Июль, 1985

Июль восемьдесят пятого — время терапевтическое. Зелень парков и аккуратно подстриженных газонов успокаивает, а гуашевая синь неба помогает сосредоточиться. Поэтому Нил Джостен почти не волнуется перед выходом на сцену. «Почти» не означает «не волнуется совсем». Нил знает: в целом он сносный клавишник. Его уровень вполне годился для школьной группы, откуда и сманил его продюсер Ваймак. Но «Лисы» — это не кучка старшеклассников, решивших потерзать гитары в отцовском гараже. Это полноценная музыкальная группа, и от коллег Нил безнадёжно отстаёт. Но какая, впрочем, разница? Раз Ваймак его взял, значит, он видел в этом какой-то смысл. Поэтому нужно затолкать свой синдром самозванца куда подальше — и работать, работать, а ещё работать и в перерывах тоже работать. Нил не знает другого способа удержаться в группе и в том мире, который манил его с самого детства: в мире музыки. А, значит, к чёрту всё. На вопрос продюсера, как он, Нил отвечает привычным: «В порядке» — и выходит на сцену вслед за остальными. Летний фестиваль в разгаре: ощущается аромат пролитой колы, виднеются по моде линялые джинсовки и бессердечно обесцвеченные кудри. Толпа взрывается рёвом, и по интонациям Нил догадывается, что встречают их вовсе не поклонники. Скорее уж римляне, собирающиеся смотреть бой гладиаторов. По крайней мере, для Кевина Дэя каждое выступление было таким боем. Когда-то гениальный клавишник из «Воронов», после перелома он учился играть заново. В клубах, на телевидении, стадионах, фестивалях — все взглядом обгладывали его руку, представляли, как Кевин встанет за синтезатор и что сможет сыграть. Концерт для студентов Университета Южной Калифорнии исключением, как понимает Нил, не будет. Сотни глаз — как у лавкрафтианского монстра, — вбирают и спокойное лицо Дэя, и татуировку на скуле, и элегантную чёрную рубашку, скрывающую шрамы. Нилу становится от этого противно и тошно, но он сглатывает тугой комок и встаёт к своему синтезатору. Эндрю уже сидит за барабанной установкой и лениво крутит палочкой. Дэн и Рене настраивают микрофонные стойки под свой рост, Элисон накидывает ремень гитары на плечо, и Мэтт следует её примеру. К синтезаторам подходят Аарон и Кевин, а Никки берёт в руки тамбурин. «Лисы» готовы начинать — и лишь ждут, когда Эндрю начнёт отсчёт. Эндрю замечает на себе пристальные взгляды музыкантов, но отсутствие всякого смущения — явный побочный эффект его таблеток. Во всяком случае, Эндрю с отсчётом не торопится, а когда он начинает, остальным остаётся лишь поспевать за его бешеным ритмом. Нил поспевает. О его виртуозной скорости даже рассказывали на MTV, и он вновь замечает на себе одобрительные взгляды Мэтта и Дэн. Впрочем, Нил в их сторону даже не смотрит. В основном он глядит на клавиатуру, но иногда переводит взгляд на Кевина Дэя. Горячий свет прожекторов льётся на них, будто раскалённое масло, на лбу Кевина виден прозрачный бисер пота, но сам Кевин — воплощение сдержанности и профессионализма. Он смотрит на толпу, пожирающую его взглядом, с таким величественным спокойствием, будто они играют для пятидесяти тысяч их верных фанатов. Там, где подводит искалеченная рука, помогает здоровая, и видно это лишь «Лисам». Студенты же с жадностью глядят на длинные пальцы, скользящие по гладким клавишам синтезатора, и ждут ошибки — как римляне ждут, когда лев распорет гладиатора. Горло Нила снова сдавливает тошнотой. Ему, на самом деле, безразличны чувства Кевина. Куда сильнее его беспокоит, что на их концерт приходят как на место аварии — в надежде увидеть иней осколков, кровь, страдания, покорёженные тела тех, кого убила скорость. С одной стороны, это обеспечивает «Лисам» солд-аут. А, с другой стороны, помнит ли хоть кто-то их песни — или наизусть знают лишь Кевина Дэя? Нил смотрит на другой конец сцены, на клавиши, в толпу — и вновь на Кевина, возвышающегося над коллегами по сцене. Или ему не безразлично? Когда что-то болезненно натягивается в груди, с чем это связано? С тем, что «Лисам» далеко от первого места в чартах? Или с тем, что невозможно смотреть на спокойное лицо Кевина, пока толпа отрывает от него куски, вынимает бусы кишок из растерзанного тела и с любопытством рассматривает, почитая каждую клеточку Дэя за общественное достояние? Может, от того Нилу так тошно — от того, что Кевин, в отличие от Эндрю, не грозится порезать фанатов на ремни для гитар? «Лучше бы ты кричал, — думает Нил, вслушиваясь в голоса Дэн и Рене. — Лучше бы ты закидывался кислотой, бросался в них мусором — делал бы хоть что-то, чем смотрел вот таким мертвенным взглядом». Затихают последние аккорды, и газон перед сценой вспыхивает восторженными аплодисментами. Никто не ждал от «Лисов» даже пристойного выступления, но они поражают воображение. Нил видит, как белеет Эндрю — кажется, начинается ломка, — как обнимаются Дэн и Рене, а Элисон смотрит в толпу пустым взглядом, понимая: Сет никогда не разделит с ней этот триумф. А ещё Нил видит, как Кевин исчезает в полумраке занавеса, и вдруг бросается за ним. Кевина он находит сразу. В целом, трудно не найти высоченного клавишника, да ещё и с татуировкой на лице — поэтому Нил сразу устремляется в нужный угол. Кевин сидит на одном из ящиков и разминает сведённые мышцы на искалеченной руке. Нил видит, как они перекатываются под матовой тканью чёрной рубашки, и сглатывает, когда пересыхает в горле. — Да? — с оттенком надменности спрашивает Кевин. — Закричи, — велит ему Нил. — Закинься кислотой, брось в них мусор — сделай хоть что-то. Неужели тебе нормально, что они смотрят на тебя как на цирковую собачку? — Нет, — неожиданно честно отвечает Кевин. — Нет, мне ненормально. Но и давать им повод я тоже не хочу. — Повод к чему? — Думать, что я сдался. — Но ты на сцене каждый раз. Каждый, — повторяет Нил, хотя Кевин и сам прекрасно это знает. — Думаешь, хоть кто-то считает, что ты сдался? Уголок губ Кевина дёргается, но Нил понимает это по-своему. Он бросает быстрый взгляд на сломанную руку и спрашивает скорее строго, как Ваймак, чем заботливо, как ему хотелось, чтобы это прозвучало на самом деле. — Болит? — Я в порядке, — отвечает Кевин. — Так ты, кажется, любишь говорить? — И я лучше всех знаю, что за этим скрывается, — замечает Нил. — Подними рукав. — Нет. — Кевин, я просто хочу помочь… — Или поглумиться — как все те, что пялились на меня весь концерт. Кажется, по лицу Нила Кевин понимает, что перешёл какую-то невидимую черту. И ещё он понимает, что они прочертили её только что — потому что впервые заговорили о чём-то, кроме репетиций и расписания предстоящих концертов. Кевин расстёгивает манжету и приподнимает рукав, обнажая покрытую ровным загаром кожу. Нил видит то, о чём никогда не слышал, и крик комком спиц застревает в горле. Перелома не было. Было что-то страшнее, без шанса вернуться к тому, прежнему Кевину, которого почитали критики и фанаты. Нил видит сросшиеся треугольники кожи, видит белые изломы шрамов — и не видит ни одного живого места на искалеченной руке. Он пытается взять себя в руки. Пытается напомнить себе, что его тело покрыто такими же шрамами, но на себе они пугают не так, как на других людях. — Поэтому я не хотел показывать, — спокойно объясняет Кевин. — Ты должен рассказать, — твердит Нил, не сводя взгляда с лоскутного одеяла кожи. — Ты должен рассказать. — А когда ты расскажешь? — спрашивает Кевин, переходя ещё одну черту: снова невидимую и снова появившуюся только что. Нил снова сглатывает. Чёрт пойми, почему. Может, страх разоблачения ошпарил его кипятком. Может, перед глазами всё ещё стоит карта швов и шрамов. А, может, это пьянит кожа Кевина, подобно вину или швейцарскому шоколаду. Нил, обыкновенно сдержанный и осторожный, перестаёт держать себя в руках — и бросается к Кевину, находит его губы, чувствует аромат арбузной жвачки и лосьона для бритья: ароматы лета, фестиваля, июля восемьдесят пятого года. Вдруг за этим странным поступком Кевин не решится продолжить разговор о том, что Нил Джостен на самом деле ни черта не Нил? Вдруг они вообще забудут, сколько границ начертили и перешли сегодня? Кевин, вопреки ожиданиям Нила, не отталкивает его. Напротив, объятья сильных рук смыкаются стальным кольцом, а под ладонями ощущаются тугие мышцы груди. Кевин пальцем очерчивает подбородок Нила, скользит по простой футболке и вогнутой молнии на джинсах. Член Нила отзывается на прикосновение тянущей болью, и становится безразлично, что на сцене — остальные «Лисы», а перед ней — восторженные студенты, принявшие их как полноценную музыкальную группу. Пока значение имеет лишь Кевин. Лишь его сопротивление, решение играть вопреки всему, когда-то вдохновившее и Нила. Его аромат. Его зелёные глаза. Татуировка из римской цифры — словно у настоящего гладиатора. Когда-нибудь Нил признается ему в том, кто он такой, откуда знает Кевина, выслушает, кто искалечил его руку — а потом они получат «Грэмми», обойдя чёртовых «Воронов» и весь этот кровожадный мир.