Ритмы памяти

      Стрелка наручных часов уверенно подползает в вечеру, ведомая усталостью и будничным недосыпом. Пятница в работе Сынмина приносит облегчение лишь на секунды — он знает, что все выходные будут звонить. Просить выписать новые назначения, обсудить экстренных пациентов и выход на необходимые операции.       Кабинет кардиолога ближе к восьми начинает давить своим нежно-голубым цветом стен на виски, вызывает небольшую мигрень и чувство бесконечного отчуждения, желания прилечь на кровать в тесной комнате и не просыпаться часов так одиннадцать, чтобы восполнить все отнятые за тяжёлую неделю силы. Однако ребенок в его уютном кожаном кресле для пациентов уходить совершенно не хочет — спрашивает у «дяденьки доктора» про любовь к собакам, чьи пестрые картинки висят на стенах, и абсолютно точно не понимает, о чем же таком супер важном разговаривают взрослые. Девочка чем-то напоминает Сынмину его самого, совсем юного, с такой же невнятной улыбкой при просьбах хорошо кушать и высыпаться. Когда-то и он сидел в детском кардиологическом отделении, даже не вслушиваясь в слова лечащего врача и грустные ответы родителей. Теперь же, став полноценным специалистом, прекрасно понимает причины своего поведения — разговоры об операциях и сложном лечении ребёнку вовсе не интересны.       В разбросанных по столу медицинских картах пестрят диагнозы: ишемическая болезнь сердца, эндокардиты, дефекты перегородок и клапанов, что отвечают за работу самого важного органа. Страшно от одной мысли, какое количество маленьких пациентов сейчас нуждаются в нем, во взрослом дяденьке-докторе, что спасёт их пока что короткие жизни. Свет преломляется в отражении стекол очков и начинает резать глаза острой болью. Ким их снимает, потирая уставшую переносицу и по третьему кругу рассказывая родителям о необходимости плановой операции, чтобы девочка в кресле смогла провести как можно больше беззаботного времени. Приходят они к соглашению минут через двадцать, за которые Ким тысячу раз проклял пропущенный безрассудно обед и лишние часы вчера на работе.       Быть кардиологом ему нравится, безусловно. Брать ответственность за чужие детские жизни, нести бремя бесконечных смертей и видеть довольные лица счастливых родителей и здоровых детей. Последних, к слову, большинство. На рассвете своей ушедшей уже давно юности он миллион раз думал о том, что мечтает стать доктором. Тем, на кого полагаются пациенты и вверяют в руки самое ценное, что есть у людей — свое здоровье. Проведённое в больничных стенах время, разговоры с собственным лечащим кардиологом, интересные фильмы, сериалы про медицину — все это часть неотъемлемого пути становления его личности. Поэтому Сынмин сейчас сидит в этом кресле за рабочим столом, надеясь в ближайшие десять минут дописать последнюю карту.       Трель телефона разбивается о выкрашенные стены и морды щеночков в разноцветных рамочках вдоль кабинета, глушит громкостью и вылизывает вибрациями карман мятого форменного халата. Сынмин даже не смотрит на абонента, припечатывая быстро «сейчас приду» в попытках вывести корявые буквы меж строчек. Чанбин вновь беспокоится за него, настойчиво и ненавязчиво напоминая о необходимости закончить наконец долгий рабочий день. Приятно, что кто-то за него переживает, потому что у самого доктора Кима на это совершенно нет времени. Толстая охапка бумаг складируется в уголок до понедельника, разобрать ее предстоит очень быстро в начале следующей профессиональной недели. За дверьми уютного кабинета тяжесть людских маленьких жизней так и наровит погрузиться на плечи, задержать еще хотя бы на часик с вечерним обходом палат, но Сынмин искушению не поддается — чувство безграничной усталости уже мёртвым балластом приклеилось на худощавые плечи. Пульс на запястье едва ли не нитевидный, а организм кричит в подсознание необходимость срочно уехать домой. Туда, где его будет ждать теплый ужин и такой же уставший врач взрослой кардиологии по фамилии Со.       Жизнь двух взрослых мужчин в одной съёмной квартире в центре Сеула нездорово попахивает чем-то почти незаконным, однако зарплаты врачей хватает разве что на сдельную аренду в трущобах и обслуживание общей машины. Никого из двоих совершенно не беспокоят гнусавые слухи — удовольствие от совместного быта с единственным лучшим другом заглушает все то плохое, что коллеги едко говорят об их «паре». Хотя, просто друзьями назвать их определённо сложно. Слишком многие вещи и знаки между ними с трудом вписываются в понятие «приятелей»: нажитые двойным трудом деньги на собственный транспорт, одна комната на двоих с кроватью и маленьким диваном, на котором уже точно никто не спит, проведённые вместе совместные выходные и праздники — только парой, без копоративов и встреч с коллегами или знакомыми. Однако Сынмина и Со все устраивает.       Еще одно сообщение с банальным вопросом «идёшь?» прилетает уже у выхода, где ступени четвёртого этажа немного ведет, они кренятся из стороны в сторону под тяжелыми веками. Сынмин останавливается, опираясь на холодную стену и фокусируясь на одной точке, что рябит противными муравьями по радужке. Получается вроде неплохо, один из пролетов меж этажей спускает врача спокойно. У вывески взрослого отделения снова становится неуютно, будто тело размякло кусочком белого хлеба в воде или корочка раны намокла и грозится отпасть, вызвав лёгкую боль. В голову лезут не самые приятные мысли: сниженный пульс, туманность сознания — все смахивает на очередной приступ, которых у Ким Сынмина не было вот уже два с половиной года. Тревога красной бегущей строкой бьёт под дых, заставляя закашляться натуженным горлом и жадно хватать ртом кислород, которого в лёгких вдруг не хватает. В боку необъяснимо покалывает, иррадирует за грудину, где сердце начинает бешено колотиться в паническом предвкушении. Стрелы нервных иголок рекошетят об голову, сбивают напрочь сознание и стелятся пеленой бегущего по экрану телевизора шума перед глазами, усаживая Сынмина на кафельный пол.       Вдох-выход, еще один и так по кругу. Нужно привести организм в порядок и вызвать, наверное, скорую — медсестру из реанимации, что снимет начавшийся приступ одним уколом в спрятаные за кожей безкровные вены. Еще немного и все закончится, череда неприятных ощущений спадёт и уступит место будничному спокойствию, с которым Сынмин уже лет тридцать живёт несмотря на диагноз. Бок о бок с пороком сердца идти в медицинский, учиться, работать на должности детского кардиолога всегда казалось достаточно лёгким, приступов на фоне лечения почти не было, только совсем скоротечные и относительно слабые. Но не сегодня.       Номер наугад в списке последних находится очень быстро, Ким молчит в трубку и тяжело дышит, выстукивая мизинцами три острых бита — сигнал тревоги как SOS , только на доступном лишь им двоим языке. В ответ целое безграничное ничего, плывущее в ушах звуком отключенного вызова и далёких шагов на этаже отделения, которые Сынмин уже едва слышит. Маленькие желудочки в сердце, словно танцоры на детском утреннике, перестают работать синхронно — забывают о своей главной функции качать кровь и работать слаженно, в одном ритме. Они бьются струями крови в артерии, клапаны, сводят с ума нейронные связи и невнятно шепчут на оглушенные уши командное «отключайся», вверяя хрупкое тело Сынмина в состояние долгожданного сна. Коматозного сна, в котором обесточенный кислородом мозг медленно начинает задыхаться.

***

      Говорят, что в состоянии комы человека часто навещают кошмары: воспоминания прожитых лет, травмами режущие вдоль психики, не самые теплые моменты из жизни, которые хочется поскорей вычеркнуть из списка нажитых на земле совершенных грехов. В таких снах нет места светлым эмоциям, что способны вытянуть человека с краюшка бездны — оттуда, где в безграничной тьме есть только черная всепоглощающая дыра и тусклый свет в конце узкого, неподвластного пространству и времени, коридора. Но Сынмин спит устало, смыкая бледные веки в длинных ресницах и пряча в сознании самое сокровенное.       Детство… Детство, где маленький мальчик впервые посещает кабинет кардиолога под ручку с врачами-родителями. Где всегда серьёзная мама плачет, роняя горькие слезы на белоснежный отцовский халат с нашивкой названия клиники. Сынмину искренне больно — не от новых ощущений сердечного приступа и не от грудной сальной жабы, что засела за ребрами и шершавым языком скребет бесконечными болями, не от уколов и миллионов горьких таблеток, что он вдруг стал принимать ежедневно. Больно от мысли, что родители по вечерам оба плачут на кухне, включая телевизор погромче, чтобы их сын ничего не расслышал.       Маленький мальчик не понимает, что такое порок. Почему он вдруг засел в сердце и не даёт спокойно дышать, бегать по детской площадке с другими ребятами в садике, прыгать на день рождения на батутах, которые он обожал. Вместо активных прогулок в жизни Сынмина теперь только больница: кабинеты родителей, что берут его на работу, яркие книжки с рассказами, что уже по третьему кругу читает ему медсестра, тётушка Хан в своём длинном врачебном халате, что ежедневно надевает на тоненькую ручку манжету и проверяет давление, водит стетоскопом по немного впалой детской груди и выслушивает за ребрами музыку отнюдь нездорово бьющего сердца.       Воспоминания пылкие, как мамин вкусный пирог из мандаринов на праздники, до подскачившего пульса и сниженной сатурации. Врач-кардиолог, женщина в возрасте с седыми прядами по понурым плечам, часто рассказывает маленькому Сынмину о своих трех собаках в смешных полушубках на осень. Именно из-за нее он попросил у мамы с папой на Рождество маленького щенка по кличке Персик, с которым играл часами в квартире уже после школы вместо встреч с одноклассниками. Тётушка Хан заботилась о своём пациенте всю долгую жизнь — с самого момента первого появления Кима в кабинетных стенах и до смерти, как печально и иронично это бы не звучало, от сердечного приступа. Женщинам мало когда удаётся выбиться в профессию медицины, а уж тем более пойти по узкой специальности и получить истинное признание в кругу мужчин, но миссис Хан выгрызла себе большими трудами и свое место в кардиологии, и отдельный кабинет в клинике. Ей удалось превратить жизнь маленького больного Сынмина в тихий уголок спокойствия и веры в лучшее — в здоровье, которое непосильным трудом она поправляла ему до самого совершеннолетия. Она и сгорела, по большей степени, из-за работы… В своём уютном маленьком гнездышке, куда детишки летели за конфетами в ярких обёртках и новыми назначениями таблеток для сердца. Умерла прямо там, за рабочим столом над стопками медицинских карт и с улыбкой на престарелом лице. В день рождения Сынмина.       Во сне пролетают страницами все медицинские книжки, что он когда-либо читал. Начиная с маленького «Справочника юного доктора», с которым шёл набор детской игры в операции, учебники биологии в школе, заканчивая томами бесконечных медицинских диссертаций, прочитанных уже в институте. Кадрами проносятся кинофильмы по истории медицины, документальные плёнки хроники, записанные на допотопную камеру и тысячу раз пересмотренные из интереса. После смерти своего важного человека, после утраты тётушки Хан в жизни Сынмина потребность быть значимым только усилилась — желания стать таким же, острая жажда быть доктором, к которому обращаются полные надежд люди. Всё обрисовалось в конкретную цель на жизнь — стать врачом. Врачом, который и сам будет бесконечно долго лечиться от собственного неутешительного диагноза.       Все были правы — в коматозном сне нет ни единых приятных воспоминаний. Однако картинки в сознании Кима не мрачные: из них вычеркнуты красными маркерами неоднократные приступы в садике, школе и универе, замазаны аккуратно строчки об операциях на исправление плохо работающих клапанов, стерты розовым ластиком воспоминания о восемнадцатом дне рождения, где вместо добродушной улыбки и подарка от тётушки только пустой кабинет и одинокая праздничная коробка с фиолетовой ленточкой. В этих моментах на глубине бессознательного нет места уколам и часовым капельницам, дорожкам полуиссохших вен на таких же бледных уставших руках, нет отчуждения родителей на решение вдруг пойти в медицинский. Пропали из памяти и черты Перси — смешного пуделя с кучерявой стрижкой, который погиб под колесами безжалостного автомобиля в тот день, когда Сынмин уезжал в другой город.       На смену мрачным, как крышка гроба на похоронах миссис Хан, картинкам приходят лишь чувства искренней радости. Приятным покалыванием за сводами черепа отдаются и мамины пироги, и помогающий в учёбе отец, что часами болтает об интересных случаях на работе. До краёв наполняют капилляры у мозга сочувствующие одноклассники, что готовы писать конспекты, пока он валяется в больнице после очередного сердечного приступа. Одногруппники, что встают на защиту на первой паре по физкультуре, когда преподаватель безнадежно требует от студента Кима пробежать кросс, совершенно позабыв о справке с медицинским отводом. Особенно ярким выходит образ того единственного, что первым встал лоб об лоб со старым мужчиной — студент Со Чанбин, никогда толком разговаривающий за пределами классов. Именно его тяжёлые плечи, на которых Ким виснет после тяжёлых учебных будней, последними остаются на радужке глаз перед тем, как погрузиться в пучину чёртовой бессознательности.