Платье для Луче

      1967       — С днём рождения, сынок! Задувай свечи и обязательно загадай что-нибудь очень хорошее! Мы с папой так тебя любим. Господь подарил нам тебя! Ох, Боже Всемогущий, неужели уже восемнадцать лет прошло?       Мама заставила Лучо немного раскраснеться от этого внезапного потока любви, и еще, гораздо сильнее, от стыда. Он, конечно, задул свечи в тот вечер, и съел кусок домашнего пирога за свой день рождения, и еще принял тонкий конверт, в котором отец протянул ему подарок — тридцать тысяч лир.       Но он так и не смог сказать им, что, вероятно, сына у них больше нет. То есть, он, конечно, ничего не собирался сделать с собой, но всю прошлую неделю он раздумывал, как скажет им то, что зрело в нем последние несколько лет: он вовсе не "он", а "она", и его имя теперь должно произноситься в женской форме — Луче. Он, то есть она, не могла теперь засыпать спокойно, все сильнее осознавая это в себе. Всё мужское, что было в ней, будто бы кололось иголками, а женское — ластилось пушистым щенком. Но сказать кому-то еще было просто невыносимо страшно. Её родители — набожные, верующие люди. Как они могут понять, почему теперь она не хочет остригать отрастающие волосы и с завистью смотрит на цветастые платья на других девушках.       На следующий день она выбралась в центр их небольшого городка, в часе езды от Милана. Деньги, подаренные родителями, были надежно припрятаны в шкафу дома, но одна синяя бумажка жгла карман. Она воровато обернулась перед тем как зайти в галантерею. Вожделенные платья манили шелком, хлопком и трикотажем, но продавцом в отделе женской одежды была прихожанка их церкви, которая знала Луче парнем, который поет в хоре. Будет сложно объяснить ей, почему она хочет купить женскую одежду. Она покраснела, поздоровалась и отошла, нервно перебирая лямку своей лоскутной сумки.       — Выбираете подарок? — Тут же приветливо обратилась к ней другая девушка, из-за прилавка с косметикой. Очевидно, это единственная причина, почему молодой парень мог зайти в магазин с женскими товарами. Луче совсем разволновалась, но ухватилась за ее вопрос, как за соломинку:       — Да!       — Для вашей девушки или для мамы?       — Для девушки. — Врать Луче не умела, но надеялась, что звучит убедительно. Другое дело, что эта девушка, которой нужен был подарок, была частью её самой. — Я думал о... Губной помаде?       — Давайте выберем что-нибудь вместе! — Оживилась продавец, и вместо расспросов начала показывать ей образцы косметики. Луче наслаждалась: со стучащим сердцем она вдыхала ароматы цветных стиков, подставляла руку, чтобы попробовать оттенкина коже. Когда помада была выбрана, она попросила еще несколько флаконов духов на пробу. Первый три тысячи были потрачены с удовольствием.       И всё же, что-то более серьезное покупать здесь, в Крема было небезопасно. Нужно было ехать в город.

***

      — Ты должна поехать со мной. — Она умоляюще сложила руки перед Сереной, девушкой, с которой они также пели в церковном хоре, но подруга была куда более смелой, чем Луче, к тому же на два года старше, и с каким-никаким жизненным опытом. — Прошу!       Серене она первой сказала про свой секрет. Подруга путалась в местоимениях, и, кажется, не до конца понимала идею, но все же не осуждала, и это очень ободряло.       — Без проблем, поедем. — Отозвалась она весело. — Я могу дать тебе свое платье. И накрасить тоже.       — Ты с ума сошла? — Луче была напугана этой мыслью до чертиков. — И как я в таком виде пойду по городу? Как поеду в поезде? И... Мне хочется иметь своё.       — Ладно-ладно. Едем в субботу.       Луче очень понравился Милан. Она надеялась, что переедет сюда однажды, когда станет зарабатывать сама. По сравнению с родной "деревней", огромный город казался ей таким шумным и многолюдным, что здесь и правда можно было быть кем угодно, как говорила ей Серена. Они вместе прошлись по магазинам, и смеялись все время, пока изображали, что берут в примерочную платья для Серены, но примеряла их Луче. Она чувствовала такой восторг, когда надела, наконец, то самое — нежно-голубое, с цветами и пояском, что не заметила, как подруга просочилась в примерочную.       — Классно выглядишь. Смотри, что я тебе принесла.       У нее в руках был парик. Белый, длинноволосый. Луче осторожно взяла его в руки. Иметь длинные волосы — мечта, которая не могла сбыться, потому что родители считали это атрибутом панков и сатанистов. Так что она стригла волосы до приемлемой длины, оставляя лишь чуточку, чтобы прикрыть уши. А теперь она могла почувствовать, как приятно распределить пряди на плечах или собрать в пучок. С париком лицо смотрелось странно, будто блеклым, но Серена быстро нашлась:       — Сейчас присядем где-нибудь и накрасим тебя.       Смотреть на себя теперь было даже приятно. Серена была явно профи в таких вещах: на глазах красовались хищные стрелки, а губы были умело подведены карандашом. Вместе с париком и платьем, и еще туфлями на шпильках она выглядела очень даже привлекательно, хотя из зеркала смотрела будто бы какая-то другая девушка, а не та, что жила внутри Луче. Она поправила юбку и волосы, стараясь привыкнуть к этому образу.       — Не кусай губы, ты помаду съешь. И еще, нужно будет научить тебя ходить на каблуках, ты держишься просто ужасно. Ладно. Что на счет того, чтобы прогулять эту красотку в каком-нибудь интересном месте?       Интересным местом оказался ночной клуб. Луче ни разу не была в таких местах, но Серена, кажется, бывала ни раз. Она сразу начала пританцовывать, продвигаясь между людьми к бару, и еще флиртовать с парнями. Луче тоже замечала, что на нее смотрят, и это было очень странно. Будто бы она шла голая, или её платье было слишком уж коротким. Едва они устроились за баром, один из парней — в безрукавке и с усами по моде, предложил угостить Луче напитком. Она растерянно посмотрела на подругу и та кивнула, мол, наслаждайся мужским вниманием.       После одного напитка и пары весьма горячих танцев, Луче, кажется, захмелела и совсем потеряла бдительность. Пришла она в себя только от того, что чужой язык был у нее во рту, а усы раздражающей щеткой терлись о лицо. Её первый в жизни поцелуй отдавал алкоголем и дешевыми сигаретами. Парень, который, вроде назвал свое имя, но оно стерлось за огнями стробоскопов, увел её в "курилку" — так он назвал крохотный просвет между зданием клуба и соседним жилым домом. Луче еще подумала, как можно жить под грохочущую ночами музыку, от которой, наверное, дребезжат стекла в окнах, как руки парня заставили её свернуть эти размышления: он задрал её платье и полез туда, куда ему точно не следовало лезть.       — Что за... Что за хрень? Ты чё, мужик? — Недоумевающий голос парня сначала показался ей даже забавным. Вот сейчас он пошутит, какая случилась досадная ситуация и они посмеются. Вот сейчас. Но вместо этого он наотмашь ударил её по лицу, так что Луче отлетела и упала на грязный асфальт. — Пидор. Платье напялил. Я еще с этим целовался. Извращенец. Н-на, уродец!       Луче еще никогда не били. Может быть, отец пару раз шлепнул её, маленькую, по заднице за какие-нибудь провинности, но чужие люди никогда не тронули ее и пальцем. Может быть, если бы все было иначе, она бы знала, что делать теперь, когда тяжелые ботинки со всего маху били её в живот и по спине, пока она корчилась от боли на асфальте.       Когда парень решил, что с нее хватит, он зашел обратно в дверь клуба, бросив её там. Луче не знала, как сможет встать и найти Серену. Она не знала, как теперь ехать домой и что говорить родителям. Тело болело ужасно, но еще сильнее болело что-то, что внутри нее кричало, что ей ни в коем случае нельзя быть женщиной. Нельзя. Никогда. Серена нашла её минут через десять, или может, прошло больше, Луче не знала. Пока они пытались сделать что-то, чтобы привести её в порядок, подруга все время плакала, и причитала, что ей не стоило оставлять Луче наедине с ним, и вообще не стоило вести в клуб, и даже ехать в Милан. Но Луче говорила, что она была единственной, кто во всем здесь виноват.       Они вернулись домой последним поездом, всю дорогу проведя в напряженном молчании. в рюкзаке лежал сверток с грязным голубым платьем, туфлями и косматым париком, который она хотела выбросить, но Серена умоляла не делать этого. Дома было тихо. Родители уже спали, что ж, расспросы и казнь откладывались до завтра. Она провела в ванной остаток ночи, смывая с себя ужасный день, грязь, слезы.       Родителям она потом сказала, что взрослый парень пристал к подруге, и ей пришлось подраться. Кажется, она училась врать, потому что мать даже пожалела её и помогла обработать ссадины и синяки. Злосчастный сверток был засунут на дальнюю полку шкафа. Шли недели. Луче переучивалась называть себя "Лучо" даже внутренне, и пресекая в себе любые проявления женственности. Воспоминание о том вечере в клубе иногда возвращалось во снах зловещим напоминанием: недо-девушка по имени Луче не должна существовать, если он, Лучо, не хочет быть убитым за это однажды. Он ходил в церковь в три раза чаще прежнего, и молился теперь только о том, чтобы Господь послал ему успокоение и принятие: рожденный мужчиной, пусть найдет в себе мужество принимать себя им до конца.       В один из дней, когда оба родителя были на работе, он стал убирать комнату и разобрал шкаф, как матушка велела ему уже давно. Сердце глухо стукнуло о только поджившие ребра: в руках снова оказался пакет с платьем. Руки его задрожали, Лучо сел на пол. Бережно, как свою израненную душу, он вытащил вещи из пакета. Они все еще были в грязи, пахли клубом, табаком. Роняя крупные слезы, он надел парик на руку, взял расческу и провел по спутанным волосам. Луче была здесь. Ей захотелось привести вещи в порядок: она старательно вычистила платье, расчесала парик, и вместе с туфлями, на которых сломались оба каблука, разложила вещи на постели. Заплаканная, но полная надежды, она опустилась перед кроватью на колени и сложила руки в молебном жесте:              — Господи, если ты создал меня такой, то почему не посылаешь мне кого-то, кто смог бы мне помочь быть ей?...       И молчаливый Господь, кажется, впервые услышал её.

***

      — Я рассказала о тебе кое-кому. — Сказала Серена заговорщически тихо, когда они, после долгого перерыва встретились вне церкви. У Луче уже успело зажить лицо, но она всё же была полна сомнений, что готова получать новые синяки.       — Не уверена, что это хорошая идея.              — Это Томмазо Оттомано. Помнишь его? Они с родителями жили на нашей улице лет... Дай подумать... Семь назад?       Луче помнила. Томмазо был старше нее лет на пять или шесть, и уже закончил обучение, когда она училась в средней школе. У него всегда были какие-то странные прически, и, она слышала, что он уехал получать профессию парикмахера.       — Разве он в Крема?       — Да, вернулся. У него там, кажется, что-то не вышло, и домой он возвращаться то ли не хочет, то ли не может, живет у одного моего приятеля. И, знаешь, мне кажется, он тот, кто тебе бы подошел.       — Почему ты так решила? — Спросила Луче безрадостно.       — Он никогда не был таким, как все. — Подруга улыбнулась. — И после жизни в Милане разве можно чем-то таким удивить человека?       Она шла в кафе, где, как сказала Серена, он будет её ждать. Сглатывала нервно, вытирала влажные руки о джинсы, сто раз поправляла волосы. Она шла на встречу в своей обычной мужской одежде, и вряд ли что-то могло пойти не так, во всяком случае бить её сегодня было не за что. Но она не знала, как представила её Серена, и что помнил Томмазо. А вот она сама, оказывается, помнила его лицо довольно хорошо, и узнала его сразу, в парне, который сидел за плетеным столиком на уличной террасе, в темных очках. Она остановилась на другой стороне улицы, в последний раз стараясь надышаться. Парень казался безопасным. Странное слово, чтобы описать человека, но после Милана, ничего другое как будто было неважно. Его волосы торчали в стороны, но так будто бы было задумано. Он ведь парикмахер? Должен понимать в таком. Луче перешла улицу.       — Ты Томмазо? Я Луче... Лучо. — Она протянула руку для рукопожатия, как это бывает между парнями, но Томмазо медленно снял очки, и будто бы раздумывал, что делать с этой протянутой рукой. Она уже хотела её убрать, но он взял её, не пожимая, а поворачивая ладонью вниз, как женскую. Она опять разволновалась и забрала руку.       — Луче, красивое имя. Можно называть тебя так?       Она, кажется, покраснела вся до кончиков ушей. В первое мгновение захотелось бежать, куда глаза глядят, но она осталась.       — Или ты просто оговорился? — Улыбнулся парень, смягчая её неловкость. — Может, стоит присесть?       Луче опустилась на кресло за тем же столиком. Внутри неё шла борьба.       — Я... Я не знаю, что тебе сказала Серена...              — Сказала, что придет её особенная подруга. — Сказал Томмазо, и она опять вскинула взгляд. — Я и так вижу, что особенная. Но теперь еще больше хочу познакомиться с тобой. Только.. Как мне тебя называть, скажи?       — Лучо. Здесь пока так. — Сказала она после паузы. — Но, я просто хочу сказать, что я не извращенец, и не... — Бранное слово не шло на язык, — То есть, я и сама... сам не могу объяснить, что чувствую. И ты лучше сразу скажи мне, если это для тебя — уродство, потому что...       — Эй. Расслабься, ладно? Просто выдохни. Всё в порядке. Заказать кофе для тебя?

***

      — Обещай, что не будешь смеяться.       — Обещаю. Улыбаться можно?       — Тома!       — Всё-всё.       — Я просто... Я раньше не красилась сама. У Серены получалось красиво...       Она опасливо выглянула из-за дверного косяка. На ней было то платье и парик. Своим скудным запасом косметики она попыталась нанести макияж, но вышло, конечно, не так уж хорошо. Сердце колотилось от волнения. Это был первый раз, когда Томмазо был у нее дома — родителей не было, и она решилась позвать его — и первый раз, когда она была перед ним "в образе". Это было их четвертая встреча.       — Значит, это и есть моя Луче? — Сказал Тома, улыбаясь. — Повернись?       Она медленно повернулась вокруг себя, приподнимаясь на носочки босых ног. Увы, туфли были безнадежно испорчены.       — Я не думаю, что это она. То есть... Не думаю, что этот образ — то, что я чувствую. — Луче отчего-то захотелось умыться и снять парик. — Это как будто бы "слишком", да? Томмазо выглядел довольным. Он пожал плечами.       — У тебя такие красивые волосы. Я бы снял с тебя это. — Он показал на свои волосы, имея в виду её парик. Луче кивнула. Она стянула белый парик, и ей стало еще более неловко.       — Нет, я это уберу. — Она вышла из комнаты быстрым шагом, и скрылась в ванной. Она вернулась в простой рубашке и штанах, умытая, с покрасневшим от трения лицом. — Глупая была идея, извини.       — Иди ко мне.       Она опустилась рядом с ним на свою кровать. Смотреть ему в глаза было стыдно. Ей захотелось быть женщиной для него, но платье, парик и помада совсем не подходили под это. А как быть женщиной без этого, она понятия не имела. Она почувствовала, как он осторожно касается её волос, гладит, расправляет те пряди, что примялись.       — Ты очень красивая. — Тихо сказал Томмазо. Она распахнула глаза. — Знаешь, люди тратят жизни на то, чтобы понять, кто они, но из-за этого будто бы и не живут вовсе.       Они сидели так, что почти касались друг друга коленями. Впервые так близко. И его руки все еще трогали её, теперь за ухо и шею. Не было ничего более естественного в том, что губ коснулись его губы. Он целовал её и называл красивой... Кажется, она готова была расплакаться от счастья.       Поцелуи были хороши, пока не стали более горячими, и опасными. Кажется, она немного напугала и Томмазо, когда отползла от него подальше и подобрала колени, когда он прижал её к себе потеснее.       — Я не трогаю. Не трогаю. — Он примирительно выставил открытые ладони, и выглядел виноватым. Она тоже.       — Я еще... Ни с кем. — Она проговорила, едва шевеля губами. — Это не из-за тебя. Мне... Так жаль...       — Луче... — Он не двигался, но руки протянул к ней ладонями вверх, подзывая назад. — Можно просто обнять?       Она приблизилась. Прижалась.       — Меня скоро выселят. — Невесело усмехнулся Томмазо, желая переменить тему. Луче подняла голову.              — Почему?       — Думаю, я исчерпал терпение моего добродетельного приятеля. У вас случайно нет свободной комнаты?       — Нет. Но ведь можно снять что-то, да? Я видела много объявлений. Можно что-то подешевле, на окраине...       — Я так и не нашел работу. — горько сказал Тома и опять погладил её по волосам. — Так что, кажется, буду ночевать на лавке в парке.       Она встала, подошла к шкафу. Слишком решительно, хотя, наверное, ей стоило бы подумать об этом больше. Деньги со дня рождения все еще были в том конверте, который ей вручил отец.       — Вот. — Она протянула конверт Томмазо. — Здесь около двадцати двух тысяч. Немного, но на месяц аренды, может, хватит?       — Откуда столько?       — Просто... Мои сбережения. И, пожалуйста, не говори, что тебе не нужно. Я не хочу, чтобы ты спал на лавке.       Он поцеловал её снова. Её парень.

***

      Квартира была и правда далеко от центра и от дома Луче — пришлось ехать на новоселье на автобусе. Но все же, это была квартира, а не комната. Гостиная с раскладным диваном и черно-белым телевизором, ванная и кухня. Все вместе - чуть больше одной комнаты Луче в доме родителей. Но она бы осталась тут, потому что это теперь его дом.       — Я отдам тебе деньги, как только заработаю, — Сказал Томмазо, глядя, как она ходит по крошечной квартирке.       — Всё в порядке. Они послужили хорошему делу.       — На квартиру ушло немного меньше. — Он понизил голос. — Я купил кое-что для тебя.       Подарок? Она покрылась мурашками. Тома принес в пакете что-то черное. тканевое. Платье? Она посмотрела ему в глаза, и вся задрожала.       — Примеришь для меня? Я надеюсь, что угадал с размером.       Переодевалась в маленькой ванной. Это и правда было платье. Не такое праздничное, как то, голубое. Струящееся, черное, без рукавов. Оно не подчеркивало талию, и не делало акцента на плоской груди. Атласная ткань холодила кожу, или почему еще она была вся в мурашках? Она вышла к нему, не поднимаясь на цыпочки, но мягкой походкой, разрумянившаяся. Томмазо не смотрел — любовался. Он подошел к ней ближе, отодвинул с ушей отросшие немного волосы и прицепил к мочкам колечки-клипсы.       — Не настоящие, конечно. И не золотые. Если захочешь, я тебе потом проколю. Я умею.       — Спа...сибо. — Выдавила из себя Луче, смущенная, но счастливая. — Такое красивое платье.       — Я не знаю, какое ты хотела, когда говорила, что то — не совсем подходит...       — Это — подходит.       Она сама притянула его лицо для поцелуя, чувствуя себя собой, как никогда до этого. Благодарность и нежность, которые переполняли её, просто нужно было деть куда-то, и она целовала его снова, и снова, цеплялась руками за шею, трогала его плечи. Она была так ужасно влюблена. Томмазо касался её осторожно, будто бы еще помнил, как она сбежала из объятий в прошлый раз, так что она решилась сказать ему сама:       — Ты ведь знаешь, что увидишь под этим платьем?...       — Догадываюсь.       — Поможешь снять?       — Не страшно? — уточнил Тома, расстегивая длинный замочек.       — Очень страшно. — Сказала она, подставляясь. — Но я хочу.

***

      Был уже вечер, и последний автобус в сторону дома уходил через полчаса. Но вряд ли она думала об этом, когда оказалась перед ним почти что голая, в одном белье. В кружевных трусиках, одолженных у Серены, которые, конечно, шли в комплекте с горой советов по поводу потери невинности: ни единого лишнего волоска на теле, чистая и вкусно пахнущая снаружи и внутри. Но вот с тем, чтобы быть эротичной, точно были проблемы, потому что уверенность в себе таяла на глазах.       — Ладно, может быть, о таком я не мог догадаться, — с неловкость пошутил Томмазо, имея в виду бельё, конечно же. Она совсем смутилась.       — В журналах это выглядит... Так соблазнительно. А я теперь чувствуя себя так глупо...       — Луче... Моя малышка...       Он обнял её и опять целовал, пока раздевал совсем, и снимал последнее с себя. Ну вот, и никаких секретов больше... Её аккуратный небольшой член напряженно стоял внизу живота, больше от паники, чем от возбуждения, и она спрятала лицо у него на плече, носом зарываясь во впадинку ключицы, когда он накрыл член рукой и немного сжал.       — Так приятно? — Спросил он куда-то в её волосы. Она неопределенно что-то пробормотала. — Что скажешь, если мы с тобой ляжем?       — У меня там в сумке есть... Крем.

***

      Принимать его было мучительно стыдно. Быть такой открытой, с разведенными коленями, беззащитной плоской грудью, и знать, что он абсолютно точно её рассматривал, когда медленно погружался внутрь. Серена говорила, что будет больно, но она чувствовала только давление и пульсирующее натяжение. Дышала тихонечко, боясь, что он может в любой момент перестать, оставить её и сказать, что все это — большая ошибка. Трогала его грудь тонкими пальцами.       — Тебе хорошо?       Она часто покивала. Хорошо было, пусть не физически, но внутри, в душе — от того, что он с ней, что она любила его теперь как настоящая женщина, хотя и понятия не имела, как это. Даже когда он задвигался внутри, и волнами сперва разошлась легкая боль, а возбуждение, кажется совсем ушло, смотрела на него огромными глазами, и шептала: "Хорошо, мне так с тобой хорошо." Он лег, закрыв её собой, обжигая дыханием и целуя. И она питалась его теплом, обнимала за плечи, за влажную от испарины спину. Захныкала, когда он стал двигаться в ней быстрее, сжимала коленями его бедра. Чувствовала, как он дрожал, достигнув своего удовольствия, и была такой гордой из-за этого.       Они лежали там до глубокой ночи, прижавшись, голые, на неразложенном диване. Гладили друг друга и целовались.       Оставим их в этом моменте.       Когда они еще не знали, что мать Луче уже нашла пакет с платьем и париком в ее шкафу, устроила истерику её отцу, и молилась всю ночь, не смыкая глаз, ища у Господа прощения для сына, но так и не сумев его найти. А следующим утром, когда Луче вернется домой, она отхлещет её этим париком, даст ей час на сборы, обозвав всеми на свете ругательствами, будто она вовсе не богобоязненная христианка, а перед ней — не её сын, а какой-то выродок, и выставит из дома, униженную и сотрясающуюся в рыданиях. И она вернется к Томмазо, чтобы прорыдать на его плече до конца дня. А в воскресенье узнает, что в родной церкви, где она пела в хоре с малолетства — для нее тоже больше нет места, и нужно теперь что-то делать с её верой, и с её жизнью.       Всё это будет чуть позже. А пока она шептала ему, что ей было безумно хорошо с ним, и ничуть не лукавила.

FIN