Эмпансипация

— Что ты сейчас хочешь, Виктор?       Её голос звучит где-то на подкорке мозга. Немного сиплый, на грани шепота. Она спрашивает уверенно и кажется, что невпопад, но уже прошло больше полугода, так что я привык. Привык и к древесным обоям кабинета, и к черепахе-курильнице, и к панорамным окнам, смотрящим на парк с тусклым прудом. Здесь раньше было не уютно, давяще и обречённо. В углу не стоял изумрудный горшок с искусственным цветком, не было подушки, набитой гречкой, а лампочки светили удушающе-ярко. Наверное, я просто не замечал этого всего. Мой взгляд, словно жвачка, был приклеен к пушистому белому ковру, на котором угольные тапки выглядели кляксой чернил на бумаге. С недавних пор я стал замечать, что у Джоули вьются на концах волосы, если она не уложит их; корзина в углу кабинета никогда не бывает полной, картина напротив мягкого дивана косит влево; кулер с водой начинает бурлить за десять минут до конца сеанса.       Моё существование в кабинете уже обыденное. Каждое утро среды, ровно в одиннадцать, я утопаю в подушках, смотря, как Джоули усаживается напротив, доставая оранжевый блокнот. Она не делает частые записи, лишь иногда чиркает чёрной ручкой, скосив глаза на бумагу. Джоули сидит с ровной спиной, закинув ногу на ногу. Её брючный костюм заменяется на юбки со свитерами. В отличие от неё я горблюсь в плечах, закидываю голову на спинку дивана, оттягиваю рукава толстовки, которую ношу, не снимая, по две недели. Тапочки на моих ногах, предложенные ею, разнятся с острыми шпильками. Они мне немного малы в пятках, из-за чего я собираю всю пыль пола, шаркая от двери до дивана, от дивана до двери.       Джоули не повторяет свой вопрос. Она ждёт, когда рой мыслей успокоится на пару мгновений и выдаст сдержанный ответ. Она всегда так делает: сбивает с толку глупым вопросом, а потом замолкает.       Я сжимаю пальцы ног. Те скользят по резиновой поверхности тапок, впиваясь ногтями через носки в неё. За окнами сыпятся остаточные хлопья снега. Красиво, если смотреть с высотки. Тоскливо, если идти по мякишу из грязи, соли и реагентов. Мерзкая зима перевернулась депрессивной весной, черные куртки стали походить на смерть, в догонку ко всему – голые ветви деревьев с мрачными пережившими холод птицами.       Я, кстати, предпочитаю морозиться, чем поджариваться на сером асфальте. Предпочитаю покрываться мурашками и стучать пальцами, не попадая по кнопкам квартиры на домофоне. Предпочитаю сливаться с ледяной водой в душе так, чтобы душа окончательно разбилась ледышкой. Звонко так, с точеными осколками и тёмным подтоном. Джоули как-то давала мне поиграться с цветами на одном из приемов. Я уже не помню, что это всё значило, но уверенно закрашивал темно-синим квадратик “внутреннее я”.       Перевожу взгляд на столик между нами. На нем, как всегда, теплится остывший чай с мелиссой, к слову, я ненавижу мелиссу. Как-то само вырвалось в ответ о предпочтениях в чае. Сам не понимаю почему именно мелисса, но теперь Джоули заваривает только с ней — вазочка с какими-то греческими богами, наполненная рассыпчатым печеньем, моя наполненная на середину чашка и практически пустая – Джоули, чистые листы и ручка для меня и графин с водой.       Что я хочу… — Лимонного чизкейка.       Хочу слиться окончательно с этим диваном, что имеет потёртости на подлокотниках. Хочу, чтобы моё тело перестало ощущать плотную ткань джинс, мокрые от мутных луж. Хочу не ощущать сухую кожу на костяшках, что натягивает до боли, а потом трескается маленькими ранками. Хочу чугунной головой улечься на холодный пол, виском ловить сквозняк.       Хочу купаться в море под дождём, чтобы мои волосы мокли сильнее, а ресницы становились всё тяжелее. Хочу, чтобы солёные воды унесли меня по своим правилам, показали, как жить свободно. Хочу быть одним целым с волнами, биться ими о скалы, чувствовать пену под своими коленями, осязать пучину стихии.       Хочу вернуться в душное лето, когда можно было есть ягоды с куста и целовать твои пухлые губы. Хочу обратно в осеннюю сказку, когда ты первый раз взглянул на меня теми глазами, что собрали в себя все блики пасмурного дня. Хочу в нашу квартиру, где журчал старый холодильник, а ты пек вкусные блины. Хочу под огромное одеяло, которое мы выторговали, сбросив пол цены, и греть ледяные ступни о твои горячие мозолистые ладони.       …хочу лимонный чизкейк.       Я всегда хочу лимонный чизкейк. Я всегда отвечаю на этот вопрос так. Не знаю, как Джоули от меня еще не отказалась, но сам не смогу этого сделать. Она мне не друг, она мне специалист, который копается в моих головных вшах. Но мне с ней дышится легче, чем одному или среди народа в метро. Я не знаю, что она ест на завтрак или как проводит выходные, но фотографии её кошки рассказывают мне многое.       — Расскажи мне, какой он, — говорит Джоули, чуть качнув закинутой ногой.       — Сначала кисло, цедра лимона бьет по вкусовым рецепторам. Дальше начинается сладость. Мягкая. А потом горечь. Она и остаётся на языке и в глотке,пока не запьешь чем-нибудь.       Ты был таким же.       Кислым, когда мы первый раз с тобой разговаривали. Тебя отправили ко мне на репетиторство, а в твоей кудрявой голове один баскетбол и никакой высшей математики. Ты журился, а я тихо вздыхал, начиная заново объяснение. Мне тогда казалось, что со мной сыграли злую шутку, и вместо того чтобы спокойно разлагаться в библиотеке, я сидел с тобой и думал, почему большой ребенок общается со мной через губу.       Сладким, когда мы начали с тобой проводить больше времени наедине. Ты сводил меня в котокафе, принёс высокую оценку за тест, к которому мы готовились вместе; спрашивал как дела после пар, провожая до остановки; улыбался при глупой шутке и ямочки выглядывали на смуглых щеках. Многие в университете говорили, что ты мишка с большим сердцем, а я считал, что это лишь последствия популярности среди учащихся. Оказалось, что делать выводы по собственным тараканам глупее твоих подкатов.       Думаю о горечи, но не могу собрать хоть какие-то крупицы, ведь ты сидишь здесь, по правую руку от меня. От тебя пахнет клубничными леденцами и спелыми яблоками. Меня дурманит, в легких всё забилось, но я продолжаю дышать. Я вижу твою крупную ладонь, что лежит на диване между нами. Колечко на мизинце блестит солнцем, потрескавшееся на лучах. У меня такое же, но с луной, что висит на груди. Металлический ободок сломался, когда я сильно ударил ладонью по столу, раскрошив несколько прожитых лет. Веду взглядом выше к предплечью, плечу, шее. Джоули думает, что я отворачиваюсь к окну, где во всю сыплет белым. Но не вижу, что творится на улице. Вижу только серо-зеленые глаза с густым веером ресниц. Ты смотришь на меня не моргая. Улыбаешься краешками, собираешь складочки вокруг. Коричневые кудри, в которые хочется нырнуть ладошкой, убраны назад. Они растрепаны и потеряли форму. Ты совсем перестал за ними ухаживать? — Он дорого стоит. — Ты разрешил его себе? — Разрешил.       Ты осязаем. Реален. Потянусь и можно коснуться твоего крупного носа, персиковых губ, щетины на скулах. Нащупать серёжку в ухе, рельеф бицепса, стук сердца под слоем водолазки, пряжку ремня. Ты наблюдаешь за моими непрерывными зрачками и молчишь. Мы не говорили уже давно. Наша тишина делится на двоих, удваивается слоями и стелется под тонким куполом. Мне трудно в такие моменты произнести хоть слово. Я боюсь спугнуть тебя, боюсь, что ты снова уйдешь, пропадешь из моей жизни и вселенной. — Твои гfллюцинации ещё мучают тебя? — голос Джоули вязкий и еле слышен. Она где-то далеко, за толщей воды.       Нерв в шее щелкает быстро, остро. Затекшая и ослабленная кусающем ветром мышца не выдерживает. Она ноет и просит перестать. Я слушаюсь: разжимаю пальцы, перестаю протыкать ногтями ладонь и декоративную подушку. Только ты как-то рябью идёшь. Твои плечи стираются на границе, маленькая улыбка шатается, брови идут волнами. Ты утекаешь, словно кончающаяся батарея телефона.       На улице зыбко и противно. Пальто совсем не спасает. Вру себе, что руки дрожат от холода, а не от оголенных нервов. Снег бьется о затылок, укрытый плотной тканью капюшона. До дома практически скольжу. Замерзшие лужи под коркой грязи пророчат отбить кончик. В подъезде до дури накурено, болотные стены встречают натиском полумрака. Уже несколько месяцев никто не берётся заменить лампочки, в которых давно поселились насекомые. Сердце поднывает подниматься на пятый этаж. Доктор Пак сказал развивать в себе спорт, несмотря на слизняковую слабость тела. Он советовал мне записаться на кардио в клинике, попробовать йогу, ввести короткие пробежки по утрам. Но всё, что я могу, – тащиться до квартиры, сжимая перила, или покупать большой объем порошка в магазине.       Трудно привыкнуть не к своему. Меня заверили, что осторожность важна, но не настолько, чтобы осторожно выполнять каждое действие. Со временем свыкнусь, забуду и заживу как раньше. Но это лишь смешная пыльца в глаза. То что, стучит у меня в груди, должно оберегаться даже от меня.       В квартире темно. Шторы криво задернуты, носки ловят сквозняк, гуляющий по маленькому пространству, с кухни несет мусором, который завонял, и, по-хорошему, нужно было выбросить сегодня. Постель в клочьях и влажная от ночной температуры. Мой организм не справляется с любым холодом. Кости изнутри вянут под натиском усталости, слабое горло с рождения вспыхивает от любой возможности. Витамины не помогают, над фруктами летают мошки(гостинцы от мамы мою и оставляю на столе гнить), профилактика прохладным душем помогает лишь на десять минут – избавиться от гулкой тишины в голове – ибо потом меня начинает колотить, и никакое шерстяное изделие не спасает.       Я щелкаю чайником, заполняя крошечную кухоньку гудением. Потрескавшаяся около ручки кружка цокает о столешницу в разводах от масла. Яичница ненавидит меня, каждое утро забрызгивая всё вокруг. Пакетик растворимого кофе сыпится на дно. Противный, с каким-то комочками, не приносит ничего кроме отвращения. Я из раза в раз завариваю с мыслью, что в один момент вкус изменится. Но всё остаётся прежним.       Кипяток крутит три в одном. Я наблюдаю, как образовывается пенка, параллельно ёжась от открытых окон. Это имеет какое-то расслабление. Гипноз глаз длится не долго, я не выдерживаю и иду на матрас в единственной комнате. Студия без нормальной кровати и кухонного стола, с тесным душем, шкаф делится на два стула и металлический рейл. Не жалуюсь. Я не ношу большую часть своего гардероба. Не вижу смысла.       Спина поднывает, но хватаюсь за грудь. Слева, ближе к середине. Там стучит быстро, но уже восстанавливается ровный ритм. Пытаюсь одолеть ребра, пытаюсь обнять пальцами чужой орган. Выдыхаю, перекатываясь на правый бок. Подушка совсем неудобная, наполнитель сбился клочками, наволочка жёсткая, нескользящая.       Баночка с таблетками и пустой стакан. Последнее, что я вижу перед тем как впасть в дурную темноту, которая окутывает моё тело всё больше и больше. Не часто мне удается попасть в её лапы. За частую, или я не сплю, выкуриваю сигарету с бессонницей, или просыпаюсь от любого своего шороха по постели.       Щеку греет с каждой секундой сильнее. По моим волосам прокатывается дуновение ветерка, теплого и нежного. Шелест разносится чудный запах цветов. Мои ресницы начинают подрагивать, и я жмурюсь, когда мозг просыпается и в закрытые веки слепит солнце. Но неприятное ощущение длится не долго, словно что-то или кто-то образовал собою тень, падающую на меня.       Я аккуратно приоткрываю сначала один, потом другой глаз. От яркого света проступают слезы. Оказывается, что я лежу на чьих-то бёдрах, одетых в льняные бежевые штаны. Мы в окружении жёлтого моря, у которого нет конца. Нарциссы покачаются, словно кивают мне в знак приветствия. Я переворачиваюсь на спину, натыкаясь на медвежью ладонь, которая защищает меня от солнца. — Привет.       Ты сидишь такой же, каким мой мозг пытается вырисовывать тебя. Только ты более живой и трогательный. Ты улыбаешься мне во все зубы, убирая мешающие локоны с моего лба. На тебе большая рубаха, открывающая вид на медовые ключицы. Я тянусь к твоей одежде, сжимая между пальцами, ползу выше к лицу. Там гладкая кожа, никакой щетины и усталости. — Джейс…       Мой голос безумно тихий. Кажется, я даже хриплю. Думаю, что от слёз, бегущих по лицу, но их нет. В моей груди теплится не только тоска, а что-то иное. Словно я только что уснул, а ты разбудил меня, ведь одному тебе скучно и наблюдать за мной ты долго не можешь. — Ты...ты...— хочу спросить, не галлюцинация ли ты, но не могу. Вдруг обижу, хоть ты и не испытываешь такого чувства. Вдруг всё, что было до этого, мой дурной сон, который на славу небес закончился, а я буду грузить тебя не слишком лестными словами. Пытаюсь себя внушить. — Всё в порядке, — ты ловишь мою ладонь в свою. Не сжимаешь, а поглаживаешь. Целуешь в костяшки и трешься своей щекой, выдыхая куда-то в запястье.       Мы не виделись уже столько времени, столько времени я жил без тебя. До сжимающего живота и нехватки воздуха мне не хватало твоих шуток, твоей любви к розовому, второй щетки в ванной и дополнительной пары обуви в коридоре, твоей сморщенной моськи с утра пораньше, когда будильник дрелью разрывался; твоих объятий со спины. Мне не хватало тебя. — Дыши, душенька, дыши вместе со мной.       Меня начинает разрывать. Одно слово, а столько воспоминаний. Одно слово, а сколько чувств под ребрами. Твоя мама до сих пор зовет меня так, хоть и знает, что я сжимаю кулаки, стоит только услышать это прозвище. Я не могу ей запретить, ведь она внесла “душеньку” в мир. Она увидела во мне что-то иное, что-то, что совместило в себе душу.       Ты подносишь к своей груди мою ладонь. И я дышу.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох. — Где мы? — спрашиваю я, смотря в излюбленные глаза напротив. — В нашем мире. — Но меня здесь нет. — Твое время не пришло, душенька.       Вдох. Выдох.       Вдох. Судорожный выдох.       А почему тогда твое пришло?! Желание выкрикнуть глохнет в глотке. Для такого фаза отрицания давно прошла, да и ты просил принять твой выбор. Я пытаюсь, слышишь? Пытаюсь уже два года принять исход того, что за нас двоих дышу я.       Живу я. Существую я.       С твоим сердцем. Я с твоим сердцем.       Врожденная карма распространялась всё больше, блокируя любой исход к жизнедеятельности бьющегося в грудной клетке органа. Ты видел, как я страдаю, видел все мои слезы и истерики, которые только приносили больше боли. Ты видел и принял решение, подарившее мне возможность ходить, не сгибаясь и хватаясь за грудь.       Ты подарил мне его – сильное и здоровое сердце. Ты отдал мне своё.       Глупый, глупый, глупый.       Из нас двоих – я слабый. Из нас двоих ты должен был объехать и завоевать весь мир. Ты должен был заново влюбиться, посмотреть фестиваль фейерверков, научиться играть на пианино.       Из нас двоих – ты эгоист. Эгоист, что выбрал умирающего лебедя, а не себя. — Тебе здесь нравится? — Нравится. И тебе понравится, — утыкаешься носом в мою щеку и щекочешь кудряшками лоб. Глупый. — Мне не нравится там, — надломленно и жалко. — Забери меня сюда, Джейс. Пожалуйста.       А ты вертишь головой, продолжая улыбаться. А я хочу тебя целовать – до потери сознания, до возможности вернуть то, что у нас отняли. — Ты плохо ведешь себя там. — Как это? — Почему ты перестал пить таблетки? — смотришь в душу, раздевая полностью моё нутро. Не глупый ты всё-таки, а слишком хороший для этого мира. — Так я перестаю видеться с тобой. — Ты меня расстраиваешь этим, милый. Разве ты не помнишь, что я попросил?       Помню. И то видео, на котором ты говорил прощальную речь. И тот день. Я всё помню. — Делать то, что скажут врачи. Не слушать тараканов в голове. Понять и принять, — цитирую я, а глаза всё-таки слезятся. — Прошу тебя, Вик, пей таблетки. Ощущай меня, ощущая, что я рядом, — ты кладешь руку мне на сердце, чуть нажимая, из-за чего я начинаю дышать интенсивнее. — Вот здесь. А не где-то в пространстве. Ты губишь себя, а мне это не нравится.       Реву. Нарциссы поют мне песню, укачивая. Твоя теплая ладонь стирает солёные капли, а я, всхлипывая, тянусь за поцелуем. Сначала просто невинный чмок, короткий миг, дарящий новый поток плача. Потом ты приоткрываешь рот, сминаешь мои губы и жмешься ближе. Сердце к сердцу. Душа к душе. Любовь к любви. — А теперь спи, — я тянусь за еще одним, но ты отстраняешься и скользишь персиковыми губами по моим векам, ресницам, виску, волосам. — Спи, душенька, я присмотрю за тобой.       Тяжелая безмятежность, теплый плед из солнца и запах клубники. Это последнее, что я помню перед тем, как окунуться в черную мглу.

***

Запись номер 34.

      Прошло уже больше пяти лет с моего курса терапии. Мы с Джоули поддерживаем связь и иногда, когда меня накрывает, я записываюсь к ней на прием. В голове больше не жужжит тишина, тело не скручивает тяжесть. Конечно, первое время было нелегко. Таблетки рвались наружу, внутренняя борьба съедала мозг. Больше года жизни с галлюцинациями и резкий отказ дали о себе знать. Отвлекал себя чем мог: записался на медитации, ввел утренние тренировки, каждое воскресенье плавал в бассейне, пытался чаще выходить из дома. Когда стало легче дышать, я выезжал из города. Ночевал под куполом мерцающих звезд, ловил цикад ушами и греб траву руками, лежа на спине. С разрешения Джоули стал путешествовать в соседние города. Жил в деревушках, хостолах, у бывших знакомых.       Сердце жмется в ребра редко, но стоит приложить ладонь, и оно успокаивается. В клинике говорят, что орган прижился и не планирует уходить в отставку. Записанный в быстрый набор номер врача остается неизменным. Мало ли, что случится завтра? Кольнёт ли оно сильнее, чем обычно, или оставит меня задыхаться от резкой волны боли.       Сегодня день рождения Молли. Она уже большая и пушистая, хоть пошел третий год с ее рождения. Она носится за бабочками и смущенно тычется мне в колени, когда люди в метро просят погладить. Досталась она мне задаром. Как-то я разговорился с соседкой по лестничной клетке об одиночестве. Мы оба потеряли родственных душ и нашли друг в друге спокойствие. Она разводит собак, и так мне достался хорошенький неугомонный щенок со словами, что так будет чуть больше шума в доме. Она оказалась чертовски права.       У нее глаза Джейса. Такие же огромные, нелепые и красивые. Порой обниму её, и накатывает чувство, что это он утыкается мне подбородком в плечо. Молли наклоняет голову, не понимая, почему я долго заглядываю в ее радужку, но позволяет мне окунуться в цвет глаз, который я так давно не видел.       Я хожу на кладбище в каждую нашу годовщину и его день рождения. Приношу желтые нарциссы и читаю сборник стихов. Каждый раз разный. Думаю, ему бы понравилось, он всегда любил, когда я читал вслух. Порой он приходит в моих снах, когда я начинаю скучать всё сильнее. Джейс ничего не говорит, лишь улыбается и целует меня в щеки. А мне этого хватает.       Я начинаю жить. Потихоньку, маленькими шажками, но я пытаюсь.       Я люблю тебя, Джейс Талис. Всегда любил и всегда буду любить.       Я проживу за нас двоих насыщенные годы. Увидимся в нашем мире. А пока меня ждет моя новая работа, вкусняшки для Молли и планета Земля.       До встречи.