратилось так же резко, как началось. Чонгук судорожно сглотнул и залпом допил оставшееся в бокале вино, от такого зрелища его замутило. Ему показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов, когда его глаза встретились с новым взглядом, ранее не знакомым и безумно колючим. Холодная ярость опалила хлесткой волной, и даже Ким немного напрягся, его пальцы переплелись с пальцами писателя, а дыхание замедлилось. – Ты снова довел его до приступа! Защитник был в бешенстве. *** На лице Чонгука бликует лунный свет, мешая дремать. Под закрытыми веками белое пространство с нарушенным ходом времени, прячущее в себе потаенные страхи. Чон ловит их на периферии сознания, но не может уцепиться за них. Откуда им вообще взяться? Пока поезд едет, а сердце качает кровь, страхам нечего делать в его голове. Мужчина даже не может понять основу прячущегося беспокойства. От этого зудит в затылке, где-то внутри, под кожей, уже иначе. В какой-то момент Чонгук замечает, что к лунному свету примешивается иной. Открыв глаза, он видит огни ночного города. Наверное, планируется остановка, но мужчина не собирается выходить ни на одной из них. Чон прячет замотанные руки в подмышках, чтобы проснувшиеся соседи не заметили их, ему не хочется ловить на себе лишние взгляды. Мелькающий город чудится размазанным по сетчатке глаз, когда мужчина пытается вглядеться  в него. С железной дороги в полутьме плохо видны высотки, построенные вдалеке, на переднем плане в основном частные дома и старые двухэтажки, но и они будто вторгаются из соседней вселенной, прорывая время и пространство. Чонгук пытается настойчиво сморгнуть возможную пелену, но это не помогает, сколько бы он ни старался. Скорее всего, усталость дает о себе знать. Чон вжимается в кресло, ежится и вновь закрывает глаза. После дремы должно стать лучше. Урчание Ханеу было слышно в каждом уголке комнаты. Она подставляла то одно, то другое ухо под нежные пальцы Тэхена и наслаждалась лаской. Это действо продолжалось изо дня в день, так как после ссоры с Чимином и последующим появлением Юнги, Чонгуку пришлось приютить парня. В тот день защитник долго на повышенных тонах выговаривал Киму то, что думал о нем, а потом выставил его за дверь. На Чона он лишь грозно поглядывал, по-видимому, воспринимая его просто как несведущее дополнение к виновному. Писатель в конфликт не полез, но свои извинения на всякий случай принес: ссора с Юнги ему была ужасно невыгодной. По итогу Тэхен на время остался жить у него, а сам мужчина через день наведался в их квартиру, чтобы проверить Чимина. Там его встретил Намджун, и они проговорили до вечера. Чонгук узнал, что сознание большую часть времени занимал рационал, так как Чимин находился в нестабильном состоянии, и Юнги отказывался его будить. Намджун не смог ответить, как много времени требовалось хозяину, чтобы прийти в себя, но передал сообщение от Юнги, что тот готов уделить ему внимание через пару дней, ради того же Чимина. Домой Чон вернулся в сложном психологическом состоянии, и остаток дня провел, закрывшись в кабинете и корпя над книгой. Волосы Тэхена спадали на его лоб, закрывая глаза, и писателю не нужно было видеть их, чтобы точно знать, что парень плакал. Он, несомненно, винил себя за свои поступки, но не хотел мешать своими переживаниями хотя бы в утро. Прошлой ночью они оба долго не спали. Чонгук гладил его по спине и слушал шепот в район шеи, Ким гипнотизировал его своей откровенностью, постепенно разбавляя неизведанную тьму познанной глубины тусклым светом. Он говорил: «Ему сложно с ними, понимаешь? Они и защита, и мука. Будто в одно мгновение дышишь спертым воздухом и идешь по горячим камням, а в другое – не можешь ни дышать, ни идти, и других вариантов просто нет». Чон, конечно, не понимал, но целовал в лоб и продолжал гладить любимые позвонки и ребра, ощущаемые даже через плотную ткань рубашки. Ноги Тэхена отчего-то не согревались даже под теплым одеялом, парень прижимался ими к ногам писателя и дергал пальцами его штанину. Он шептал: «Но мне тоже сложно. Просыпаться утром, засыпать ночью, каждый день жить с самим собой. Я просто пытаюсь сбежать, слышишь? Сбежать и не вернуться, и я хочу забрать тебя с собой. Ты ведь пойдешь со мной, да? Да? Пожалуйста, мне очень это нужно». Ким казался трогательно хрупким и потерянным, загнанным в угол собственным разумом. Чонгук не мог оставить его, ни когда сердце болезненно сжималось при взгляде на него, а глаза и губы щипало. И если Чимина мог понять разве что он сам, то понять Тэхена было проще, мужчина чувствовал нечто подобное, только его побег заканчивался гораздо проще, всего лишь писательством. Наблюдая за методичными поглаживаниями парнем серой шерсти Ханеу, Чон думал, что герой Тэхена получался более приближенным к оригиналу, чем остальные. В его голове тоже царил хаос, а в действиях наблюдалось отчаяние. Он бродил по улицам города, стучась в обшарпанные двери покинутых квартир, и оставался без ответа. То ли ему было неизвестно об отсутствии жильцов, то ли он не нуждался в ответе вовсе, и Чонгук представлял Кима точно таким же, стучащимся в запертые двери, делающим это просто от скуки, совершенно не ожидающим, что очередная дверь все же откроется и его впустят. Войдя же, уходить он не захочет, да его и не соберутся отпускать, даже пойдут вместе с ним дальше по улице. Стучать, стучать и стучать. Внезапный звонок в дверь разрушил царящую в доме идиллию. Ханеу навострила уши и мяукнула, в отличие от хозяина дома она всегда была рада гостям, писателя же намечающееся вторжение лишь напрягло. Его вытряхнуло в реальность слишком резко, что отдало болью в груди. Прийти к нему мог только Хосок, который вероятно вернулся из командировки, а наличие в доме Кима означало нежелательное знакомство. Застыв в кресле, мужчина мучительно ожидал, можно ли избежать встречи, если притвориться, что дома никого нет. Краем глаза он видел на себе заинтересованный взгляд Тэхена, но умышленно игнорировал его. Когда к звонку присоединились настойчивые удары в дверь, писатель обреченно вздохнул и направился в коридор. Конечно же, Хосок знал его слишком хорошо, чтобы поверить, что тот отсутствовал дома почти в начале дня. – Ты настолько заработался или не рад мне? – выпалил друг, как только дверь открылась. Подняв с крыльца пакеты, он втиснулся в проем и принялся снимать ботинки, придерживая их носком за пятки. – Просто чувствую себя не особо расположенным к гостям, – Чон смерил взглядом Ханеу, которая прибежала вслед за ним и принялась отираться о хорошего знакомого, и, забрав пакеты,  направился на кухню. – Сейчас я это исправлю, – вместе с приходом Хосока в дом проникли лишние шорохи и суета, писателя это впервые нервировало, но он старался унять в себе неприятные чувства. Мужчина поймал себя на мысли, что Тэхен тоже менял привычный ход жизни спокойного и вечно сонного дома, но его присутствие будто не разрушало его, а перемешивало одно с другим, поэтому все ощущалось иначе. – Я…, – поставив пакеты на стул, Чон попытался собраться с мыслями. Ему не хотелось быть грубым и выставлять друга вон, но иначе было еще хуже, он мог бы испортить все так же, как Ким с Чимином, а исправить вряд ли, он боялся этого. Его терзало столько чувств и мыслей, что разобраться в них за раз было нереальным, мужчина пытался делать это на протяжении всего дня и психологически был способен выдержать лишь присутствие Тэхена. Что-то в нем менялось, и эта перемена слишком сильно ломала изнутри. – Я, правда, неважно себя чувствую. Спасибо за подарки, мне приятно, но я не лучшая компания на сегодня. – Ты действительно какой-то странный, – хмыкнул Хосок, рассматривая лицо друга. – Мы можем просто выпить, поболтать о чем-то отвлеченном, я не буду грузить тебя своими впечатлениями о командировке. Если у тебя проблемы, то я готов выслушать и…О, эм, привет. Чонгуку показалось, что его резко облили ведром ледяной воды. Сжав начавшие дрожать пальцы в кулак, он медленно повернулся на сто восемьдесят градусов и вперился взглядом в Кима. Парень переминался с ноги на ногу и теребил в пальцах низ свитера. – Привет, – он молчал с того момента, как проснулся, поэтому его голос прозвучал с хрипотцой. Прочистив горло, парень потупил глаза, ему явно был четко понятен взгляд писателя. – Не думал, что ты еще способен заводить новые знакомства, – хохотнул Хосок, легонько пихнув Чона в бок. – Представишь нас друг другу? По языку Чонгука с каждым словом друга разливалась кислота, она выедала рот так, что хотелось броситься к крану и жадно заглотить как можно больше воды. Мужчина не понимал сам себя, откуда вообще в нем рождалась подобная мука. Когда единственный близкий друг, который всегда был поддержкой и опорой, превратился в назойливую проблему? Заставляя себя медленнее дышать через нос, Чон как мантру повторял про себя слова для успокоения. С ним все было в порядке вплоть до звонка в дверь, но этот пронзительный звук вырвал его из собственных мыслей, вместе с тем что-то нарушив, разорвав в клочья. Чонгука накрыло волной, которую больше ничего не сдерживало, но что это была за волна, откуда она возникла, он слишком захлебывался ей, чтобы понять. – Нет, – Чон мог бы ответить мягче, но кислота все еще нестерпимо жгла его рот. Ему нужно было избавиться от проблемы как можно быстрее, пока еще слизистую не разъело окончательно. – Не сегодня. Тебе вообще лучше уйти. Я очень прошу тебя уйти. Хосок удивленно приподнял брови. Дернув челюстью, будто намереваясь все же что-то сказать, он на мгновение задумался. Его взгляд метнулся с друга на незнакомца, а затем обратно, в нем читалось множество вопросов, но также и осознание того, что лучше их не задавать. Шумно шмыгнув, он щелкнул языком, еще раз посмотрел на парня, а затем, развернувшись на пятках, все же, молча, удалился в прихожую. Несколько секунд спустя дверь хлопнула, и лишние шорохи из дома пропали. Со стоном выдохнув, Чонгук накрыл лицо ладонями. Кислота на языке еще щипала, но ее остатки медленно начинали смываться проглатываемой слюной. Он простоял так некоторое время, а после быстрым шагом направился в спальню, на него резко навалилась усталость. Упав на кровать, писатель накрылся одеялом с головой, в темноте ему было легче отдыхать от психологической встряски. Руки по-прежнему потрясывало, но это перестало быть важным, так как в лежачем положении почти не ощущалось. Когда край одеяла отодвинулся и под него скользнул Тэхен, Чон не шелохнулся. Парень тихонечко прижался к нему со спины и царапнул по ней ногтем. Мужчина расценил это как извинение, но Киму не за что было просить прощения, на него никто и не злился. Лежа в одеяльной темноте и прислушиваясь к чужому дыханию, Чонгук копался в себе, силясь понять, что пошло не так. Ответ ускользал от него каждый раз, как ему казалось, что он приближался к нему. Разобраться в своих мыслях и чувствах было сложнее, чем в приписанных персонажам, Чон старался, гнался за прячущимся ответом, но хватался лишь за тень, неумолимо растворяющуюся вслед за своим хозяином. *** Чонгуку снится, что он снова в своем доме, сидит в кабинете и создает очередную книгу. Его разум никак не может отпустить привычку придумывать и писать, а воплотить ее во сне проще, чем в реальности, ведь в нем мужчина не клялся порвать с писательством. Листы перед ним настолько же грязные, как бывали обычно: зачеркнутые строчки, слившиеся воедино символы, куча стрелок от одной к другой. Хоть чернила и видны отчетливо, Чон не может прочитать написанное, от него в очередной раз что-то ускользает. Расплывчатость наяву, она же во сне. Усталость, кажется, просачивается даже в грезы, укрывая собой, как пропахшим сыростью покрывалом. Мужчина черкает на пробу пару закорючек на исписанной бумаге, и они растекаются по ней пятном. Раз он не улавливает смысл задуманного рассказа, то, стало быть, внести дополнения в готовый текст не в его силах. Ручка вытекает из пальцев на листы вслед за расплывшимися недописанными символами, перекрывая их густой пластмассой и яркими чернилами. Чонгука начинает раздражать глупый сон, но тело просыпаться не намерено. Он дергается вперед, пытаясь встать, но ноги не слушаются, они словно приросли к полу. Ему не остается ничего другого, как оставаться на месте и наблюдать за тем, как лист исчезает под лужей пластика и краски. От одной ручки не может быть такого огромного пятна, которое еще и растет с каждой секундой, но во снах существуют свои правила. Чон равнодушно замечает, что пластмасса, достигнув края стола, начинает капать на его брюки. Сразу же застывая, она еще больше его обездвиживает. Чонгук на пробу пытается отколоть ее ногтем, но лишь чувствует, как палец намокает, а на месте прикосновения остается кровавый отпечаток. Пластик все капает и капает, сильнее покрывая ноги, распространяясь растущим пятном уже по телу. Все выше и выше. Пытаясь добраться до груди, до шеи, до лица. По-видимому, он собирается поглотить всего Чона, но мужчину это отчего-то совершенно не заботит. Когда Чонгук закончил работу, стрелка на часах миновала первый час ночи. У него заметно прибавилось готового материала после беседы с Юнги, так как все персонажи, наконец, были собраны, и повествование могло идти по прямой линии, не сбиваясь на полпути. Чон немного был расстроен тем, что защитник уделил ему всего пару часов, но старался довольствоваться малым. Он понимал, что Юнги и так разрывался на части, пытаясь и следить за Чимином, и занимать сознание. «Город едва не захлебнулся от хлынувшего дождевого потока, его крыши протяжно заныли, хотя вряд ли бы их кто-то услышал, даже если бы они закричали». Отодвинув шторку и выглянув в окно, писатель вгляделся в темноту улицы, которую освещал единственный фонарь. Тэхена не было около семи часов, и хоть он и не отчитывался в своих передвижениях, Чонгук знал, что тот отправился за очередной дозой. Парень вполне мог глотать таблетки и в доме, ведь после того экспериментального вечера Чон еще пару раз принимал их вместе с ним и не выказывал отвращения, ощущения были интересными, хоть и после трудно было собрать себя в кучу. Пока стимулятор действовал, ему казалось, что он способен на все, в голове крутилось огромное количество идей, касаемо книги, правда писать в процессе действия наркотика не получалось, так как тело хаотично бросало от дела к делу, оставалось относительно запоминать задумки и воспроизводить их позднее. Поэтому уход Кима никак не относился к негативным последствиям, причина была в том, что у него существовало свое восприятие времени, свой режим возникновения потребностей, и он просто не желал мешать. Даже если бы Чонгук захотел его остановить, он бы не позволил себе сделать этого, так как все же пообещал сбежать с ним туда, куда стремилась его сущность. Это воспринималось чистой истинностью, ведь помогало Чону создавать и познавать своего персонажа в книге. Он сам попросил растерзать его, чтобы стать проглоченным городом, прекрасно осознавая, что если сделается подходящим, то многое потеряет. Но мужчина видел в этом жертву ради творчества, которое оправдывало итог, которое оправдывало шедевр. Чонгук долго обдумывал свои чувства и эмоции, прежде чем нашел зацепку и вытянул на свет четкий ответ на свербящий в груди вопрос. То, что с ним происходило, то, что его ломало, было ничем иным, как им самим, живущим в грязном городе на испачканных листах. Пока он писал, сливался с тем собой, а ставя точку, выбирался в реальность лишь наполовину. Застрять среди строчек оказалось легче, чем ему представлялось, но он не жалел об этом ни на секунду, решив отпустить поводья, сдерживающие собственный разум. Деревья покачивались от порывов ветра, заставляя свои тени качаться с ними заодно. Снаружи было холодно, ночью минус чувствовался сильнее. Приметив движение на соседней улице, Чонгук слегка сощурился, чтобы рассмотреть ночного пешехода. Фигура показалась знакомой, а спустя несколько секунд и вовсе легко распознаваемой. Тэхен шел не спеша, засунув руки в карманы. Он не выглядел взбудораженным, наверное, ждал, пока его отпустит, прежде чем вернуться. Писатель как-то поинтересовался, откуда у него вообще были деньги на такое недешевое удовольствие, парень тогда неохотно и коротко бросил: «Богатые родители», на этом разговор был закончен. Заметив в окне Чона, он остановился и замахал руками, намекая, чтобы мужчина вышел к нему. Тот не особо хотел выбираться в холод, но покорно натянул на себя теплую куртку, ботинки, и отправился на улицу. – Ты закончил главу? – хлюпнув носом, спросил Ким, когда писатель поравнялся с ним. Он прочитывал каждый готовый лист, с нетерпением ожидая продолжения, чувствовалось, что его интерес был искренним. Если бы один лишь рассказ мог ему помочь, Чонгук старался бы еще усерднее, но, к сожалению, кучка символов была слишком слаба для этого. – Да, даже начал следующую, – Чон подул на снежинку, приземлившуюся ему на нос, и она растаяла. Холод на улице и вправду заметно ощущался, после теплого дома контраст был особенно явным. – Хочу прочитать, – Тэхен качнулся на пятках и внезапно присел. Его действия показались писателю очередным шепотом, и он следом за ним опустился на корточки. – Что-то не так? – Я подумал, что… – замолчав, Ким нервно мотнул непокрытой головой, и вместе с упавшими на лицо волосами посыпался снег. Парень рвано вздохнул, когда мужчина коснулся его подбородка, но позволил ему поднять свое лицо. Он не плакал, но в его глазах дрожала грусть. – Я должен вернуться домой. Мне нужно помириться с Чимином. Чонгук мог бы промолчать в ответ и просто кивнуть, так как он и сам желал их воссоединения, но это не то, что требовалось парню, поэтому писатель погладил пальцем уголок бледных губ и облек мысли в слова. – Он ждет тебя. Я уверен, что ждет. *** Чона вырывает из сна слишком резко. Ему требуется пара минут, чтобы осознать, где реальность, а где грёза. Он оглядывается, трогает свои ноги, а убедившись, что они свободно двигаются, подгребает их под сидение. У него никогда не было страха быть обездвиженным, но сновидение оставляет налет какого-то смутного беспокойства, не смотря на то, что во сне происходящее воспринималось спокойно. Смахнув ладонью остатки сонливости с лица, мужчина тянется за рюкзаком, упавшим в ноги. Достав из него бутылку, Чонгук делает несколько маленьких глотков, предварительно грея воду во рту. Она до противного холодная, и зубы на мгновение ломит, но Чон не чувствует к себе уничижительной жалости, на языке вертится нечто иное. У этого определенно есть название, но слова путаются, переплетаются между собой, не давая ухватиться за нужное значение. Убрав бутылку в рюкзак, мужчина вновь кладет последний на колени и, в попытках найти часы, чтобы узнать время, оглядывает вагон. Они должны быть в одном из концов коридора, но вместо них на стенах лишь пустота. Чонгук хмурится. Возможно, они сломаны, поэтому убраны, или лунного освещения не хватает, чтобы рассмотреть их очертания. В окнах все та же ночь, лес и луна, без часов сложно понять, сколько времени уже едет поезд, но навскидку Чон предполагает, что около шести-семи часов. Спина внезапно напоминает о себе острой болью, прострел снова приходится в грудной отдел. Чонгук шипит, выгибаясь, пытаясь уйти от неприятных ощущений. Боль кажется странной, разливающейся, непривычной, ведь позвоночник мужчины всегда был здоровым. Скорее всего, во всем виноваты неудобные сидения, Чон вздыхает и садится ровнее. Ночь обещает быть тяжелой. Чимин прятал лицо за большой чашкой с горячим какао, его руки обхватывали ее с двух сторон, согреваясь в холоде квартиры. С момента своего возвращения он молчал больше, чем обычно. Для писателя это было незначительной помехой, так как его персонаж не нуждался в доработках и уже был окончательно введен в сюжет. Чонгук приходил больше для общения с Юнги и Джиён, девочка просила об этом больше всего, ей нравился Новый братик. Параллельно Чон приглядывал за Тэхеном, который помирился с Чимином, но свои побеги за таблетками не оставил. Писатель не знал, о чем именно они беседовали, встретившись после ссоры, но невооруженным взглядом было видно, что Чимин оставался в курсе решений друга и не мог с ними смириться. Это терзало его, но вряд ли он был способен что-то поменять. Ему приходилось терпеть, и это плохо получалось. Самого Чимина тоже постоянно терзало сознание, его волнения были во много раз преувеличены, поэтому самостоятельно он не справлялся. Ким говорил, что его разум слишком изранен, чтобы излечиться, что он пытался избавляться от личностей, посещая психотерапевта, но когда происходило слияние, его тревоги накатывали с новой силой, и все лечение шло насмарку. История Чимина была длинной и мрачной, она порождала в Чонгуке то же желание, которым долгое время пропитывалась их квартира – сбежать. Чону также казалось, что он смог, наконец, понять, почему Чимин просил ввести его персонажа последним: та свобода, о которой он думал, оказалась всего лишь очередной иллюзией, страхом потерять тех, кто будет идти позади, вид их спин даровал надежду и покой. Внезапно дернувшись, Чимин пролил немного какао на свои штаны, но не придал этому значения, а лишь сильнее вцепился в чашку. Его потряхивало время от времени, по-видимому, это было что-то психическое. Тэхена в очередной раз не было, и Чонгук догадывался, что причина крылась как раз в этом. – Я прочел «Цветы шутовства», – писатель надеялся отвлечь Чимина от его разрушительных мыслей, и ему это удалось, глаза мужчины ожили и задвигались. – Мне запомнилась мысль, что если кому-то нравится чье-то произведение, то человек восхваляет его, приписывая работе то, чего могло и не быть, даже то, что автор с трудом мог объяснить самому себе. – И что Вы думаете об этом? – Чимин слегка наклонил голову в ожидании ответа, его губы остались приоткрытыми и едва заметно подрагивали. – Думаю, это сложно. Каждый автор ответил бы по-своему. Иногда домысел может оказаться верным, так как порой персонажи творят историю сами, и автору ужасно непросто за ними угнаться, а со стороны бывает проще разобраться. – У Вас были проблемы с пониманием своих книг? – Возможно, немного, – Чон почесал веко сгибом пальца,  меняя положение на диване, чтобы удобнее было смотреть на собеседника. – С той, которую пишу сейчас. – У нее будет множество интерпретаций, – отхлебнув еще немного остывшего какао, Чимин отставил чашку на жесткий подлокотник. – Она совершенно не похожа на Ваши предыдущие работы. – Вы читали мои книги? – Нет, их читал Тэхен, я лишь слышал пересказы, – Чимин зевнул и, съехав немного вниз по спинке, уложил на нее голову. Он казался спокойным, что не могло не радовать Чонгука. Вероятно, начатый разговор хорошо расслабил его. – Мне ничего не понравилось, все книги – сплошная ложь. Глаза Чимина медленно закрылись. Уставший от собственных нескончаемых переживаний, он собирался дремать. Из-за того, что его полурасстегнутая рубашка сбилась, писатель мог видеть его вздымающуюся и опускающуюся грудь. Косточки четко просматривались сквозь тонкую бледную кожу, мужчина казался хрупкой фарфоровой куклой. Отчего-то Чону стало нестерпимо грустно, глядя на него, и он протянул руку, чтобы коснуться волос Чимина. Пару раз нежно проведя по ним пальцами, Чонгук подумал, что Пак был прав насчет лживых книг, их можно было прочесть, но не прочувствовать. Целых двадцать бесполезных рассказов. Тонны попросту потраченной бумаги и чернил. Огромное количество времени исчезнувшее в никуда. Чон отнял руку от чужих волос, поднялся с дивана и переместился к столу. Его работа на текущий день была не окочена, до прихода Тэхена он планировал дописать концовку очередной главы. Взяв ручку, Чонгук поставил пишущий наконечник в начало строки и вывел первый символ. Где-то в подкорке давно билась, словно пташка, волнующая мысль: «Двадцать первая книга должна стать всем».  *** Когда за окном появляется широкое поле, Чон пристально всматривается в него. Оно безжизненное, пустое и одинокое. До теплой весны еще недели ожидания, земля не прогрета, не готова к всходам. Мужчине кажется, что внутри него похожее поле, только его покрыто коркой льда, который вряд ли когда-то растает, только не понятно, откуда тот взялся. Смутные ощущения настороженности отдают щекоткой в груди, и Чонгук отвлекается от пейзажа, чтобы прислушаться к себе. После того, как он вышел из туалета, ему постепенно все больше становилось не по себе, однако это было не столько физическое чувство, сколько психологическое. Чон трет грудную клетку, которая и болит, и свербит. Ему хочется снова спрятаться в туалетных стенах, а лучше вовсе сойти с поезда. Какая у этого может быть причина? Паническая атака или банальный голод, сопряженный с полубессонной ночью? Чонгук в который раз теребит замок рюкзака, достает бутылку и судорожно глотает холодную воду. Вероятно, дальняя дорога лишь усугубляет тревожное состояние. Вокруг незнакомые люди, организм пережил наркотический стресс, раненные руки ноют, впереди ждут перемены – немудрено, что мозг перегружен и сбоит. После питья становится немного легче, мужчина кутается в куртку, зевает и прикрывает глаза. Спать не хочется, но держать глаза открытыми утомительно, да и, закрыв их, проще погрузиться в полудрему и дождаться спасительного рассвета. Слова Хосока доносились словно сквозь вату, Чонгук морщился, ерзал на стуле, мял салфетку. Ему не хотелось сидеть в час дня в кофейне с бежевыми стенами, слушать скучную фоновую музыку и объясняться как пятилетке в каких-то выдуманных оплошностях. Он хорошо помнил, что выставил друга вон из своего дома в последнюю их встречу, и что после даже не попытался  с ним связаться, но считал прошлое объяснение своему поступку недомоганием аргументированным, а дальнейшее молчание – логичным, так как в процессе работы это было всем известной нормой. Чон не считал себя ни в чем виноватым, чем раздражал Хосока, который, вероятно, надеялся на развернутое разъяснение произошедшему и хотя бы лениво брошенное «извини». Писатель же мечтал о том, как вернется домой и упадет на кровать, а устремляться в долгие и подробные объяснения не планировал, так как считал это сугубо своим делом. После принятого экстази он чувствовал ужасную усталость, и сам себе удивлялся, что вообще смог доползти до треклятой кофейни. На этот раз инициатива принадлежала не Тэхену, парень лишь с готовностью составил компанию, Чонгук сам попросил таблетку и без зазрения совести проглотил ее. Он с самого начала заметил, что когда работа застопоривалась, и это начинало раздирать его изнутри, то наркотик помогал отвлечься, разбудить иную часть себя, и после творческий процесс налаживался. Навязчивая мысль о рождающемся шедевре не давала ему покоя, мужчина стал жить ей, поэтому не пренебрегал любыми вспомогательными средствами.  – Да что с тобой, в конце концов, происходит? Я тебя не узнаю, – нотки раздражения в голосе Хосока, незаметно для Чона, перетекли в беспокойство. – Все нормально, – писатель зажмурился от раздражающих солнечных лучей, заполнивших все помещение. – Когда я закончу работу, все станет как прежде, а сейчас у меня просто нет ни времени, ни сил. – Я тебе не верю, – Хосок вонзил ложку в кусок карамельного торта. Сладкое его всегда успокаивало, и в зависимости от степени тревоги количество поглощаемого сахара увеличивалось. Это был третий по счету кусок. – Ты ни с одной книгой так не менялся. В зеркало давно смотрел? В гроб краше кладут. Боже, я же реально переживаю. Скажи мне честно, это тот парень на тебя плохо влияет? От упоминания Тэхена в нелестном ключе в Чонгуке мгновенно вспыхнула злость. Это чувство нахлынуло как горячая волна, обжегшая все нутро, несправедливое обвинение в свой адрес воспринялось бы проще. За проведенную вместе осень и зиму Ким стал для писателя важным в его жизни человеком, их души и судьбы были переплетены не только в реальности, но и в книге, связанны крепко и плотно. Они много говорили, чувствовали, переживали, видели и слышали вместе. Чон ждал возвращений Тэхена в свой дом с нетерпением каждый раз, но не меньше любил приходить в его квартиру и проводить вечера с ним и остальными. Писатель вкладывал душу в свое творение, как того желал Чимин, поэтому она жила в книге, а сердце было осознанно приковано к Киму. Иногда мужчина вспоминал их первую встречу и глупо улыбался, она казалось такой ирреальной, как и то, что парень упорно врывался в его дом раз за разом, но с самого начала он подсознательно чувствовал, что этот человек должен быть в его доме, рядом с ним, и, он не появился из ниоткуда, просто долгое время где-то блуждал, а потом, как говорил сам Тэхен, нашелся. – Не смей, даже не смей так думать, – Чон сжал кулаки, бросив на друга грозный взгляд. – Он совершенно не причем. Я сказал тебе, что измотан работой, она трудная и нетипичная для меня, причина только в этом. Я допишу книгу, и все будет как раньше. Искрошив торт в месиво, Хосок громко выдохнул. Ложка крутилась в мелких кусочках коржа, постепенно превращающегося в хлебное пюре. – Ладно, пусть парень не причем, но может, все же сходишь к психологу? Так, на всякий случай. Ты ужасно нервный. – Я никуда не пойду, я абсолютно нормальный, – ответил Чонгук, массируя ноющие виски.  Разговор раздражал его все сильнее. – Похоже, с тобой бесполезно разговаривать, – отложив ложку, Хосок откинулся на спинку стула. Сложив руки на груди, он уставился на друга. – Может, хотя бы дашь почитать то, что уже написано? Обычно Чон всегда давал ему читать рассказы, находившиеся в процессе работы, но новая книга не вызывала такого желания. Писатель охотно делился ей только с Тэхеном и Чимином, не считая издательства, которое отправило положительный ответ на присланные части и, успокоившись, оставило мужчину в покое. – Нет, не могу, прочтешь, когда напечатают, – Чонгук навалился локтями на стол и сжал голову между ладоней. Виски пульсировали все сильнее, но он старался сохранять невозмутимость, чтобы друг не продолжил допытываться до него. – Если у тебя все, то я пойду. – Звони мне хотя бы, – по лицу Хосока было видно, что он не хотел отпускать Чона, но тот, только услышав ответ, вскочил на ноги и ринулся на выход. Как добирался до дома, Чонгук помнил смутно. В себя он пришел только после нескольких часов сна и нескольких предварительно выпитых таблеток обезболивающего. Открыв глаза и проморгавшись, писатель обнаружил сопящего под боком Кима. Наверняка, парень спал и до его прихода и все время после, никем не тревожимый. Его умиротворенное лицо пробудило в мужчине волну нежности, и, перевернувшись на бок, он обнял Тэхена и уткнулся носом в его волосы. Они пахли какими-то травами и теплом. Леность в теле от не ушедшей окончательно усталости заставила Чона снова закрыть глаза, прислушиваясь к чужому дыханию. В мыслях невольно всплыли последние события из книги, давшиеся с огромным трудом, персонажи все глубже увязали в грязи старого города, который не стремился к очищению: герой Тэхена страдал от непонятости и стремился к саморазрушению, герой Чонгука упрямо шел к своей мечте, невзирая на трупы за своей спиной, единственным лучиком света сиял книжный Чимин, но его света не хватало для того, чтобы прорваться сквозь мглу. «В тишине четырех серых стен засыпал мальчик, который отказывался дышать. У него больше не было надежды, не было цели, его легкие насквозь прогнили и начали разлагаться». *** Сердце, бьющееся под стук колес, усиленно качает кровь. От нее, резво струящейся по венам, должно быть тепло, но Чонгук чувствует, как покалывает пальцы на ногах. Он задается вопросом, почему в вагоне отсутствует отопление, и если же дело не в нем, то что не так с организмом, который, получив свою привычную дозу героина, должен и дальше функционировать, по крайней мере, ближайшие несколько часов. Чон внезапно ловит себя на мысли, что было бы проще, если бы он был рядом. Они бы болтали на протяжении всего пути, грели бы друг друга, боролись с давящей ночью. Мужчине не хватает его шепота в самое ухо, звонкого смеха и мягких ладоней на щеках. Не хватает чистого воздуха, который появлялся только тогда, когда он был вместе с ним. Чонгук осознает, что хорошо помнит улыбку на его губах, любовь к кислым яблокам и как зудела шея после его засосов. Он был в его мыслях с того самого момента, как мужчина оказался в поезде, но такой же до конца неуловимый, как и все остальное: появился и исчез, теперь появился снова, туманный и прозрачный. Перед глазами начинают мелькать какие-то разрозненные образы, которые не складываются в единую картину, даже времена года в них не совпадают и движутся хаотично. Это сродни сходу лавины в горах, когда никуда не убежать и не спрятаться. От внезапности вскрывшихся воспоминаний Чон сбивается с привычного темпа дыхания и начинает заглатывать воздух порционно. У него не получается это остановить, будто нечаянно сорвали клапан и вернуть его назад невозможно. Его снова начинает потрясывать, и чем больше появляется картинок в памяти, тем сложнее становится сдерживать себя. Чонгук распахивает глаза и беззвучно вскрикивает от заполнивших его изнутри эмоций. Его нещадно мутит, и ему приходится вновь вскочить с места и ринуться в уборную, уже даже не думая о покое соседей. Влетев в туалет, Чон припадает к унитазу, его выворачивает длинными позывами, смесью воды и кислоты. Желудок сжимается в комок и урчит, кажется, что его слышно на весь поезд. Когда организм утихомиривается, мужчина приваливается к стене и пытается отдышаться. Горло першит, язык щиплет, голова кружится. Чонгук в очередной раз крепко зажмуривается, ему ужасно не хватает его. Чтобы держал за руку, чтобы гладил по спине, чтобы успокаивал словами. Чон помнит о нем так много благодаря внезапно ожившему прошлому. Про родинки и шрамы, про мятный чай и засахаренные ягоды, про порванную толстовку и детские кеды. Про каждое чертово слово, которое он говорил, когда вжимался в Чонгука. Не помнит только одного. Того, что даже не вертится на языке. Того, что будто стерли из памяти ластиком. Не помнит его имени, которое теперь кажется безумно важным. Сотни листов валялись на столе и под ним, все они были испорчены. Чон водил ручкой по одному и тому же месту на одном из них, процарапывая бумагу насквозь. У него снова не получалось прописывать сюжет, все образы и слова, которые возникали в его голове, казались пустыми и безжизненными. Писатель никак не мог взрастить в себе те эмоции, которые подходили бы его персонажу для идеального продолжения событий. Отчаяние разрушало его изнутри, продиралось словно ветви терновника через грудную клетку. Кроме того, мужчина не спал нормально третий день, надеясь, что вымотавшись, перейдет в то состояние, которое подскажет ему дальнейшие действия. Уставший организм мотало, ломало психологически, но идеи Чонгука так и не посетили. Продрав листок и добравшись до столешницы, Чон во всю силу черканул по ней, разрывая бумагу на две части. Резко проснувшаяся в нем злость вырвалась наружу. Сметя со стола оставшиеся листы, скинув подставку для пишущих принадлежностей и метнув следом ручку, которая была в руках, писатель закричал в голос. Крик отскочил от стен, поднялся под потолок и разметал по комнате ту горечь, что долго копилась в горле мужчины. Оглушив самого себя этим душевным порывом, Чонгук пнул стул, который тут же упал, породив новую волну яркого шума. Прибежавший на грохот Тэхен выглядел искренне взволнованным. Он на мгновение замер в дверях, оценивая ситуацию, а затем быстрым шагом направился к Чону. Тот был слишком поглощен своим бессилием, чтобы сразу заметить Кима, но когда  его руки мягко коснулись, мужчина вздрогнул и словно тем самым влился обратно в реальность. – Снова не получается? – Тэхен заглянул в глаза писателя, чтобы тот точно вновь не потерялся в себе. Они не раз это проходили, и парень знал, как нужно было действовать. Чонгук вяло кивнул. Ему требовалась еще пара секунд, чтобы успокоиться. – Попробуй отпустить их на некоторое время, переключись и отдохни. Покорно кивнув, Чон подставился по нежные пальцы Тэхена, ласкавшие его щеки. Его всегда расслабляла эта милая привычка. Раздражение и усталость, расцветшие внутри, постепенно исчезали, уступая умиротворению. – Давай выйдем отсюда, – Ким опустил руку и, обхватив пальцами ладонь писателя, потянул его прочь из кабинета. Чонгук был только рад поддаться парню и выбросить из головы на время все тревоги. Добравшись до гостиной, они, целуясь, упали на диван. Оба даже не заметили, кто первым потянулся к губам другого. Расшатанная психика Чона цеплялась за приятные ощущения от сладкой близости, стараясь восстановиться посредством получения как можно большего удовольствия. Мужчина настойчиво вылизывал рот Тэхена, усевшегося на его бедра, прижимая как можно ближе, вырывая из его груди короткие стоны. С каждой минутой напряжение росло, губы все больше опухали, а член сильнее упирался в ширинку. Ким ерзал, жалобно скуля, потирался стояком о стояк писателя, но не прекращал ответно целовать. Думая лишь о своем срыве и желая освободиться, Чонгук не сразу осознал, что не он один пытался спрятаться от гнетущих мыслей. Тэхена тоже что-то терзало, хоть он и не показывал этого, стараясь поддержать мужчину. Наверняка, до того, как парень прибежал в кабинет, его что-то также мучило изнутри, но он на время просто упрятал это. Отдавшись порыву одних чувств, другие Ким выпустил из-под контроля, поэтому Чон смог уловить их. Когда писатель ощутил на своих щеках влагу, то не сразу понял, что слезы принадлежали не ему. Он думал отстраниться, но Тэхен лишь углубил поцелуй, отчаянно игнорируя собственный надлом. Ему не нужен был перерыв, возможность продышаться и успокоиться, парень желал все того же побега, но иным возможным путем. Скользнув руками под чужой свитер, Чонгук огладил выпирающие ребра, их рельеф был знакомым и приятным. Пальцы коснулись позвонков, провели по ним сверху вниз и нырнули под ткань джинсов. От ощущений Ким прогнулся в спине и всхлипнул в губы писателя, пройдясь задницей по бугру в его штанах. Казалось, он полностью окунулся в разлившееся по телу возбуждение и не особо отдавал себе отчет в действиях, просто хотел кончить любым способом. Чон желал того же, но вполне контролировал собственный разум, поэтому его пальцы ловко переместились к ширинке Тэхена, а затем стащили с него штаны. Чувствуя, что губы почти онемели от постоянных поцелуев, он расстегнул молнию на своих брюках и, достав член, обхватил его ладонью вместе с членом Кима. Парень протяжно простонал, невольно прервав поцелуй, и толкнулся бедрами вперед. Его лицо выражало чистое наслаждение, приправленное вожделение, оно было невероятно прекрасным в глазах Чонгука. Зашедшееся от волнения сердце билось и в груди, и в ушах, мешая соображать и дышать. С каждым движением ладони писателя, с губ Тэхена срывались чувственные стоны, и Чон вслушивался в них как в исцеляющую музыку, больше получая удовольствие от блаженства парня, чем от собственных ощущений. Изливаясь в широкую ладонь, Ким закусил губу и вжался ногтями в плечи Чонгука, та грация и чувственность, с которой он кончал, заставила мужчину кончить следом. В его глазах на мгновение потемнело, когда тело и сознание прошило волной экстаза, а после того как зрение вернулось, он столкнулся взглядом с пленяющей глубиной карих глаз Тэхена. То, что писатель увидел в ней, мгновенно поразило его в самое сердце, встряхнуло и окончательно потопило. Никогда прежде Чонгук не замечал, насколько был опасен Ким, но когда ноздри и легкие заполнила ароматная гниль, рваться наружу было поздно. Он словно прозрел, осознав, что на данном этапе нуждался именно в этом, чтобы продолжить писать. В один момент слился со своим персонажем в той бездне, что давно проглотила личность своего хозяина и тянула туда же остальное. Чон без раздумий отдался желанию быть как можно ближе к пленительному совершенству и даже не дрогнул, когда бездна гадко рассмеялась. *** Желудок содрогается в новом спазме, когда Чонгук пытается подняться на ноги. Он давится воздухом, нагибаясь над унитазом, но ничего больше не выходит. В уголках глаз невольно собираются слезы, и мужчина смазывает их, надавливая запястьем на веки. Несмотря на то, что его мутит и трясет, он продолжает судорожно пытаться вспомнить его имя, будто в нем что-то спрятано. И не только в нем. Эти мысли внезапные, как откровение, они укрепляют в Чоне уверенность, что он упускает нечто, замеченное уголком глаза, затесавшееся на подкорке, но все это время практически молчавшее. Все не просто так, что-то ускользает, и теперь ему хочется понять, хочется разобраться в происходящем, но размытое тошнотой сознание разваливается на куски. Когда поезд резко тормозит, Чонгук не успевает схватиться за края унитаза, и его откидывает к противоположной стене. Удар приходится на спину и затылок, мужчина шипит от боли и рвано вдыхает. Да что не так с этим чертовым поездом? Он выходит из строя? Чон заставляет себя встать, опираясь рукой на стойку раковины, и делает шаг в сторону двери. Голова еще немного кружится, во рту отчетливо ощущается привкус желчи. Выйдя в коридор, Чонгук старается придерживаться кресел, чтобы не рухнуть от слабости в проход. Люди в вагоне все также безмятежно спят, и это впервые по-настоящему настораживает мужчину. После такой резкой остановки пассажиров должно было разметать по поезду, как минимум, хотя бы разбудить, но ни один из них даже не открыл глаза. Ледяной страх кусает где-то под ребрами, пока Чон решается дотянуться рукой до ближайшей к нему сидящей женщины. Ему необходимо подтверждение того, что люди в поезде из плоти и крови, что ему не снится какой-то отвратительный кошмар. Тошнота вновь подкатывает к горлу, когда пальцы почти касаются темных волос, но Чонгук не успевает задеть даже волоска, его вновь резко бросает, теперь уже вперед, так как поезд начинает двигаться. Ударившись всем телом о пол, Чон протяжно стонет, после его сознание держится примерно пару секунд, а затем его будто отключают. Ощущения от скользящего по ладони фломастера были щекотными, но Чонгук стоически их терпел. Джиён рисовала мелкие цветочки, аккуратно выводя каждый лепесток. Ранее она объяснила, что растения предназначались для гусениц, которые жили на писателе, и они ей нравились, поэтому девочка хотела их угостить. Чон не стал перечить малышке, ему было совершенно не жалко одолжить ей ладонь для творчества, особенно, если это спасало ее от других кошмаров. В воспоминаниях мужчины еще довольно ярко стоял образ запуганной и измотанной Джиён, которая забившись в угол, косилась на противоположную часть комнаты и просила кого-то уйти. Она никому не давала приблизиться, сжималась в трясущийся комочек, плакала и кричала. Чонгук тогда лишь беспомощно метался взглядом с нее на Кима и нервно потирал пальцы. Им пришлось ждать конца приступа, и когда Джиён окончательно была измотана, ее сменил Намджун. Позже Тэхен объяснил мужчине, что малышку нельзя было вырывать из сознания в процессе неистовствовавших галлюцинаций, так как это сказывалось на Чимине. Все они были заперты в этом круговом Аду, исстрачивая себя по капле.  – Жаль, что Новый братик не видит этих гусениц, – Джиён сосредоточенно вырисовывала очередной лепесток, выгнув запястье для удобства. – Они красивые, черненькие и как будто с колючками. Наверное, позже они превратятся в бабочек, но этого Новый братик тоже не увидит. – Ты мне обязательно расскажешь, во всех подробностях, тогда увижу. Взгляд Чонгука невольно зацепился за белые, но грубые и оттого заметные шрамы, которые покрывали тонкое запястье. Он видел их и раньше, когда беседовал с Чимином или кем-то из личностей, и знал, что они остались после попытки суицида. Всего попыток было две, поэтому шрамы были широкими и выпуклыми. Чон останавливался на них взглядом каждый раз, когда замечал, и думал, что Чимин не заслуживал такой жизни, а потому отчасти понимал его желание уйти из нее. Его постоянные метания от стабильного состояния к срывам разрушали остатки и так раздробленной личности, он разбивался на тысячу осколков изо дня в день, выходя ли на свет, оставаясь ли в тени. Чонгук не знал и половины того, что действительно творилось в душе Чимина, но он не мог не замечать  увеличивавшуюся боль в его глазах, которые никогда не улыбались. «Они и защита, и мука», – то, что как-то сказал Тэхен о личностях, и эта простая фраза описывала столь многое, что таил в себе Чимин, мучимый самим собой в бесконечной попытке найти выход. В своей растущей агонии он отличался от своего персонажа, который единственный из всех олицетворял благость и надежду. Чон хотел найти в этом спасение для него, приютить измотанную душу не среди других, таких же алчущих, а на границе тьмы и света, дав шанс вырваться из колыбели пороков. Внезапно дернув фломастером, Джиён поставила лишнюю линию на широкой ладони писателя. Один из цветочков оказался перечеркнутым по диагонали. Чонгук сразу же отреагировал на изменения в действиях девочки и настороженно напрягся, ожидая ее дальнейших действий. Он подумал, что у нее вновь начался приступ, но малышка поджала губы и затихла, как обычно бывало, когда она уходила. Поняв в чем дело, Чон облегченно выдохнул, и, забрав фломастер из рук ребенка, надел на него колпачок, и затем положил его в коробку. Откинувшись обратно на спинку дивана, он принялся ждать. Молчание продолжилось недолго. Вернувшись, Джиён с сожалением посмотрела на испорченный цветок, который писатель не стал прятать, продолжая держать ладонь раскрытой, и едва касаясь, потерла лишнюю линию пальцем. – Грубый братик – дурак, из-за него Джиён испортила рисунок, – девочка всхлипнула и быстро заморгала, чтобы избавиться от непрошеных слез, она не любила плакать, когда у нее был выбор. Осушив веки, малышка тяжело вздохнула. – Джиён еще рано уходить, но Грубый братик хочет поговорить о Любимом братике, он беспокоится, поэтому Джиён придется уйти. Закончив говорить, девочка на мгновение остекленела. Уже относительно привыкнув к подобному, Чонгук не ощущал знакомого напряжения, он покорно дожидался прихода Юнги. Защитник, в отличие от остальных, походил на ураган, который вмиг стирал присутствие прошлой личности с одного на всех лица, внося свои индивидуальные черты. Чону не нравился его колючий взгляд, цепляющийся за все подряд, от него всегда хотелось скрыться, но ему приходилось проглатывать неудовольствие ради собственного стремления. – Я ненадолго, – Юнги звучал устало, несмотря на ясный взгляд. Когда у Чимина бывали какие-то проблемы, большая часть ответственности падала именно на его плечи. – Он плохо спит, мне нужно быть рядом. Кивнув, писатель приподнялся с места, чтобы поменять позу, поясница затекла в полулежачем положении. Защитник сел рядом, о чем-то напряженно размышляя, вероятно о том, как лучше было начать разговор. – Мне ахерительно сложно объяснить в двух словах то, что происходит с Чимином, – начал Юнги, бросая короткие взгляды на Чона. Ему было непросто, это чувствовалось по ауре, которая постепенно окутывала его. – Это не то, что мы можем прекратить, просто усыпив его, и я даже не хочу думать об этом дебильном варианте, потому что от него никакой реальной пользы нет. Понимаешь, стабильное состояние – это редкость для него, и на этот раз срыв спровоцировала твоя книга. Мы думали, она поможет, но чертовски ошиблись. Сначала книга повлияла на Тэхена, и он потерял контроль, а его попытки саморазрушения всегда сказывались и на Чимине. Затем она поглотила и его самого. – Хочешь сказать, что я во всем виноват? – Чонгук и сам подмечал перемены, но не вникал в них, считая это нормальным в процессе столь важного творчества. Каждый отдавал частичку себя на благо рождающегося шедевра. – Мне нужно перестать писать? – Просто измени идею, – голос Юнги прозвучал как-то внезапно грозно, и Чон неосознанно нахмурился, к нему снова вернулся дискомфорт, который отступил на момент чужих откровений. – Перепиши историю, иначе она все разрушит. – Ты несешь какой-то бред, – в порыве чувств писатель вскочил на ноги и отрицательно замотал головой. Он не мог допустить изменения книги, ведь в нее было вложено громадное количество сил и эмоций. Она действительно в какой-то момент стала поглощать и реальность, и выдумку, но в этом и было ее очарование. Все сливалось воедино, и какие-либо рамки отсутствовали, изначальная идея расцветала более ярко и насыщенно. – Моя книга – шедевр. Она истина и спасение. Когда ее выложат на полки магазинов, произойдет фурор. Как ты можешь говорить, что она что-то уничтожит? – Истина и спасение? Для кого? – вскочив следом, Юнги схватил Чонгука за грудки. В его глазах пылала ярость, защитник проявлял себя в полную мощь. Он уже оступился, допустив первый срыв, и теперь корил себя за сложившуюся ситуацию. Юнги пытался все исправить любым действенным способом, ведь, в конечном счете, Чимин, в его глазах, был Богом. – Для Чимина? Тэхена? Или только для тебя самого? Это все полная херня, ты гонишься за пустотой. Мы все ошиблись, пойми же, ошиблись. – Отпусти меня! – ударив защитника по рукам, Чонгук отшатнулся от него на пару шагов назад. В ушах пульсировало от притока крови, лицо, наверняка, было красным. Мужчина чувствовал небывалый гнев из-за нападок Юнги, он был абсолютно не согласен с его высказываниями. Ради книги писатель осознанно выворачивал себя наизнанку, страдала лишь его душа, потому что иначе в созданном им городе было не выжить. Остальные же изначально вписывались туда, поэтому им ничего не угрожало. Они лишь полностью раскрывали в себе то, что и так в них было, ничего не рождалось извне. Чон считал себя всего лишь внимательной тенью на их пути, которая увековечивала то, что видела. Все их страхи, неуверенность, боль и страдания – они проникали в книгу, и они должны были проявиться в реальности, но остаться навсегда на страницах. Побег, которого они желали, он верил, что тот заключался именно в этом. – Ты можешь думать, что хочешь, но важнее то, чего желает сам Чимин, – писатель сжал губы в тонкую линию и защитно сложил руки на груди. От темного взгляда Юнги по его телу словно пронеслась вереница иголочек. То, каким мужчина обычно видел Чимина, что слышал от него, наталкивало его на свои представления о нем, и он не мог однозначно сказать, кто именно из них, в конечном счете, ошибался. – Никто из вас, личностей, не был заинтересован в книге, пока все было под контролем, ведь так? Сам Чимин ни разу не высказался против рассказа и не просил ни о каких правках. Он лучше знает, что ему нужно, даже разрешение на включение в книгу всех вас, по сути являющихся им, я получил именно от него. Не желая продолжать трудный разговор, Чонгук резко развернулся на пятках и двинул в сторону коридора. Ему больше нечего было сказать Юнги, также он понимал, что это, вероятно, был его последний день в этой квартире. От пережитого напряжения у мужчины разболелась голова, ныло в районе затылка, растекаясь отголосками боли до ушей. Уже будучи на улице Чон на мгновение оглянулся на окна, ему хотелось в последний раз увидеть Чимина, хозяина и ядро, чтобы успокоить и попросить дождаться его, но он понимал, что это было невозможно и даже вряд ли бы помогло. Единственное, что было в его силах – дописать книгу до конца и закончить мучения. *** Очнувшись на своем привычном месте у окна, Чонгук неосознанно дергается, будто вырвавшись из кошмара. Сердце нервно колотится в груди, пульсирует венкой на шее. Оглядываясь в попытках осознать время и пространство, мужчина замечает, что некоторых пассажиров уже нет, как и той женщины, до которой он так и не дотронулся. Тошнота больше не беспокоит, и тело, на удивление, не болит. Все произошедшее действительно больше воспринимается плохим сном, чем явью, но Чон все равно не чувствует спокойствия. Его не покидает мысль, что он что-то опускает, как и навязчивая идея, что пульсирует в мозгу – вспомнить имя. За окном все та же ночь без толики просвета, но времени в пути должно остаться меньше половины, а значит, пора бы появиться зачаткам рассвета. Луна, поднявшаяся высоко и больше не скрывающаяся за деревьями, начинает раздражать, ее свет кажется давящим и слишком холодным. Чонгук прикрывает глаза и делает два глубоких вдоха. Он решается осторожно пихнуть соседа локтем, чтобы хотя бы услышать от него шорох, но вместо того, чтобы уткнуться в мягкость чужой куртки, локоть пролетает в пустоту. Резко открыв глаза, мужчина таращится на место, где буквально пару секунд назад сидел человек, а теперь никого нет. Его вновь охватывает паника. Рядом ведь был пассажир! Или все же нет? Только казалось, что был? Чон вжимает ладони в лицо и трет его, безысходно и протяжно выдыхая. Сон или реальность? Больное воображение? Побочка от героина? Глаза начинает жечь от выступающих слез. В горле образуется ком. Лицо пылает от трения. Вопросы, наполняющие голову, не дают покоя. Они бьются о стенки черепа все яростнее. Тук-тук-тук. Что он упускает? Каким же было его имя?  И куда идет чертов поезд? Чонгук пытался думать. Представлять. Анализировать. Воображать. У него это получалось, хорошо получалось. Но вот воспроизвести не выходило. Рот отказывался нормально двигаться, даже глаза предпочитали полузакрытое состояние обычному. Несмотря на эти мелочи писатель ощущал себя великолепно, впервые за долгое время жизнь казалась прекрасной. Если бы не отяжелевшие руки и общая сонливость, то он взялся бы за последние главы книги, которая простаивала примерно с неделю из-за глубокого творческого застоя. После ссоры с Юнги Чонгук не связывался ни с кем из них, он погрузился в работу и вылезал из нее только далеко за полночь. В таком состоянии мужчина прожил пять дней: много кофе и исписанных страниц, мало отдыха и сна. Когда головные боли от чрезмерной усталости достигли своего пика, он больше не смог писать и спасался лишь обезболивающим, прерывистым сном из-за сбитого режима и тихим присутствием Тэхена. Парень практически переехал к Чону, по собственному желанию, понимая, что он нужен ему, даже необходим. В любой ситуации, боль ли это, умиротворение, вдохновение ли, застой, Чонгук всегда искал его. Ким в свою очередь уже никуда не уходил, его потребности постепенно подстроились под пробудившиеся потребности писателя. Им было хорошо вместе, и только так, раздельно они уже не могли. Чон практически не слушал болтовню Тэхена, который лежал на его коленях. Темы его повествования менялись слишком часто, иногда он вообще нес какую-то ерунду. Героин действовал на них по-разному, но ни одного из них это не смущало, каждый находился в какой-то своей вселенной, притом явственно осознавая окружающий мир. Спонтанное согласие на новый наркотик больше не сочеталось с волнением, легкость и радость царствовали повсеместно. Для Чонгука больше не имело значения то, что Ким привел его в какую-то обшарпанную квартиру, заполненную неизвестными людьми, что на вене бледнело место укола, что ощущения отличались от экстази. Ему обещали маленькую смерть, обещали вдохновение – ему не соврали, он чувствовал себя живым и обновленным. Запустив пальцы в волосы Тэхена, Чон попытался их сжать, пробуя на силу. Плавные движения затормозили где-то на половине, и мужчина мысленно усмехнулся, посчитав ситуацию комичной. Беспомощность граничила с небывалой удовлетворенностью, что являлось абсолютной противоположностью его обычного состояния. – У меня не стучит сердце, – вдруг заявил Ким, потянув писателя за руку. Его вид не выражал страха, скорее, говорил об удивлении. – Послушай, послушай. – Тогда почему ты еще жив? – едва шевеля губами, поинтересовался Чонгук. Если бы он мог скептически поднять бровь, то сделал бы это, но его хватило лишь на то, чтобы разжать пальцы, чтобы ладонь ровно легла на чужую грудь. – Не знаю. А может, я и не жив. Чон слабо фыркнул и прислушался к ощущениям под ладонью. Сердце билось, но слабо, едва различимо сквозь сонливое состояние. Мужчина был уверен, что его выдавало точно такой же темп, и это было нормой в их случае. – Оно стучит, – подал голос Чонгук, медленно возвращая руку обратно в волосы. Ему нравилась их мягкость и легкая спутанность. Он еще помнил их теплый травяной запах с утра. Другая его рука с самого начала покоилась в ладони Кима, они привычно переплели пальцы, настроив так свою особую связь. – Стучит, – шепотом отозвался парень и затих. После продолжительного молчания Тэхена Чон лениво скосил глаза, чтобы проверить его состояние. Тот лежал, вперившись в потолок, и редко моргал, очевидно, погрузившись в свои мысли. Двинув пальцами и зацепив несколько волосинок, Чонгук подумал, что такое спокойное состояние не подходило его обычно активному возлюбленному. Но оно напоминало о том, кто был ему близок. О том, кто был его отражением. От внезапно представшего образа разум писателя всколыхнулся. Его будто пробило током, когда в голове зародилась мысль, что перед ним не только персонаж, все вокруг – его старый город. Это не было иллюзией или вымыслом, идея даже отчасти не казалась ложной. Это было сродни прозрению слепца, которого наградили высшие силы: город и вправду покинул свои пределы и разросся. Ему давно стало душно и тесно на коротких страницах. Он незаметно струился, сочился, клубился из каждой из них под покровом ночи, впитался в стены и в кости, проник в трубы и в легкие, плыл по проводам и венам. Чонгук цеплялся за эту мысль, такую отравляюще-сладкую, бездонную и поглощающую. Все стало таким простым и понятным для него: весь цикл жизни города как на ладони. Проклятый грешник впускал всех подходящих ему людей, ни холил, ни лелеял, лишь выпивал до дна и отпускал. Отпускал, но никто из него не уходил. Посаженные на цепь самими собой люди упивались его губительной серостью, в которой они нуждались больше, чем в красках, потому что старый город менял их, не столько физически, сколько психологически. Растирал пылью по своим дорогам. Сбрасывал с неба проливным дождем. Растворял среди бетонных стен. В тени сознания писателя коротко мелькнула мысль, что город походил на героин: щедро одаривал сладким упоением, искусно пряча под ним жестокое уничтожение. Даже зная, к чему все приведет, люди плакали и тянулись к нему. Все это было не самообманом или надеждой, а растянутым во времени осознанным самоубийством. *** Резкий гудок поезда на мгновение оглушает Чонгука. Он вздрагивает, давится слюной, кашляет и не сразу замечает, что пассажиры полностью исчезают. Просто будто растворяются в воздухе. Больше не остается сомнений, что поезд не является частью реальности. Чон вжимается в кресло, ощущая новый прострел в грудину, и начинает судорожно соображать, в чем же причина его появления в этом странном сне, который долгое время казался до жути настоящим. От стресса мозг начинает работать быстрее, больше выдавая новые вопросы, чем ответы, но на языке появляется мысль, что в поезде мужчина по своей вине. Не по выбору, именно по вине. Но в чем заключается эта вина? Чонгук бьет себя кулаком по голове, силясь вспомнить. Он что-то сделал в прошлом. Явно плохое, за хорошее его отправили бы в более радостное место. Может ли поезд быть его собственным Адом? Вряд ли, на него он слабо походит. Тогда в чем его суть? Не проходящий гул продолжает терзать уши, его громкость то возрастает, то убывает. Чону кажется, что он синхронизируется с его размышлениями и мешает углубиться в них. Мужчина пытается заткнуть уши пальцами, но шум все равно отчетливо слышен. Мысли разбегаются как тараканы, и Чонгук чувствует подступающее раздражение. Ему хочется, наконец, понять, что он делает на этой гребанной железной дороге! До него только теперь доходит, что ни билета, ни документов, ни знания конечной цели у него нет. Чон не помнит даже того, как покупал билет и проходил контроль, а все обрывки теперь уже блеклых фактов о ближайшем прошлом рассыпаются в прах.  Где начиналась реальность и заканчивалась иллюзия?  Это осознание заставляет легкие и желудок сжаться. От переизбытка эмоций Чонгук подскакивает на ноги и начинает метаться по коридору взад-вперед, так ему проще отвлечься от гудка и сконцентрироваться на себе. Все это сон, и поезд едет в неизвестность. Не то, чтобы кошмар, но приятного мало. В чем вина пока тоже непонятно, а при мысли об этом по телу начинает гулять холодок. Еще есть имя. Забытое имя, поначалу кажущееся неважным, что является заблуждением. Оно не просто так стерто из головы, даже скорее запрятано куда-то далеко. Если он вспомнит его, гудок ведь замолкнет, и боль уйдет? Возможно, оно ключ ко всему. Какое же оно? Сколько символов? Чон проговаривает все это вслух, пытаясь перекричать сходящий с ума гудок. Он пару раз врезается бедром в кресла, проносясь между ними туда-сюда, но не замечает этого. Весь его разум сконцентрирован на одном единственном вопросе.  Имя. Важное имя. Даже не просто важное, любимое имя. Да, любимое имя. Внезапно замерев посреди коридора, Чонгук чувствует дикую пульсацию в голове. Она давит на всю черепную коробку, пуская звезды в глаза. Сначала от нестерпимой боли с губ мужчины слетает вскрик, а за ним, как награда  – то, что ему так желанно. Имя. Теперь он вспомнил, что в нем было три слога. Его звали Ким Тэхен. Легкий ветерок колыхал волосы на голове Чонгука, запутывая и распутывая их, гоняя из стороны в сторону. В жаркий день было приятно ощущать прохладные дуновения на коже. Тишина парка, если не считать шелеста листьев, расслабляла. Писатель любил в такую погоду проводить время на свежем воздухе, но преимущественно во дворе своего дома, а не в общественных местах. Он бы и остался у себя, если бы не нагрянувший туда Хосок. Они поссорились, впервые так сильно с момента начала дружбы, и каждый, в итоге, все равно остался при своем. Книга, над которой долго и идейно корпел Чонгук, вышла пару месяц назад. И издательство, и читатели остались довольны работой, последние раскупили многомиллионную партию за считанные дни. Чону заплатили круглую сумму, позвали на несколько презентаций и раздачу автографов, и, похлопав по плечу, послали создавать очередной шедевр. В принципе все было по привычному для него сценарию, с одной только разницей – он был опустошен. Шедевр, к которому писатель так стремился, высосал из него ту самую драгоценную душу, которую он отдавал ему. Зияющая в груди дыра не кровоточила, лишь пропускала все через себя, ничего не задерживая и не воспринимая.  Когда Чонгук ставил точку в конце произведения, он не думал, что останется за ней. Его состояние было таким мутным, что описать словами не получалось, и это не вязалось с тем, что Чон обещал Хосоку. Друг все также пытался достучаться до него, названивал домой и ругался, если писатель брал трубку не сразу. Чонгуку было тяжело и без всего этого: он запутался сам в себе, пытался забыться в героине, к которому привык слишком быстро, и боялся потерять Тэхена, который метался между его домом и своим. Чимин тоже нуждался в Киме, его состояние ухудшалось. Чон все больше и больше утопал в мыслях, что проклятый город заполнил улицы их города и стер его остатки с лица Земли, будто имел на это право. Он видел, как краски угасали, видел, что люди сажали себя на цепь. Он сам посадил себя на нее и плакал, словно не в его силах было снять ее и освободиться. Хосок же считал его сумасшедшим, умолял сходить к психотерапевту и даже демонстративно разорвал один из экземпляров книги на глазах писателя. После этого Чонгук молча сбежал из дома, не желая видеть друга и продолжать разговор. «Прочь из города вели две дороги: одну завалило камнями, другая давно затерялась в густом тумане. Об этом никто не знал, никто даже не хотел узнать. Люди шли по своим делам, протирая подошву о разбитый асфальт, и в спешке не задумывались, что вдыхали в два раза больше ядовитого воздуха старого города». Чон тяжко вздохнул и, откинув волосы со лба, огляделся вокруг. Тэхена все еще не было видно ни на одной из дорожек, но мужчина знал, что парень всегда возвращался к нему домой через парк, а потому ждал его на удобной скамейке, которая располагалась между всеми нужными тропинками. Он мог бы пойти и в квартиру, если бы его не терзали сомнения, имел ли он все еще на это право. Лишний раз тревожить Чимина было опасно. Ким говорил, что Юнги и так почти постоянно держал его во сне, но ментально Чимин был сильнее, чем могло показаться, и подавление давалось защитнику с трудом. Чон поежился, почесывая локоть. Несмотря на жару в целом он чувствовал себя неважно. Хоть ветер и был приятным, а атмосфера дарила спокойствие, писатель дергался и нервничал. Нервозность вообще стала его постоянным спутником, и особенно проявлялась, когда Чонгук понимал, что действие героина постепенно сходило на нет. Первую ломку он помнил отчетливо и повторения не хотел, те мучения были непередаваемы. Тэхен тогда долго баюкал его на руках, даже когда боль прошла от новой дозы. В отличие от писателя парень был хорошо знаком с последствиями и подготовлен к ним, и он не зацикливался только на героине, пробовал эфедрон и первитин, под ними ему нравилось заниматься сексом. Ему удавалось принимать небольшие дозы, выдерживать достаточно длинные перерывы и отделываться не самыми страшными последствиями. Хоть его настроение от этого и скакало, головные боли стали постоянными спутниками, а желудок не раз почти выворачивало наизнанку, Ким умудрялся оставаться собой. Его привязанность к веществам Чон понимал, несмотря на их разрушительное действие в них содержалось и спасение, которое удавалось рассмотреть не всем. Чонгуку они помогали закрыть глаза на искусственно образовавшуюся пустоту в душе, которая без наркотика не давала покоя, и его все устраивало. Когда на глаза легли чьи-то ладони, закрыв обзор, мужчина вздрогнул от неожиданности. Последовавший тихий смех над ухом сдал таинственную персону с потрохами, и Чон улыбнулся.  – Что ты здесь делаешь? – Тэхен ловко перелез через спинку скамейки и сел рядом с писателем. Он старался казаться спокойным, но Чонгук видел в его глазах давно затаившийся страх. – Жду тебя и дышу свежим воздухом, – вновь поежившись, Чон непроизвольно обхватил себя руками, стараясь не выдать дрожь в теле. Они оба были настолько разбитыми, что боялись лишний раз показывать осколки, чтобы не ранить друг друга. Это всегда заканчивалось провалом, но они продолжали пытаться держать себя под контролем. – Твой друг, да? Он приходил? – на этот раз Ким сдался первым, и Чонгук едва не простонал от безысходности. Они чертовски не справлялись со своей жизнью. – Да, и мы поругались, – писатель опустил руки и сжал между пальцев костяшку большого пальца, остановившись на ней взглядом. – Он снова настаивал на психотерапии и даже порвал книгу, представляешь? Я не выдержал и ушел посреди разговора, потому что какой в нем смысл, если он не понимает очевидного. Мне все больше кажется, что теперь нам не по пути. В ответ на его слова Тэхен согласно кивнул и, протянув руку, переплел свои пальцы со свободными пальцами мужчины. Чонгук даже не сомневался в том, что вот Ким точно все понимал, и Чимин тоже. Они втроем прожили книгу и отчетливо видели ее, они были ей. – А как дела у Чимина? – про Хосока больше нечего было сказать, и Чон в свой черед сдал позиции. – Паршиво, – уложив голову на плечо возлюбленного, Тэхен прикрыл глаза. Его волосы, поднимаемые ветром, щекотали лицо писателя. – Юнги в панике и очень зол. – Он винит меня? – Я запретил ему, по крайней мере, говорить об этом вслух. У него иное представление о происходящем, он же действует как защитник, что угодно может стать для него угрозой. Чон понимающе хмыкнул, погладив большим пальцем ладонь парня. – А Чимин доволен тем, что получилось, – открыв глаза и приподняв голову, Ким столкнулся с заинтересованным взглядом Чонгука.  – Я читал ему, хоть Юнги и был против. Он сказал, что хотел бы жить в этой книге. От таких слов губы писателя тронула улыбка, он был искренне рад положительной оценке Чимина. В процессе работы у Чона часто возникало желание переписывать именно его персонажа, чтобы быть более точным и глубоким. – Давай вернемся домой, – резкая смена темы заставила писателя понять, что от пристального взора парня не укрылось то, что ему требовалась новая доза. Не прямо сейчас, но в ближайшее возможное время. Тэхен, наверняка, не хотел вновь видеть страдания Чонгука. – Хосок может все еще быть там, – глупо и по-детски было так прятаться от друга, но Чон банально не находил в себе сил для очередного столкновения с тем, что его изматывало. – Тогда идем в другое место, – поднявшись на ноги, Ким потянул мужчину за собой. Его настойчивая забота подкупала, и по телу Чонгука прошла приятная волна. Встав следом, писатель в очередной раз поежился. Он знал, куда они пойдут, знал, что Тэхен примет дозу вместе с ним, знал, что остаток этого дня затеряется в героиновой эйфории, размыв страхи о грязном городе, от которого невозможно спрятаться. Обхватив поудобнее ладонь парня, Чон поднес ее к своим губам и запечатлел на ней поцелуй. Озорные звездочки в глазах Кима вспыхнули мягким светом и разлетелись на множество искорок. Он знал все это, как знал и о последствиях, и он все равно хотел этого. Ради их общего побега, ради спокойствия. Больше всего другого. И вместе с ним. *** Пульсация в мозгу не пропадает, несмотря на то, что Чонгук вспомнил имя. Она увеличивается, так как вслед за одним воспоминанием приходят другие. Мужчину будто накрывает огромной волной, обжигающей и безжалостно топящей. Он глотает воздух как рыба, выброшенная на сушу, прикрывая руками уши, даже в большей мере сдавливая голову в страхе, что она взорвется от переполняющих ее образов. Чона трясет, его ноги подкашиваются, это отчасти похоже на ломку, на ту первую ломку, когда он кричал, срывая голос. Ему хочется вылезти из собственного тела, продышаться хотя бы на мгновение. Разве во сне может быть так больно? Гудок поезда внезапно на мгновение затихает, но лишь для того, чтобы вернуться с новой силой. Чонгук все же не выдерживает и кричит, его уши горят от звона. Страх от происходящего подгоняет на то, чтобы все же попытаться сбежать. Приложив усилие, мужчина выпрямляется на дрожащих ногах и, сорвавшись с места, бежит вперед. Проносясь по переходам из вагона в вагон, он старается концентрироваться лишь на беге и совсем не думать о том, что подкидывает ему память. Эти картинки такие болезненные, такие грустные, что Чон жалеет, что силился вспомнить. Это была его очередная ошибка, одна из многих, но самая глупая. Чонгук чувствует, что его вина обрела плоть и следует за ним по пятам. Он боится, что она его догонит. Ведь если это случится, она пожрет его, не задумываясь. Минуя вагон за вагоном, мужчина понимает, что поезд бесконечен, и в целом бег бессмысленен. Все дело в страхе и в зацикленности. Последняя пробивалась к нему с самого начала, вертясь в мозгу двузначной цифрой. Двадцать одна книга. Двадцать один месяц. Двадцать одна секунда. И теперь Чон отчетливо помнит день, когда Тэхен начал это. Один из тех дней, полных ошибок. Ханеу дремала на подушке Кима, свернувшись клубочком. Она никогда этого не делала на подушке хозяина, как и многое другое, что взяла в привычку с появлением парня. Впрочем, Чон не придавал этому значения, его устраивало и то, что Ханеу хотя бы продолжала хорошо себя с ним вести. Она вполне могла бы проявить характер, свойственный представителям ее породы, но, к счастью, всегда выставляла себя лишь в лучшем свете. Ее даже ничуть не напрягала нескончаемая болтовня Тэхена, которого всегда слишком несло под амфетаминами, она и ухом не повела, когда парень в очередной раз громко засмеялся. Чонгук слабо представлял о чем шла речь, в очередной раз пропуская большую часть бреда мимо ушей. Он пытался справиться с галлюцинациями, которые мучили его вот уже второй час. Он слышал голоса. Не оглушающие, но все равно не менее раздражающие. Они то что-то выкрикивали, то шептали, между собой ли, сами с собой, сложно было разобрать слова, но писатель и не старался. Болтовня Кима их не заглушала, даже когда поначалу мужчина старался сконцентрироваться на ней. Чисто психологически такие игры разума выматывали не хуже, чем обычная физическая боль.  – Если сложить вместе месяцы наших рождений, то получится двадцать один, – Тэхен хихикнул, царапнув ногтем щеку Чонгука. Его пальцы уже какое-то время нагло игрались с чужим лицом, то щипая, то поглаживая, то оттягивая губы. Чон не обращал на это внимания, привыкнув к подобным выходкам. – Твоих книг тоже двадцать одна штука, и всегда будет только двадцать одна. Это интересное совпадение, мм? Интересное? Отве-еть. Ким снова царапнул щеку мужчины, пытаясь привлечь к себе желанное внимание. Он мог продолжать одно действие по многу раз, практически не сбиваясь с заданного темпа, и Чон старался не думать, что в спальне за пределами видимости был один сплошной разгром, к которому и привели эти самые зацикленные действия. Повторная доза за вторые сутки была явно лишней, отходняк обещал быть жестким, но Чон не позволил бы себе как-то прокомментировать решение парня, он мог лишь крепиться сам и помочь справиться с последствиями. Вместе с тем его психика постепенно сдавала позиции от противных голосов, и умозаключения Тэхена не казались ему занимательными. Он просто был согласен с ним в том, что книг действительно было двадцать один, и больше их не стало бы. Его душевная пустота лишь множилась день ото дня, не позволяя взяться за следующую работу, поэтому мужчина поставил крест на писательстве, и с головой нырнул в новую пучину, чтобы отвлечься от навалившейся депрессии. – Скажи, – не унимался парень, продолжая терзать щеку возлюбленного. Место под его ногтем начинало ныть. – Тебе нравится наша цифра? В двадцати одном не было абсолютно ничего привлекательного, число просто было числом, но мозг Кима жил своей жизнью, и то, что Чонгук его не понимал, было только личной проблемой мужчины. Если бы не голоса, он бы задумался, продолжил эту тему, даже посмеялся вместе с парнем, попытался достичь той глубины понимания, на которой находился Тэхен. Но поднимающееся в груди раздражение отвлекало его, вело совершенно в другом направлении, и Чон хотел лишь тишины. – Помолчи, пожалуйста, – не выдержав настойчивости Кима, Чонгук заткнул его поцелуем, зная, что это средство было самым действенным. С готовностью открыв рот и пропустив в него чужой язык, Тэхен блаженно простонал. Его пальцы переместились в волосы мужчины, а сам он резво подтянулся и лег на него сверху. Ерзая бедрами, Ким прижимался как можно плотнее к телу возлюбленного, разгоняя свою и чужую кровь по венам. Чон оглаживал его круглую задницу, то и дело сминая ее, вылизывал любимый рот и наслаждался требовательным хныканьем парня. К его удивлению, чем больше тяжелело в паху, тем тише становились голоса, и мужчина мысленно ругал себя за то, что не попробовал этот способ раньше. Когда пальцы Чонгука добрались до ширинки, в дом внезапно ворвалась трель телефона. Обычно он звонил редко, и если то было не издательство, то только Хосок, но после ссоры друг продолжительное время молчал, и Чон даже не предполагал, что это мог быть он. В любом случае, ему ужасно не хотелось отрываться от сладких губ Тэхена ради разговора с неизвестностью, и тем более возвращения противных голосов, поэтому пальцы продолжили делать то, на чем остановились. Ким, казалось, звонок вовсе не слышал, и его не интересовало ничего, что не касалось бы секса. Парень ответно расправлялся с чужой ширинкой, не прекращая любимые поцелуи. Все время пока они раздевали друг друга, телефон не смолкал. Настойчивой трелью он заполнял коридор и все комнаты, возвращая Чонгуку то раздражение, от которого он только-только избавился. Располагающая к сексу атмосфера в комнате постепенно шла на убыль, и, не выдержав, мужчина мягко ссадил Кима с себя на место по другую сторону от того, куда собирался идти, и, поднявшись на ноги, направился  в сторону телефона. Он собирался высказать звонившему все, что про него думал, не изменив ни слова, поэтому сорвав трубку, возмущенно рявкнул в нее: «Что надо?». Чонгук был уверен, что кто-то ошибся номером, но чем дольше слушал и отвечал, тем больше осознавал свою ошибку. С каждый новым словом, сказанным по ту сторону, и последующим своим ответом его раздражение все больше сменялось леденящим отчаянием. Звонивший выдавал сухой текст, просто сообщая, даже отчитываясь, а Чон чувствовал, как его пронзало длинными раскаленными иглами. Это было так отвратительно, просто стоять и слушать, зная, что ничего не исправить, никак не отмотать время и не успеть сделать хоть что-нибудь. Когда разговор закончился, мужчина молча опустился на пол и, не сдержавшись, тихо заплакал. Впервые он ощутил укол вины, впервые подумал, что возможно, и вправду ошибался. Что дала книга, которая стала шедевром, а должна была стать еще и спасением? Перевернутую с ног на голову жизнь троих людей? Крупные и мелкие осколки уничтоженного будущего? Для себя Чонгук не видел проблемы в том, что его сущность была поглощена книгой, он упивался этим, так как шедевр получился, и не боялся саморазрушения. Оставшись в ней, мужчина завершил свой побег  –  последнее творчество действительно оказалось последним. Ким же продолжал свои прятки и забеги на длинные и короткие дистанции, потому что у него изначально было шаткое положение. Он любил книгу, понимал ее, перечитывал по несколько раз одни и те же места, но не хотел видеть в ней полноценного себя. Для него образ на страницах был лишь привлекательной и немного обезболивающей тенью. С Чимином дело обстояло сложнее. Он тоже был доволен работой, но что представлял, впитывая в себя рассказ, никому не было известно. К чему, в конечном счете, стремился Чимин? Что видел, когда читал исписанные листы? В нем таилось слишком многое, что не всегда было легко понять. Чон помнил едва заметную улыбку, когда Чимин пробегал глазами по строчкам, но это не было ответом на его вопросы. Спустя несколько минут сдавленного плача ком в горле нещадно давил, но Чонгук старался сдерживать всхлипы. Размазав слезы по щекам и прокусив губу до крови, чтобы быстрее успокоиться, он пару раз глубоко вдохнул и выдохнул. Ему было так паршиво, что требовалось больше времени, чем имелось в теории, чтобы собрать себя в кучу. – Ты там скоро? – подал голос Тэхен, обрубая Чонгуку дополнительные минуты на восстановление себя. Та поддержка, которую Чон обязался обеспечивать, порой ставила его в рамки, когда он должен был держать себя в руках крепче обычного, и эта ситуация как раз была таковой. Время на слабость для него закончилось. Поднявшись на ноги и прочистив горло, мужчина еще раз судорожно вздохнул, на секунду прикрыл глаза, и затем направился обратно, в сторону спальни. Сухость во рту отдавала горечью, язык заранее отказывался двигаться, ладони вспотели. Чонгук совершенно не представлял, как должен сказать Тэхену о том, что Чимин покончил с собой. *** Добегая до очередного конца вагона, Чон сталкивается с пустой серединной стеной, двери находятся лишь по бокам, но ни одна из них не поддается. Мужчина прикрывает глаза, пытаясь отдышаться, и судорожно сглатывает. Так, значит, поезд был бесконечным только до того, как он задумался об этом. Это ли не очередные игры разума? Чонгук ударяет стену кулаком и обреченно опускается на пол. Его вина близко, бежать некуда – он должен столкнуться с ней лицом к лицу, взглянуть на нее и принять. Ему чертовски страшно. Ее отголоски уже разрывают сознание, впиваются острыми зубами и терзают. Провалы в памяти теперь кажутся предательством. Трусливым предательством тех, кого он по-своему, но любил. Тэхен, Чимин, малышка Джиён, Юнги и Намджун – они не должны были быть запрятанными в потаенные углы памяти, как ненужный хлам, они должны были остаться тем светом, которым стали в то время, когда Чон нуждался в нем как никогда. Несмотря на все, что они пережили вместе, он обязан был помнить, нести это в себе, пусть и разъедаемый мукой. Даже если бы от него остались лишь белые кости, даже если бы осталась серая пыль. Чон отчетливо видит перед глазами картину того вечера, каждое его мгновение, когда они узнали о смерти Чимина: сдавленное горло, щиплющие глаза, звон в ушах от рыданий Тэхена и боль в руках от сдерживания бьющегося  в истерике тела. Мужчине тоже хотелось кричать, но он лишь шептал, молил и успокаивал. Он был сильным за двоих, у него не было другого выбора. Пол в ванной был красным. Грязно-красным. Бледно-красным. Тошнотворно красным. Этот цвет прожигал сетчатку глаза, окрашивая его собой. Он причинял боль, порождал ее глубоко в сердце и душе, наносил шрамы, которые обещали гноиться долгое время. Воды в ванной не было, как и тела, но ее оттенок все равно был далек от белого. Удерживая рыдающего Кима в крепких объятиях и упираясь взглядом в пустую ванну, Чонгук думал, что город окончательно поглотил Чимина. Никто в действительности так и не понял того, к чему стремился Чимин. Одни боялись его побега, другие желали ему свободы, а он лишь хотел покинуть этот мир и познать новый. Его душа теперь жила в книге, незапятнанная, а оттого самая яркая. Вдыхая и выдыхая через рот, Чон надрывно смеется, впиваясь ногтями в колени. Так больно проживать все по второму разу, от начала и до конца, впитывать в себя радость и боль, понимая, что все не могло быть иначе. Юнги все же не ошибался, считая, что книга все разрушит? Она и вправду разорвала в клочья их всех, безжалостно и, как оказалось, незаметно. Но кто из них по правде мучился? Был ли хоть кто-то? Чонгук вспоминает процесс создания книги целиком, каждый миг трепета, страдания и счастья. Как продумывал ее, как писал, как читал, как трясущимися руками сжигал ее и все остальные работы. Сжигал, зная, что последняя возродится как феникс. Да, она разрушила их всех, и они шли к этому, жаждали этого. Все они, но не Чимин. Лишь для него она стала спасением, у Чонгука получилось сделать для него то, чего он желал. В этой чистоте и заключалось заветное бессмертие. Просмеявшись, Чон чувствует влагу на щеках. Горячую, обжигающую. Как давно он плачет? Слезы капают на ладони, они красные, красные как пол в злосчастной ванной. Это все вина. Она ближе с каждой секундой, она прорывается дальше и дальше. Чонгук не может остановить слезы, его трясет. Он вспоминает слишком многое, это сложно принять и переваривать за короткий срок, и страшнее всего прошлое, связанное с Тэхеном. В нем нет оправданий, нет надежды, нет вечности. Мужчина не хочет возвращать последние воспоминания, они режут как стекло, разъедают как кислота, морозят хуже льда. Он кричит, умоляет прекратить все это. Кто-нибудь. Хоть кто-нибудь. Остановите это… Тело Тэхена было ужасно тяжелым и холодным, совсем не таким, каким должно было быть. Чонгук грел его в своих объятиях почти час и гладил по волосам. Сжимая переплетенные по привычке пальцы, мужчина ждал, что его пальцы сожмут в ответ, когда, наконец, проснутся. Ждал и надеялся. Ким всегда крепко держал его руку и улыбался, всегда говорил что-то теплое и всегда возвращался к нему, куда бы ни уходил. Чонгука проедает одновременно своя и чужая вина, они такие разные в своем направлении, и такие одинаковые по силе. Рано или поздно ему пришлось бы столкнуться с реальностью, принять ее и смириться. Его губы двигаются сами по себе, слова прорываются сквозь содранное криками горло: «Сколько ты еще собираешься спать, Тэхен-а? Прошло много времени, давно пора вставать». Так мучительно возвращаться туда, где все закончилось, и туда, где все началось. Чон хрипит, закинув голову назад, упершись ей в холодную стену: «Я так соскучился, и Ханеу тоже. Открой глаза, поговори со мной немного. Давай же, Тэхен-а. Проснись, прошу тебя, проснись». Грудь в очередной раз прошибает острой болью. Кровавых слез так много, они льются непрекращающимся дождем. В них боль, отчаяние и страх. В них рухнувший мир и рухнувшая жизнь. Теперь Чонгук понимает, что значили пробивающиеся сквозь сон мысли о грехах, понимает, чем является поезд и куда он направляется. Он вспоминает все. Начиная от знакомства с Кимом и заканчивая собственным неудачным самоубийством. Чонгук проклинает чертов поезд: свой побег от осознания, что навсегда потерял Тэхена, и от воспоминания, что попытался вызвать у себя передоз вслед за ним. Один не смог простить себя за смерть друга, другой – за смерть возлюбленного. Понадобилась судьбоносная двадцать одна секунда на решение каждому из них. Это число действительно было их, даже если они до конца не осознавали этого. Оно просачивалось всюду, незаметно связывая все вокруг в единое целое. Они были глупыми, ведь так? Получается, кома все же похожа на истинный ад. Сломленный и растертый в мелкую крошку, Чон не сразу замечает, что гудок стих, а сам поезд остановился. Впрочем, ему уже все равно. Он так пуст внутри, что, кажется, не существует и снаружи. В том далеком прошлом потеряно абсолютно все, за что можно было бы зацепиться, там не осталось ни одного человека, который понимал бы, насколько растерзаны сердце и душа. Лишь растущая боль в груди напоминает о том, что оболочка все еще реальна, хоть смысла в ней и нет. Мужчина смотрит на свои окровавленные руки, на испачканные алым штаны, смотрит и силится найти ответы на последние вопросы, которые не дают окончательного покоя. Что было бы, не встреть он Тэхена? Что было бы, не напиши он книгу? Что было бы? Было бы… Было бы сплошное ничто. Ответ оказывается таким простым, давно плавающим на поверхности, но не замечаемым из-за невероятной глупости, и Чона внезапно озаряет. Он невольно улыбается и жмурится. Сознание будто вмиг обновляется, расширяется и, наконец, он постепенно начинает осознавать самое главное, что все это время упускал из виду: его шедевр оказался настолько прекрасен, что воплотился в жизнь.  Слова Юнги о книге, они не точны. Они отзеркалены. Чон облегченно смеется, открыв для себя очередную истину: на самом деле они все спасены. Весь его страх и боль были пустыми. В конечном счете, реальность и иллюзия действительно слились, а потому они все запутались в том, где быль, а где небыль, и лишь Чимин все понимал. Они так долго убегали от того, к чему он стремился, просто не видя того, что видел Пак, они слушали его, но не слышали, хотя он всегда говорил с ними об этом. Его разум был самым потерянным, а значит, более открытым городу, он слышал и понимал больше творца. Каким глупцом надо быть, чтобы в своем же творении не разглядеть для себя путь, озаренный светом? Мужчина заблуждался, думая, что все их терзания просто должны проникнуть в книгу и раствориться в ней навсегда. Этого было мало. Они тоже должны раствориться. Раз старый город проник в их город, то иного спасения не могло быть. Это, определенно, должен быть счастливый конец. Ради этого существует поезд, и все же он не рай, и не ад. Он всего лишь спутанное сознание одного потерявшегося человека. Когда боковые двери распахиваются, Чонгук ничуть не удивляется. Он спокойно поднимается на ноги и равнодушно окидывает их взглядом. За одной из них бьет белый свет, за другой – знакомая тьма. В груди нещадно болит теперь уже найденное в раздробленном было сознании сердце, но мужчина знает, что это ненадолго. Ему всего лишь нужно выбрать, в какую дверь войти, и все закончится. Не будет ни бессмысленной печали, ни прожитых сожалений, ни порожденного комой поезда. Чону нужна всего лишь одна дверь. Та, за которой его давно ждут Тэхен, Чимин, Джиён, Намджун и Юнги. Он безбожно опаздывает, и, наверняка, его шутливо отругают за это. Шагая во тьму, Чонгук отчетливо представляет, как Ким бросится к нему на шею и привычно звонко поцелует, когда они, наконец, встретятся. О, как же сильно он по нему скучает. «Все давно были в сборе и ждали лишь ее, прислушиваясь, нет ли вдалеке стука каблучков. Они были наслышаны о том, что ярко-красные туфли являлись неотъемлемой частью ее гардероба. Об этом говорили те, кто возвращался после встречи с ней, удивленные, что без балахона и косы, восторженно рассказывали о высоких каблуках и изящной походке. А теперь ждали и предвкушали они, улавливая краем уха тихое цоканье. Им не было страшно, ничуть, они так давно ее ждали и звали, и вот, наконец-то. Цоканье приближалось. Алые каблучки вели свою хозяйку. Шаг за шагом, все ближе и ближе. Они вели ее, вели Смерть».