Эпилог

      Это был очень долгий день.       День, который, как была уверена Королева Клэрион, попадет в учебники истории Долины фей.       Пока что хранители пыльцы не обнаружили никаких повреждений на Древе пыльцы фей. Но Клэрион установила круглосуточный график проверок на всякий случай.       И поскольку температура в настоящее время находится в идеальном равновесии, чтобы зимним феям было прохладно, а летним — тепло, некоторым феям с даром мороза имело смысл остаться на ночь вместо того, чтобы возвращаться в зиму, чтобы они могли отдохнуть, прежде чем снова приступить к своей работе в Долине фей.       Клэрион объяснила это Артемиде, когда сообщила ей, что Лорд Милори останется тут на эту ночь.       Судя по нахмуренным тёмным бровям, Артемида не одобряла просьбу Клэрион. Но когда Клэрион настояла на том, чтобы Артемида взяла выходной и провела ночь с женой, она почти ничего не могла сделать, чтобы отказаться.       — Если он попытается что-нибудь сделать, я убью его, — сказала Артемида, не обращая внимания на то, что Милори стоял рядом с ними. К счастью, он не выглядел обиженным, лишь слегка смущенным.       Клэрион не могла винить Артемиду за то, что она хотел защитить ее от эльфа, которого она знала только как парня, разбившего ее сердце . За все годы своего существования Клэрион так и не встретила никого более преданного, чем разведчицу, стоявшую перед ней. Это становилось ещё более очевидным из-за того, что, несмотря на бесконечные повышения, которые Клэрион ей даровала, фея с талантом разведчика по-прежнему выполняла свою первоначальную обязанность — охраняла её по ночам.       — Я ценю твою заботу, — искренне сказала Клэрион.       Артемида кивнула. Затем, бросив последний взгляд в сторону Милори, она направилась в свои покои.       Когда она завернула за угол, Клэрион всё ещё слышала, как протез ноги звучал в унисон с мягким покачиванием деревянных стен древа, словно даже будучи отделенными, древесина все еще была частью древа пыльцы, так же как протез был частью Артемиды.       Когда разведчица ушла, Клэрион снова обратила внимание на Милори, который смотрел на неё с таким откровенным желанием, что она могла поклясться, что чувствовала это в воздухе.       Она взялась за ручку двери спальни, надеясь скрыть свой румянец, когда вошла внутрь.       После смерти Королевы Эльвины ей предложили занять её покои. Но Клэрион осталась в комнате, которую занимала, будучи принцессой. И если не считать новых корон, которые создала для неё Петра, в комнате мало что изменилось. До сих пор.       Или так бы и было, если бы она не почувствовала, как Милори споткнулся на пороге ее комнаты.       Только тогда она поняла, что из-за всего случившегося у неё не было времени прибраться в комнате. Это было по-детски, хотя она и не знала, каково это — быть ребёнком, чтобы беспокоиться о таких вещах. И все же она не могла не смущаться из-за баночек с золотыми блестками, оставленных открытыми на комоде, или из-за того, как ледяной ветер мороза, должно быть, заморозил, а затем разбил баночку с чернилами на ее письменном столе.       Но Милори не смотрел на её стол. Вместо этого он уставился на вид за окном ее балкона, на покрытые льдом зимние горы, которые сверкали, как бриллианты, в сиянии звезд.       Было много причин, по которым Клэрион сохранила свою старую комнату. Это было единственное место, которое она могла по-настоящему назвать своим, и, хотя Эльвина давно вернулась к звездам, спать в месте, которое когда-то было ее убежищем, казалось неправильным. Но главная причина заключалась в том, что каждую ночь Клэрион могла смотреть с балкона на Зимний лес, как будто она смотрела сквозь прутья добровольно созданной тюрьмы вины, что служило напоминанием о последствиях ее эгоизма.       — Мой дом высечен в пещерах этих гор, — Легкое удивление в голосе Милори отвлекло ее от размышлений, — Каждую ночь я искал свет в древе пыльцы. Иногда я говорил себе, что даже сквозь пыльцу могу различить звездный свет твоего сияния. Но до сих пор я не верил, что действительно смотрю на тебя.       Теперь он смотрел на неё так, словно всё ещё не мог поверить, что она перед ним, словно она была звездой, которая каким-то образом оказалась в пределах его досягаемости. Она и сама с трудом могла поверить, что он здесь. Прошло почти четыреста лет с тех пор, как она позволяла себе мечтать о том, каково это — показать ему свой дом. И было странным утешением осознавать, что ее желание было не одиноким.       — Возможно, однажды ты сможешь показать мне это сам.       — Полагаю, это будет справедливо после того, как ты любезно позволила мне осмотреть твою прекрасную комнату, — сказал Милори, не сводя серых глаз с жёлтых простыней на её неубранной кровати. Наконец он переступил порог и направился к ней, — Могу я узнать, где я буду ночевать?       Клэрион беспокоилась, не притупился ли острый ум Милори за эти годы, поскольку она не хотела зацикливаться на возникшей неловкости, объясняя то, что, как она надеялась, было очевидным.       Затем она заметила, как уголок его губ слегка приподнялся в улыбке.       Она не могла сдержать вырвавшийся из нее смех. Звук только усиливал его, как будто весь смех, который она сдерживала с самого рождения, выплеснулся наружу.       Руки Милори подхватили её, его ладони легли на сгибы ее локтей, удерживая ее, когда она чуть не согнулась пополам.       — Прости, — сказала она между приступами смеха, — Это… это… Просто я так давно не слышала свой собственный смех!       — Для меня прошло триста семьдесят восемь лет, шесть месяцев и одиннадцать дней.       Внезапно её смех оборвался, и она прижалась губами к его губам, словно это был её последний шанс глотнуть воздуха.       Поцелуй, которым обменялась пара перед тем, как Фея Мэри воскликнула от возмущения, был целомудренным.       На мгновение Клэрион задумалась, что бы Мэри подумала о ней сейчас, но тут все её мысли вытеснило ощущение губ Милори на своих губах.       Несмотря на прохладу, она чувствовала жар во всём теле, когда самозабвенно целовала его. Ее рука коснулась его затылка. Его волосы были короче, чем тогда, но все еще достаточно длинными, чтобы она могла схватить их в охапку и притянуть его ближе. Тепло разлилось по ее телу, когда его руки обхватили ее за талию, прижимая к себе. Сквозь тонкую ткань она чувствовала, как учащается его пульс, который бьётся в такт её сердцу.       Даже лепестки стали казаться ей препятствием, когда она обняла его за плечи, желая быть как можно ближе к нему.       Милори, должно быть, подумала о том же, потому что рука, которая поддерживала её за поясницу, скользнула под платье.       Затем её палец коснулся его крыла.       Словно опомнившись, она отдёрнула руку.       Милори отпустил её и отвёл руки, когда она начала отступать.       — Прости, — сказала Милори, сжимая кулаки, словно пытаясь физически удержать себя от того, чтобы утешить её. — Мне не следовало…       — Я сломала тебе крыло! — воскликнула она, не слушая его слов, и чувство вины, которое нарастало в ней, как ледник, вырвалось наружу, — Я нанесла тебе непоправимый ущерб! Как ты можешь смотреть на меня?       Она отвернулась, чтобы посмотреть на горы, а Милори встала у неё за спиной. Она чувствовала себя загнанной в ловушку между двумя самыми эгоистичными источниками своей вины.       Она не осмеливалась пошевелиться, потому что это означало бы, что она этого не заслуживает.       — Я был тем, кто решил пересечь границу. Не ты, а солнце сломало мои крылья, — Милори не стал прикасаться к ней, но она услышала тихие, но уверенные шаги, когда он подошёл и встал позади неё, — Кроме того, ты так прекрасна, как я могу не смотреть на тебя?       От его слов у неё в животе всё перевернулось. Но это не избавило её от чувства боли.       — Ты же не осуждаешь Артемиду за её протезы, не так ли?       — Конечно, нет, — сказала она с королевской уверенностью в голосе. Она бы никогда не поступила так ни с одним из своих подданных, а тем более с одним из своих самых дорогих друзей.       — Я прожил свою жизнь двадцать раз с тех пор, как потерял крылья. Они стали частью меня, как седина моих волос или серый цвет моих глаз. Пожалуйста, — в голосе Милори слышались ледяные нотки, — не жалей меня, Клэрион.       То, что он назвал её по имени, привлекло её к нему. Он был одним из немногих, кто обращался к ней так, не используя её титулы. Наконец она обернулась, только чтобы обнаружить, что он не смотрел на неё. Вместо этого она увидела его сломанное крыло.       С такого близкого расстояния она могла разглядеть, как оплавленные края разошлись, словно незавершённая паутина. Шелковистая плоть, которая когда-то была светло-голубой, теперь обесцветилась и безвольно свисала.       — Было больно? — спросила она, не в силах сдержать вопрос, который рвался наружу.       — Это был самый болезненный опыт в моей жизни, — Он сделал паузу, переводя дыхание, — Пока мне не пришлось попрощаться с тобой.       Затем он обернулся, и в отражении ее золотистого сияния Клэрион ощутила всю силу убеждения в темно-серых глазах.       — Я бы отдал свою ногу, свою голову и свое сердце, если бы это могло спасти тебя. Но более того, я бы с радостью отдал свои крылья, если бы это означало, что я могу просто быть с тобой       Если бы не её долг перед народом, она бы тоже пожертвовала крыльями, чтобы быть с ним. И она знала, что он тоже это знает и понимает.       Клэрион завела руку ему за спину. После того как он слегка кивнул, она коснулась края его сломанного крыла. Оно оказалось мягче, чем она ожидала, и всё ещё хранило тепло. Проводя пальцем по разорванным спиралям, она почувствовала, как он вздрогнул.       — Ты всё ещё чувствуешь это? — спросила она.       — Д-да, — сказал он, не в силах унять дрожь в голосе.       Другой рукой она обхватила его подбородок. Под его нестареющей красотой она почувствовала бледные следы старых шрамов. Она не знала, откуда они взялись, знала только, что её не было рядом, чтобы защитить его от них.       — Мне нужно, чтобы ты знал: я никогда тебя не жалела, — сказала она ему таким же сильным голосом, каким обращалась ко всем своим подданным, — Я всегда восхищалась тобой, уважала и любила тебя.       В его глазах она увидела то же восхищение и надежду, которые он внушал ей много лет назад.       — Я тоже всегда любил только тебя.       Она потянулась к нему навстречу в тот самый момент, когда он склонил голову.       Этот поцелуй не был похож на предыдущую отчаянную страсть. Но и не был таким же невинным, как предыдущий. Он был где-то посередине. Это было обещание, что их любовь больше не останется в прошлом, а снова расцветет в настоящем.       И на этот раз, когда рука Милори скользнула под её платье, она не отстранилась.