heat instability

Минхо просыпается объятый теплом. Нет, жаром. Едким. Отвратительным. Боль горячая, пронизывала каждую клетку и, казалось, лишь усиливалась из-за того, что мальчик замер в лежачем положении. Тело взмокло от пота, простыни снизу, под бедрами, пропитаны липкой влагой. Нужно сдвинуться с места. Сделать хоть что-то. Утолить эту боль. Он всхлипывает, скатываясь с постели. Скрутившись от резкого спазма, выходит в коридор, отчетливо понимая, что в общежитии он один. Кричать бесполезно, но Минхо едва ли может контролировать то, что делает, когда издает громкий, протяжный стон — тщетно надеясь на чудо. Надеясь, что кто-то придет пораньше и объяснит ему, почему так жарко. Он с содроганием втягивает воздух прерывистыми глотками и облегченно выдыхает, чувствуя, что боль немного поутихла. И тогда его настигает новый запах — густой, землистый аромат черного кофе. Он окутывает Минхо теплом — но совершенно другим. Успокаивающим. Теплом, обещающим прохладу в этом адском пекле. На подкашивающихся ногах, превозмогая острую боль внизу живота, он ползет на запах до тех пор, пока не оказывается у его источника. Он падает на колени, не обращая внимание на колючие ворсинки ковра, царапающие его кожу. А потом запускает руку в корзину для белья, прижимает к носу нестиранные треники и вдыхает так глубоко, что от тяжести запаха плывет комната. Это знакомо. Это отчетливо. Это Джисон. Он снова спотыкается о какой-то предмет и вмиг утопает в новой волне дурманящего аромата. Смазка обильно стекает по бедрам, пропитывая тяжелым и приторным ароматом ванили простынь Джисона и подушку, на которую тот каждую ночь кладет голову. Бедра судорожно трутся о грубую ткань матраса, в то время как ногти впиваются в одеяло, в изголовье — во все, до чего в силах дотянуться. Но и этого недостаточно. Особенно жгучий спазм вырывает всхлип. Пальцы впиваются в горло, душа рвущийся крик — не устроить спектакль, не слышать собственными ушами, насколько он жалок. Что с ним происходит? Почему так жарко? Почему между бедер так влажно? Снизу отовсюду капает — нет, льется. Ткань промокла насквозь. От нее несет сливочной ванилью. Все его тело дрожит, кожу покалывает, а мышцы противно сводит. Невидимая сила скручивает его внутренности в тугой комок. Невыносимо болезненный. Из дальнего уголка его разума звучит умоляющий голос. Альфа. Узел. Щенки. Три слова отдаются эхом внутри словно мантра. Громче. Они бьются о его черепную коробку, спутывая мысли. Поэтому он не думает. Все, что он может — это поглаживать свой член рукой, испачканной в смазке, пропитывать горячими слезами чужую подушку и жадно вдыхать стойкий аромат корицы и кофе в те секунды, когда жар ненадолго спадает. Его губы шевелятся сами, точно заколдованные, чьи-то пальцы сдавливают горло, своих слов он не слышит из-за звона в ушах — но вдруг все болезненные ощущения в один миг начинают притупляться. Запах усиливается, оседая вокруг него густым облаком. — Х-хен? Боже, наконец-то. Боль еще не утихла, но Минхо, по крайней мере, уже может дышать. Грудную клетку сдавливает значительно меньше. — Джисонни. Альфа. Джисонни. Он такой жалкий. Его бедра по-прежнему безостановочно вбиваются в кулак. Щенки. Его тело мечется и умоляет о помощи, пока сам он скулит. — Хен, позволь мне позвать Феликса. Или Сынмина. Я сейчас... Крик вырывается непроизвольно. Минхо себя не контролирует. Теряет здравый облик. С ним что-то не так. Ему так больно. Он так блядски сильно течет. Ему нужно, чтобы кто-то наполнил его. — Х-хоть что-нибудь... я... Он задыхается. Где-то вдалеке, размыто и нечетко, вырисовываются перед ним широко распахнутые, изумленные глаза Джисона. — Сонни, не ухо... — Хен, я не могу... я н-не могу остаться. Всхлип звучит оглушительно. От сильного плача из его уст вырываются хриплые, задушенные икания. Он еще никогда так не плакал. Никогда не нуждался в чем-то так остро. И даже не думал, что так вообще бывает. Невидимые руки разрывают его тело на части, кусочек за кусочком, клетка за клеткой. Джисону он не нужен. Его альфа хочет бросить его. — Почему? — еще один всхлип. У него едва выходит связывать звуки воедино. — Я не... — воздуха не хватает. Он наполняет легкие мелкими обрывистыми вдохами в ритме стакатто. — ...недостаточно хороший? И в запахе Джисона тут же ощущается паника. Минхо ненавидит это. Он шипит — боль вновь усилилась. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — он не знает, зачем. Знает лишь, что так подсказывает ему его разум. Альфа. Узел. Щенки. — Мин, как я могу помочь? Джисон совсем рядом. Надежный. Заботливый. Стоит у постели, смотрит исключительно прямо, в его глаза. Отводит взгляд от голого торса, от спортивок, спущенных на его бедра ровно настолько, чтобы вытащить член. Они промокли насквозь и прилипли к ногам. Дыхание Джисона — сбивчивое и прерывистое. И Минхо понимает, почему. Оно сбивается окончательно, когда Минхо хватает его за запястье и тянет на себя с такой силой, что тот падает на постель. — Минхо! — Джисон кричит, бьется, как птица, пытается хотя бы сесть прямо — но все без толку. Минхо опутывает его клеткой своих конечностей и жмется грудью к груди изо всех сил, на которые только способен. — Альфа, — Минхо слышит свой голос лишь отдаленным эхом. Он утыкается носом в пахучую железу Джисона, тихо похныкивая. Этого тепла мало. Слишком мало. Его нутро вновь тяжело скручивает, а кончики пальцев жгут языки пламени. Остатки одежды сбрасываются. Его обнаженная кожа соприкасается с одетым верхом Джисона, отчего он беспокойно ерзает. Джисон бормочет: — Пожалуйста, хен, ты не можешь... — Ты, — всхлипывает Минхо, — ты не хочешь меня? — он чувствует себя никчемным. Он все еще хочет, хочет до смерти. — Нет! Нет, то есть. Нет, я не... Но до Минхо уже не доходит ни единого слова. Ему удается стянуть спортивки Джисона с бедер, все той же стальной хваткой удерживая его на месте, не давая даже двинуться с места. — Мин. Мин, остановись. Джисон звучит как сумасшедший. Минхо и сам чувствует, что вот-вот сойдет с ума.  Ему больно, когда он опускается на член Джисона. Когда растягивает себя одним быстрым, бесконечным движением. Больно так, будто нижняя его часть в огне пылает, но это ничто по сравнению с первой нахлынувшей волной облегчения. — Боже, — голова Джисона откидывается назад, а губы чуть приоткрываются. — Блять, — Минхо сдавленно хнычет. Слезы скатываются по его щекам, капая с подбородка. Боль все еще покалывает низ его живота остаточными импульсами. — Мин, ты не хочешь этого, — Джисон стискивает зубы. — У тебя течка. Ты не в себе. Когда Минхо впервые приподнимает и опускает бедра, по его коже бегут искры. От восхитительной наполненности в глазах на секунду темнеет. Он чувствует себя зависимым. С членом Джисона внутри, который мгновенно стал частью самого Минхо. — Черт, Мин, послушай... Нет. Плевать. Каждое движение его бедер притупляет боль. Удовлетворяет жгучую потребность внутри него. Его руки впиваются в плечи Джисона, вдавливая его тело глубоко в матрас. Глаза Минхо затуманены от слез, но в смутном облаке напротив он сумел разглядеть черты чужого лица. Те же глазки, блестящие от слез, испарина на лбу, чувственный румянец на щеках. Его милый альфа. Стоны Минхо — громкие и отчаянные; его дыхание прерывисто, а голос дрожит от мольбы: — Наполни меня, Сон. Пожалуйста, чаги, дай мне свой узел, — и в его устах эти слова звучат так чужеродно. Слова, которых никогда прежде не было в его лексиконе, которых он никогда не ощущал на кончике языка. — Трахни меня, Сон, — словно это не он скачет на нем. Словно не он прямо сейчас берет то, чего отчаянно хочет. Но ему важно услышать это. Ему нужно, чтобы его хотели. Нужно, чтобы его альфа хотел его. — Мин, ты... блять, — бедра Джисуна отвечают ему в том же ритме. В комнате раздаются влажные шлепки кожи о кожу, а воздух густеет и раскаляется от их соединившихся запахов. — Боже, прости меня. Он хватает Минхо за талию. Сдавливает ее до синяков. — Прости меня. Мне так жаль, — его бедра с силой врезаются в Минхо, — прости. Прости. Джисон насаживает Минхо на свой член. Пышная задница встречается с острыми тазовыми косточками, пока член Минхо бесполезно подергивается, течет, мажет предэякулятом по животу. Он запрокидывает голову, обнажая шею. Ему хочется, чтобы зубы Джисона вонзились в плоть — в то место, которое горит от отчаяния — чтобы связать их воедино. — Мой, — прерывисто выдыхает Минхо. Его тело содрогается, становясь совсем мягким и послушным. — Мой, мой, мой, — бормочет он, уткнувшись в горячую кожу груди. — Мой альфа, — его тело почти что бьется в конвульсиях. — Кончи внутрь меня так, блять, глубоко, — он скулит и задыхается, чувствуя, как член Джисона глубоко внутри него неукротимо движется, как его дырочка начинает растягиваться, и как в нее пытаются протолкнуть нечто на порядок толще. — Я завяжу тебя узлом, хен. Я дам тебе это. — Сделай это, чаги, — умоляет Минхо. Он даже пошевелиться не в силах. Но ему и не нужно. Джисун рычит, проталкивая весь узел внутрь до упора. — Я держу тебя, Мин. Наполняю тебя до краев, да? Минхо дрожит. Узел все еще увеличивается в объеме, заставляя его судорожно дергаться и, постанывая, жадно хватать воздух ртом. Он кончает. И вместе с этим уходит все напряжение. — Не возненавидь меня, Мин. Пожалуйста. Первый толчок горячей спермы обжигает изнутри, разливаясь невообразимо глубоко — туда, где ей и место. Чужие порыкивания, тихие и гортанные, отдаются рокотом в той точке, где их груди прижаты. Напряжение тает в его теле. Жгучая боль сменяется ярким и легким сиянием. Минхо снова может дышать, снова может и думать, но в ту секунду, когда его сознание проясняется полностью, он проваливается в глубокий, блаженный сон.

*

Джисон просыпается объятый теплом. Яркий жар точечными импульсами испещряет от конечностей ног до самого торса; его лучики расползаются по телу медленной патокой и поступают в единую пылающую точку вниз, вниз, вниз... Веки распахиваются, и перед ним предстает тускло освещенная комната. Сознание, пробивающееся сквозь туман, распознает ощущение тяжести, пригвождающей его к постели. Лишь тогда доносятся звуки: хлюпающие шлепки влажной кожи о кожу. Следом проясняется зрение — и перед ним мелькают растрепанные, обесцвеченные пряди волос, в которые уткнулся его нос. Глубоко вдыхая запах сладких сливок, Джисон выдыхает и стонет. Он погребен под грузом собственной похоти. Инстинкт самостоятельно орудует его телом, бедрами, стремящимися вернуться в тот раскаленный добела экстаз, что казался успокоением всего секунду назад. Теперь он превратился в нечто зловещее. Гнетущее. Неизбежное и манящее, оно словно подстрекает броситься в погоню. И Джисон не сопротивляется этому зову. Его ладонь исследует обжигающе горячую, вспотевшую кожу, ощупывая напряженные мышцы сильных бедер. Другая рука, прежде зажатая между постелью и его телом, впивается в доступную плоть: большой палец очерчивает линию тазовой косточки, вдавившейся в мягкую постель. — Пожалуйста, альфа... — воздушный стон, с хрипотцой и придыханием. Отчаянный. Пальцы впиваются в кожу глубже, и Джисон, сильнее притягивая к себе дрожащее тело, направляет себя еще глубже. Инстинкт. Это все инстинкт. Первобытный. Зачем думать, когда тело движется само? Знает, чего хочет, и знает способ это заполучить. Никакого сопротивления не следует — лишь отзывчивость омежьего тела, растворяющегося в удовольствии. — С-спасибо, альфа, ах-х, трахай жестче, сильнее, прошу... Джисон знает, как трахать жестче. Знает, как проникнуть глубже, как заполнить омегу до предела. Как довести до исступления. При этой мысли его бедра в яростном ритме взмываются вверх, подбрасывая другие — прекрасные бедра в его руках, словно пушинку, вгоняя себя настолько глубоко, что воздух прорезает крик блаженства. — Вот так, красавчик, — роняет он, слизывая капли пота с длинной, изящной шеи.  — Чагия... И от этого слова сердце в груди у Джисона замирает вместе с дыханием. Он задыхается, осознав реальность происходящего. Он слышит этот эфирно-легкий голос, узнает тело, столь знакомое под его прикосновениями... Чагия. — М-мин, — бедра Джисона замирают. Его мозг затуманен, поглощенный мучительным отчаянием собственных инстинктов. Они друг с другом в конфликте: сам он и та часть его, что желает лишь одного — трахаться. Плодиться. И все это омрачается горьким страхом за их дружбу, жаждой сохранить все то, что для него ценно, наперекор инстинктам. Вся тяжесть осознания обрушивается на него. Как же легко он сдался. Воспользовался преимуществом. Тело Минхо пылает от течки — своей первой — безрассудное и ведомое ненасытной силой, что не обращает ни малейшего внимания на любые условности, существующие за ее пределами. Но Джисон же целиком и полностью сознателен, пока к нему прижимается обнаженный, охваченный течкой Минхо. Чей запах был так соблазнителен, опьянял его, овладевая насильно. Это не должно так возбуждать. Джисон не должен быть таким слабым. Он должен был бороться изо всех сил. Должен был, должен был, должен был. Он должен и сейчас. Джисон должен оттолкнуть его изо всех сил. Он должен сползти с кровати и, заперевшись в чьей-то комнате, набрать кого-нибудь из общежития омег, чтобы тот пришел и занял его место. Создал более безопасные, комфортные условия для течной омеги. Но все эти «должен» сейчас звучали тише других. Бедра Минхо напористы. Он умело двигает ими навстречу Джисону. Требующе. Для того, кто так ослаблен своим состоянием — очень сильно и мощно. Джисон жмурится, впиваясь кончиками пальцев в плоть бедер Минхо, пытаясь удержать их на месте. Но этого оказывается недостаточно. Минхо выглядит таким обеспокоенным, разочарованным. Его бедра резко дергаются назад, и острые косточки бедер Джисона сталкиваются с мягкими ягодицами Минхо.  — Почему, — начинает Минхо, протягивая руку назад, чтобы крепко схватиться за бедра Джисона, — какого хуя ты остановился? — он настойчиво подается вниз, и их тела вновь соединяются с грубым шлепком. Кожа скользит по коже, покрытая влажной смазкой, теплой и вязкой.  — Трахни меня, чаги, — властно. Более властно, чем Джисону когда-либо доводилось слышать от омеги. И так характерно для Минхо, заимевшего репутацию того, кто получает желаемое любой ценой и никогда не соглашается на меньшее. — Мин, мы не должны, ты же не... — Джисон пытается, но даже для него самого это звучит глупо. Бессмысленно. — Если бы ты был... ты бы не... Но опять же, разве это важно? Разве важно, чего бы тот хотел или не хотел делать, находясь в таком состоянии? Когда пламя лижет его внутренности, прокладывая пути для невыносимой боли, разрывающей его? Впервые в жизни — испуганный, ищущий облегчения. Отчаянно нуждающийся в нем. И он пришел к Джисону. Намеренно или нет, но он мог оказаться в постели любого из других их соседей. Джисон отгоняет навязчивые мысли о том, что, возможно, так было бы лучше. Возможно, они бы нашли в себе силы сопротивляться ему, уберегли бы его. Но Джисон уже предрешил свою судьбу. Перекресток давно пройден, и теперь он несет ответственность. Будет жестоко не довести дело до конца. Бросить Минхо одного, страдать, из-за того, что сам не смог взять волю в кулак и поступить по-другому. — Больно, Джисонни, — хнычет Минхо, не прекращая раскачиваться на нем. Пальчики его рук подрагивают. — Так больно. И так жарко, — он морщится, и Джисон инстинктивно обхватывает его за торс, привлекая ближе к себе. — Я здесь, малыш, — шепчет Джисон, целуя его в затылок. — Сейчас станет легче. Забудь обо всем, хорошо? Он сдерживает обещание, резко приподнимая бедра и усиливая хватку на талии Минхо. Облегчение. Устойчивость. Пока еще может, он цепляется за эти ощущения. Держится всеми силами перед тем, как все разрушится. Минхо дышит прерывисто, втягивая воздух между вскриками наслаждения. — Да, я ч-чувствую... — хныканье вырывается из его уст, а тело дрожит. — Блять. Боже, да, да, да, прямо здесь. Джисон чувствует, словно парит над собственным телом, воочию наблюдая крах своей лучшей дружбы, которую когда-либо имел. Но это приятно: то, как Минхо сжимается вокруг его члена, когда Джисон вбивается в него — каждый толчок сильнее предыдущего. Он не может позволить себе думать о том, что будет, когда все закончится. И потому опускается до состояния простого альфы, идущего на поводу у инстинктов и трахающего узкую, влажную дырочку — чувствуя, как растет наслаждение, как покалывают пальцы ног, как раздувается узел и как зубы скользят по нетронутой коже. — Блять, блять, блять, альфа, блять, — бормочет Минхо. Он всхлипывает — теперь уже целиком в чужих объятиях, податливый и мягкий, и Джисон рычит. — Прими это, малыш. На моем узле ты будешь таким чертовски красивым, — он знает, что так и будет. Знает, что Минхо всегда красивый, но представляет, как с красными, покрытыми румянцем щеками, блестящими от слез, он будет особенно прекрасен. Дырочка Минхо восхитительно податлива, когда принимает узел — все еще мягкий с тех пор, как Джисон брал его в последний раз. Мысль о том, что это, скорее всего, их последний раз, заставляет Джисона вздрогнуть. Его тело охватывает жгучее чувство собственничества. Его язык скользит вдоль дрожащей плоти, ощущая вкус соли — двигаясь все ближе и ближе к тому месту, куда тянется конец невидимой нити, прижимается губами к изгибу шеи и ключицы. Там, где запах сильнее всего, где он густыми потоками проникает прямо в органы чувств Джисона, распутывая образовавшийся там комок. — Мой, — бормочет он, толкаясь, чтобы зафиксировать свой узел внутри Минхо. — Мой, — повторяет он, как мантру, ставя засос на его коже. Он изо всех сил старается прижать их тела еще теснее, стереть последние миллиметры пространства, перекатывая бедрами между короткими толчками в самое сладкое его местечко. У Джисона кружится голова, жар волнами накатывает на тело. Он едва улавливает судорожные конвульсии тела в своих объятиях, и слабое «да, чагия, боже» мешается со звоном в ушах. Его собственное тело содрогается, когда сперма проникает в Минхо, заполняя его так чертовски сильно, что она бы вытекла наружу, не удерживая он ее внутри. Повинуясь импульсивному порыву, он вгоняет свою сперму глубже, рыча в шею Минхо — его грудь вздымается, сердце часто-часто колотится, а кожа невероятно податлива под давлением клыков. Он может разорвать ее, словно лист бумаги, взять, заявить права– Джисон задыхается, приходя в себя. Он отшатывается и из последних сил фокусирует свой взгляд на следах, красных и выступающих, оставленных его зубами. Но кожа осталась цела. Он чуть было с концами не лишился рассудка. Гадкий комок эмоций внутри него образуется в ужас. Отвращение. Неверие. Как он мог позволить этому случиться, до такой степени себя потерять? Раньше он считал себя слабым, но теперь сомневается, стоит ли он вообще хоть капли чьего-то доверия. — Сонни. Джисон слышит его голос отдаленно, сквозь гул в ушах. Они оба замерли, прижавшись друг к другу — горячие и обнаженные. Связанные. Джисон проводит рукой по животу Минхо, покрытому спермой, задыхаясь от понимания того, что они сделали это во второй раз. То, у чего не должно быть третьего раза. То, что, вероятно, произойдет снова, снова и снова, до тех пор, пока течка Минхо не закончится. Потому что Джисон выбрал свой путь. Джисон, которому нельзя доверять. Который не может держать себя в руках. Джисон, который вот-вот потеряет все.