Когда голос ранит

График на день был бешеный. Репетиция с шести утра, фотосессия, съёмка и снова зал. Комната дышала потом, нервами и стуком кроссовок по полу. Вентилятор работал, но толку от него было немного. Все были на грани. Хёнджин остановился, обтер лоб и посмотрел на Феликса. — Снова не то, — выдохнул он. — Ты опять сбился. Это уже третий раз. — Прости, — тихо сказал Феликс, опуская взгляд. — Нет, ты не понял. Мы репетируем это два дня подряд. Ты всё ещё забываешь одно и то же движение. Сколько можно? Хёнджин не кричал. Не срывался. Но голос его был резким, холодным, с ноткой презрения, которую Феликс слишком хорошо знал. Слишком хорошо. — Ты вообще в порядке? — продолжил Хёнджин. — Или тебе просто всё равно? Удар. Он не физический. Но в груди Феликса что-то болезненно сжалось. Он слышал эти слова раньше. «Ты не стараешься.» «Ты мешаешь.» «С тобой всё не так.» Он застыл, как будто кто-то нажал на выключатель внутри. Мышцы онемели, дыхание сбилось, в ушах зазвенело. — Всё, хватит, — бросил Хёнджин и отвернулся, махнув рукой. — Пять минут перерыва. Все разошлись. А Феликс — исчез. Он нашёл укромное место — в кладовке, рядом с залом. Тёмно, пыльно. Дверь за собой он не закрыл до конца — на всякий случай. Он не плакал. Пока. Он просто сидел, прислонившись к стене, сжимая пальцы в кулаки, глядя в никуда. В груди всё горело. Не от злости. От стыда. От ужаса. Он накричал. Он тоже кричит. Все в итоге кричат. «Я снова виноват.» «Я опять подвёл.» «Он тоже меня ненавидит.» И тогда пришли слёзы. Те самые, детские. Те, которые не дали выплакать, когда было четырнадцать и когда руки покрывались синяками. Те, которые душили в горле, когда после удара слышал: «Ты же сам довёл. Ты этого хотел.» Теперь он дрожал. Как тогда. — Феликс? Голос был знакомый. Тихий. Внимательный. — Лис, ты здесь? Он хотел ответить, но не мог. Глотка пересохла, язык не слушался. Он только сильнее сжался, как будто пытался спрятаться внутрь себя. Дверь скрипнула. — Чёрт… — выдохнул Хёнджин, увидев его. — Лис, ты… что с тобой?.. Он присел рядом, не касаясь. В голосе было что-то, чего Феликс не ожидал. Не злость. Не раздражение. Паника. Вина. — Я… я не должен был… — начал Хёнджин, сбивчиво. — Я был груб. Из-за пустяка. Я не знал, что тебе станет так плохо… Я… прости. Пожалуйста. Феликс впервые посмотрел на него. Глаза полные слёз. Покрасневшие, уставшие. — Я просто не хотел, чтобы ты кричал, — прошептал он. — Я старался. Я… всегда стараюсь. — Я знаю, — тут же сказал Хёнджин. — Ты самый старательный из нас. Я просто был дураком. Устал и не подумал. Это не твоя вина. Молчание. Потом — шёпотом: — Он тоже говорил, что это моя вина. Хёнджин вздрогнул. — Кто? Но Феликс не ответил. Только снова опустил глаза. И тогда Хёнджин аккуратно, очень медленно, будто боялся спугнуть, коснулся его руки. — Можно я останусь? Кивок. Они сидели молча. Вместе. В темноте. Но впервые за весь день — было не страшно. Хёнджин знал, что нельзя давить. Он просто сидел рядом, время от времени бросая короткие взгляды на Феликса — чтобы убедиться, что тот всё ещё здесь, не уходит в себя. Феликс не плакал больше. Он просто смотрел в пол, будто боролся с тем, чтобы остаться на этой земле, не провалиться под неё. Прошло почти двадцать минут, прежде чем он заговорил. — Я никогда не рассказывал никому, — начал он, тихо. — Ни Чану, ни Джисону. Даже родителям. Хёнджин медленно повернулся к нему, не перебивая. — Я начал встречаться с ним, когда мне было шестнадцать. Он был старше. Уверенный. Умный. Красивый, как мне тогда казалось. Он говорил, что я особенный. Что никто меня так не поймёт, как он. Феликс усмехнулся, криво. — И я поверил. Потому что мне хотелось, чтобы хоть кто-то меня любил. Хёнджин сглотнул. — В начале всё было как в кино. Сообщения по утрам, звонки на ночь, комплименты. А потом… Потом всё стало не так. — Сначала — упрёки. «Ты слишком громкий». «Почему ты одеваешься как ребёнок?» «Не выкладывай это фото, ты выглядишь глупо». Я думал — ну, забота. Потом — игнор. Потом… шлепки. Один раз. Второй. А потом я перестал считать. Голос дрогнул. Хёнджин хотел протянуть руку — но остановился. И всё-таки задал вопрос: — Почему ты не ушёл? Феликс усмехнулся. Горько. — Потому что он говорил, что я никому не нужен. Что я — слишком чувствительный. Что если я уйду — меня просто бросят. И я… верил. Потому что я уже боялся всех. Боялся, что если скажу не то слово — опять будет удар. Или крик. Я учился быть удобным. Быть тихим. Слушаться. И сегодня, когда ты… — он замолчал, дрожа, — когда ты закричал, я не услышал тебя. Я услышал его. Хёнджин зажал лицо руками. Сердце в груди било болью. — Мне так жаль. Лис, правда… Я бы никогда… Феликс посмотрел на него. — Я знаю. Ты — не он. Ты пришёл. Ты извинился. Ты рядом. А он — никогда не был. Молчание. — Но я до сих пор боюсь, — прошептал Феликс. — Даже когда ты просто громко разговариваешь — внутри всё сжимается. Я не могу это контролировать. И я ненавижу это в себе. Ненавижу, что до сих пор живу, как будто он всё ещё здесь. Хёнджин медленно повернулся к нему и сказал: — Лис, слушай меня. Ты не сломан. Ты — невероятно сильный. Потому что ты пережил это. И ты здесь. И я не уйду. Даже если ты снова будешь бояться. Даже если ты снова заплачешь. Даже если ты снова забудешь танец. Я всё равно останусь. Феликс моргнул. Он не знал, что сказать. Губы дрожали. И только одно слово сорвалось с языка: — Почему? Хёнджин улыбнулся — впервые за весь вечер. — Потому что я тебя люблю. Не за то, что ты сильный или удобный. А просто… за тебя. Феликс не выдержал. Он бросился к нему, стиснул в объятиях, будто боялся, что если отпустит — исчезнет всё это. Всё, что оказалось настоящим. И Хёнджин обнял его в ответ. Сильно, но мягко. Как человек, который собирается охранять это тепло до последнего. Они долго сидели так. Сердце к сердцу. А потом Феликс отстранился, посмотрел на него… И, не дожидаясь разрешения, наклонился вперёд. Их губы встретились — не спеша. Без страсти. Но с такой нежностью, что всё остальное перестало существовать. Это был не просто поцелуй. Это был обет. Что теперь — будет по-другому.