Первый снег

Мэй вышла на балкон. Было раннее утро, когда небо ещё отходило от ночной темноты. Привычная пасмурность вовсе не приелась, а почему-то казалась спасением. Тихо-спокойно. Близилась зима. Холод и темнота манили вымотанную Мэй, в этом всем можно было спрятаться, почти раствориться. Пасмурные и хмурые дни все больше нравились Мэй, они были её отражением. Это не означало, что юная и цветущая Мэй навсегда отошла в прошлое. Ей лишь просто хотелось перерыва, хотелось спрятаться. И продолжительная темнота прятали её. С девушки спадало напряжение, напускная холодность, даже нога меньше давала о себе знать. Мэй смотрела на серое небо. Начали падать первые белые комья. Ещё не было видно снежинок, не было лёгкости и элегантности в узорах. Но задышалось свободнее: морозный воздух взбудоражил кожу шеи, покрыл её мурашками. Все же надо было одеваться потеплее. Первый снег. Надо бы попросить подать сакэ… Девушка оторвала задумчивый взгляд от земли и посмотрела на верх. Из её губ пошёл лёгкий еле видимый пар. Мэй также шумно и медленно вздохнула, чтобы продрогнуть до костей. Что-то коснулось её плеч. — Моя госпожа хочет заболеть? — Ясухара, — испуганно вылетело из Мэй, когда она обернулась. Снег мог видеть, как намертво они слились в один сюжет. Мэй, замерев смотрела на императора, а он не отпускал сквозь плотную ткань её угловатых плеч. Они будто оба заледенели. Наконец мужчина нарушил тишину. — Прости, что потревожил. — Все хорошо, — Мэй наконец очнулась, повернула голову. Её руки скользнули вверх, чтобы поддержать накидку, бережно предложенную Ясухарой. Зацепившись пальцами за ткань, она не почувствовала тяжести. Император продолжал держать накидку, плечи Мэй. Её ладони аккуратно опустились на его. Так и стояли. Молча. И только первый снег был свидетелем того, что нельзя так просто объяснить. — Ты выпьешь со мной сакэ? — тихо спросила Мэй. — Почту за честь. Они отступили под деревянные кровли дворца, где комнаты теплели от печей. Мужчина подхватил свою накидку с плеч Мэй. Девушка почувствовала, как её щеки начинают краснеть. — Попрошу подать сакэ, — она отошла к двери, хотя могла просто позвонить. Когда она повернулась назад Ясухара ещё не сел; он ждал её, внимательно рассматривая. — Ты хотел поговорить о каком-то деле? — Нет, ничего срочного нет. Зашёл просто навестить. — Благодарю, — Мэй поклонилась. В голове крутилось только одно непривычное «просто навестить». Она вновь посмотрела на Ясухару. Что ещё предстоит ей узнать о нем, чего она не замечала раньше? Наконец принесли сакэ. Император и принцесса сели напротив друг друга, подняли чашки. — За наш первый снег. — За первый снег. За окном уже бушевала метель. Липкие комья снега оседали на земле. Люди и лошади на дорогах останавливались из-за сильного ветра. Города, трактаты, даже отдельные части дворца будто парализовало. Лёгкий долгожданный снег превратился в бурю, липкую, бесформенную. Но все не привыкли сдаваться перед стихией, они научились её принимать, дали ей красивые имена и традиции. Мэй и Ясухара пили сакэ, глядя один на одного. Они ещё не были женаты, но уже встретили вместе юкими-сакэ**. Практически в полной тишине, без приглашений и причин. — Возможно, мне не стоило так самонадеянно приходить. Быть может ты хотела побыть одна или с кем-то другим. — Ясухара, ты мой будущий муж. Кто, если не ты?.. Вопрос утонул в еле заметно улыбке Ясухары. — Как ты вырвался от дел? — Иногда я могу себе это позволить. За снежинками валили хлопья, а за ними целый ураган. За одной чашке сакэ следовала другая и затем ещё одна. Говорить будто было не о чем, да и не надо. Сейчас требовалось наслаждаться природой, но за окном бушевала настоящая буря. Только ли за окном? Что-то такое подымалось в груди у будущей императорской четы: у неё чуть быстрее, у него чуть медленнее. Они устали… Играть друг с другом, играть для других, им не перед кем нельзя показаться собой. Поэтому они сидели в тишине, нарушаемой пронзительными завываниями ветра. А потом снег прорвался в дом… «Первый снег» был его любимым танцем. Первый снег был её самым долгожданным явлением природы. В танце весна бежит от зимы, но та настигнет беглянку. Зимы никогда нет на сцене, но все знают: она там. Сейчас Мэй не чувствует зимы за спиной, она чувствует горячее дыхание с ароматом сакэ. Из окна вырывалася холодный ветер: Мэй горела с одной стороны и замерзла с другой. Колючие уколы шли по телу. Она танцевала, забыв про ногу. Возможно, не так элегантно как раньше, но Ясухара тоже пил сакэ и не видел сейчас никакой разницы. Только, что в прошлый раз она была далеко, а сейчас так близко. Его… Почти его… В танце не предусматривался партнёр, он и не умел танцевать так. Он был воином, самураем, который осторожно следовал за танцующей Мэй, подбираясь, как зима, поддерживая холодным ветром и глыбами льда её хрупкое равновесие. Мэй уходила от его длинного кинжала, руки почти переплетались с ним. Где она? Кто она? Сейчас было неважно: она танцевала, впервые за долгое время. Танцевала его любимый танец, с ним… Мэй всегда танцевала, как порывистый огонь свечи: осторожный, но горячий; её лицо всегда было безмолвно, как маска фарфоровой статуэтки. Какими бы порывистыми ни были её движения, как бы ни струились волосы по её плечам и спине, она всегда оставалась гейшей. И Ясухара давно пал жертвами её чар: он осознавал это постепенно, и, наконец, честно признался себе только сейчас. Когда её все такое же белое и холодное лицо вдруг покраснело местами, приоткрытые глаза блестели от выпитого сакэ, а руки… Руки бегали мимо его кинжала, всецело доверия его хозяину. Она ему верила. Всегда. Что было непонятно многим и даже ей самой, но она следовала за ним: пила почти из его рук, мчалась перед сражением, чтобы успеть сказать, увидеть. Его… У Ясухары давно сбилось дыхание. Танец без музыки, танец, которого не должно быть, танец, который он абсолютно не умеет танцевать. Но он есть здесь сейчас между ними. Он не мог оторвать от неё взгляд… А ей не нужно было его видеть. Она слышала его, чувствовала, верила. Думала о нем, и он шёл туда, куда шла она, выставлял руку там, где это было нужно. Твои враги — мои враги. Кто они теперь? Наши враги? Ясухара дёрнул её за руку — Мэй не сопротивлялась, оказалась перед ним абсолютно свободная, юная. И открыла глаза: пьянящие, темные как омут глаза, он видел себя в их отражении. Совсем близко. Он так долго это ждал… Весна отдалась зиме. Их губы слились, и мир для обоих упал куда-то вниз вслед за его кинжалом. Ясухара впился в губы Мэй, держа её лицо в своих руках. Всё это так неприемлемо, но сейчас им все равно. Они на своих местах. Для этого им пришлось прожить жизни в долгом пути и бою, в страхе и разлуках, между болью и бесчувствием. Все для этого момента: чтобы Мэй стояла перед ним, выгибая спину, чтобы во рту был привкус сакэ…