Под светом Поллукса

Он с братом давно уже ругаться начал, с тех пор как девочка умерла по его вине. Брат на морозе её оставил, в спортивной сумке, а когда до приезда скорой не дожила, сказал «случайность». Но Ваня знал — это месть. И если бы за Ершову он не вступился, то девочка бы лежала в сумке, укутанная одеяльцем, которое Ваня оставил перед уходом. Он похищает детей и выкуп требует, но считает себя не совсем чудовищем, всегда возвращает живыми и невредимыми. — Она мать, — заступался Ваня. — Нельзя детей матери лишать. Ты не имеешь права. — Я же им лучше делаю. Чтобы не выросли под опекой шлюхи, которая чуть что — в кусты. А потом сами такими же станут. Ваня закрыл собой девушку. Сам не заметил, как она за плечом оказалась, дрожащая и почти себя не помнящая. И день этот пасмурный она не вспомнит. После того как опиум выветрится из крови — случившееся так же, как бредовый сон, развеется. Не свидетельница она, вреда им двоим не доставит. Но брат — уже руку в карман. Размотал кусок чёрной ленты, с золотой окантовкой. Дёрнул, проверяя прочность. И когда поднял взгляд, впервые посмотрел на Ваню не как на брата, а как на врага. Его бессонница долго мучила. Ладони не мог согреть. Всё казалось, что мёртвую малышку держит и тело её постепенно тепло теряет, дыхание останавливается. Он в этом моменте замер, запах из скорой везде улавливал — смерть в чистом виде и медикаменты. Дина не замечала, да и он не давал увидеть, в машину спать уходил. Брат называл слабаком, но всё-таки поправлял подушку и свободный диван раскладывал, когда от ночёвки в машине спина болела и Ваня приползал к нему. До утра лежал, не смыкая глаз, и слышал, как брат входной дверью хлопал. Живой и Варя переживали, видя, как под глазами наливаются синяки, предлагали прямо в участке разделить дешёвое пойло, потому что в таких ситуациях только его и пьют, дорогое для праздников припасено, обнимали за плечи, но в душу не лезли. Ваня их всех ценил, но почему-то мысли о Бокове единственные успокаивали. Он даже не обязан был, первый день знакомы, а на капот его уложил и по щекам похлопал, в чувства его привёл. Пистолет забрал, чтобы на врачей вновь не кинулся, от греха подальше. Ругаться не стал, просто усадил в машину и с собой увёз, пар помог выпустить. И ведь сработало, даже если обоим носы разбили и рёбра помяли. Но Ваня, вспоминая это, мог успокоиться и заснуть на час хотя бы. И мысли поганые в голову переставали лезть, пока Боков их занимал с историями своими и языком французским. — Где ты сегодня спал? — спрашивает брат как бы между делом. — Твоей машины возле дома не было. — По городу катался. Не спалось. Брат знает его лучше, чем самого себя. И Ваня знает, что на горячем пойман, на наглом пиздеже в лицо. Потому что катался он не по городу, а прямо к гостинице, где поселился Боков. На стоянке припарковался. Окна в другую сторону, Боков бы не увидел. Но Ване так спать спокойней, и он убеждает себя, что в этом ничего странного нет. Брат отчитывать его не стал, оплеуху крепкую не зарядил — наказал иначе. Припугнул, что о Дине помнит, когда удавил сектантов угарным газом. Всех разом в комнате положил, за их ритуальным столом. И выставил себя героем, ведь теперь о том, что Дина под влияние секты попала, беспокойством меньше. И это тоже отправило в объятия Бокова. Ближе, плотнее, теперь не иллюзорные. Ваня с ним сблизился, перед ним смирел и воспринимал всё ярче. Боков по плечу похлопает — ноги ватными станут. Похвалит словом добрым — повторять себе долго будет. «Молодым» назовёт и с собой возьмёт — бросится за ним куда неважно, как преданный пёс за хозяином. Коснётся случайно — слюна во рту скопится и узел в животе затянется. Оплеуху даст, а потом пистолет заберёт из рук и скажет неровным шёпотом, только для них двоих, что на себя всю вину возьмёт — и это для Вани знак, что между ними уже не простая благодарность старшему, который над ним опеку взял. Ваня ведь в детстве не получил положенное ребёнку, поэтому на слова и поступки легко ведётся. Покупается так же быстро, как брат получает любовь за деньги. За крохи её цепляется, будь то токсичные отношения с Диной или разрушительные с братом. Но с Боковым — он готов поклясться — у него взаимно. И хочется, конечно, чувства не поверхностным этим выразить, не заботой такой же, какую он проявляет к близким, не обычным взглядом и улыбкой мягкой, кофе утренним на столе «и тебе захватил, напарник», а прижаться к Бокову и отдаться. К стене в участке, пока Живой за дверью работает с отпечатками, или в машине под звуки радио, разложить сидения. Всё встаёт на свои места и понятно сразу, что было сломанным в отношениях с Диной. Помимо того, что он её сектанткой примет и говорит «люблю», а в ответ ядовитые упрёки слышит и «помешался на своей работе». Она не от хорошей жизни колючей стала, до встречи с Ваней открытой и весёлой была. Глаза горели, одежды носила красивые, кудри вились. А теперь заперта в съёмной квартире тесной, где только кровать и зеркало, старый шкаф. Дорога от туалета на кухню и обратно в комнату. Скучает днями, в одиночестве чахнет и внимание просит, а Ваня всегда «уставший». Ни ласки, ни поцелуев, ни объятий, зато он букет алых роз принёс. Вместе два месяца уже не спали. Он этого избегает, как от чумной шарахается, не хочет её в постели. Первый не тянется губ коснуться и бёдрами двигает механично, будто это его обязанность, которая Ване в тягость. Оказывается, ему не девушка нужна была, а чёрствый следователь. Ваня на удивление спокойно принимает это, не считает себя неправильным и душу себе не травит. Ещё год назад закончиться бы могло тюрьмой, преследовали по сто двадцать первой, за мужеложство. Но он правда рад, что нащупал в себе то самое, что давно искал. Теперь, когда осознание своей природы к нему пришло, Ваня едва не скулит. Так сильно жалеет, что в первый день в общественном душе Бокова не рассмотрел. Синяки и гематомы видел, — уличные алкаши отпинали их с завидным остервенением, — но ниже взгляд опустить не посмел. Неуважительно это, когда речь о старшем следователе, который без задней мысли младшему помочь решил. Но сейчас Боков для него не старший следователь, а Женя. И Ваня мечтает ему отдаться и взамен целиком себе забрать. Впервые ему неважно, что скажет брат. А потом Женя приводит на празднование помолвки проститутку эту, которую брат снимает. Любовь. Красивую девушку, не виноватую абсолютно ни в чём. Но у Вани лицо от злости перекосило, потому что Женя на брудершафт с ней пьёт, волосы поправляет и в висок целует. Всё светлое, что между ними было, теперь испачкано. Дина уходит расстроенная, на грани слёз, а Ваня не за ней бежит, а по коридору за Женей. Выяснить отношения. — Я думал, ты один человек, а ты другой. Сопля ты и мудак. Ваня замирает даже. Кулаки разжимает. Не драться хочется, а просить прощения. Не как перед братом, потому что иначе тот страшное может сделать, у него с головой непорядок. Не как перед Диной, которая иначе насовсем уйдёт. А по своему желанию. Искренне, боясь разочарования в чужих глазах, ещё в начале вечера таких родных и тёплых. — Я могу объяснить. Голос дрожит от отчаяния. Ваня действительно объясниться хочет, что не изменял он Дине. Брат с проституткой спал, под именем его записывался, а он оставался верным. Чтобы Женя перестал так на него смотреть, сердце на части рвать. Пусть соучастником его считает, но не законченным мудаком. Но Женя человек такой, который если доверился и открылся, то второй шанс хоть убей не даст. Он разворачивается и уходит, оставив их «просто никем» друг другу, рабочие отношения и не больше. Брат обо всём узнаёт откуда-то. От Дины с Любой или сам следил, устроившись за дальним столиком, с бокалом вина в полутьме. Официанты по вечерам уставшие, в лицо не всматриваются и вопросов лишних не задают. Ваня возвращаться домой боится, но брат спокоен. Не предъявляет ему, не ссорится, на диван по-прежнему спать пускает и подушку заботливо поправляет. Голос становится ласковый, но взгляд выдаёт ублюдка. Он смотрит на Ваню так, будто решить пытается, что дальше делать. Он любит Ваню, как вообще умеет психопат любить, но тот помеха. С расследования его уводит через пару дней, из-под носа Райкиной. В заброшку граффити разрисованную, где обычно наркоманы колются и бездомные проводят ночи. Битое стекло под подошвой хрустит, эхо разносится рваное, где-то лужи после дождя высыхают. — Ты хочешь сдать меня, да? — спрашивает без прелюдий. — Думаешь, он по головке тебя погладит? Обратно примет? — Это не из-за него. Это правильно. Ваня почти не врёт, потому что за время вместе успел философией Жениной пропитаться, о добре и зле. Глаза на брата наконец открылись. Не успокоится он, испытав все способы славянской казни, от повешения до сожжения. По кругу пустится и новых жертв найдёт, матерей с двумя малышками плачущими щадить не будет. Комбайн, как он выразился, а не человек. — Насколько глубоко он тебе засаживает, что ты полюбил его сильнее меня? Псиной стал. Хвостом перед ним машешь, а теперь и предаёшь. Он ближе подходит, касается Ваниного лица. Не как прежде, когда щёки мягкие его оглаживал, шире становящиеся от улыбки. Они близнецы, но улыбка разная, у Вани искренне. Будто солнце комнату заливает. И брат тянулся всегда к нему, чтобы проникнуться светом, как к чему-то неоспоримо прекрасному, с завистью и осторожностью. Но сейчас пальцы у него холодные, жёсткие, а в руке держит нож складной. Ваня хотел признаться, предать его, поэтому режет горло. Не наказания ради — для безопасности. Артерию не задевает. У него ведь опыта столько, умеет всаживать неглубоко, но так, чтобы говорить не смог. Убеждается, что Райкина пропажу его заметила и за поворотом уже в двух шагах, скорую вызовет и остановит кровь. А потом из Курортного вдвоём уедут. Один продолжит воровать детей, чтобы заработать деньги, второй из мести казнить рыжих девушек. И снова меняться местами будут, шрам красным шарфом прикроют. И следователя своего Ваня обязательно забудет. Потому что, кроме брата, под светом путеводного Поллукса ему никто не нужен.