Королева, которая не хочет умирать

      Эмма сидела рядом с Визерисом, стараясь сохранять улыбку на лице. Музыка лилась плавно, звеня серебряными переливами арф и флейт, а её дочь, сияя в свете сотен свечей, кружилась в танце с мужем. Она смотрела на дочь, и сердце её сжималось от странного смешения радости и грусти. Платье её струилось серебряным светом — шелк спадал мягкими волнами, как лунный отблеск на воде. Каждый шаг дочери заставлял ткань переливаться, будто живое пламя шевелилось в складках. В косы вплели нити из серебра и рубинов, и при свете свечей они мерцали, будто угли под дыханием дракона. Казалось, сам зал дышал вместе с ними — то замедляясь, то ускоряясь, подстраиваясь под ритм нового союза.       Для Эммы это был долгий месяц, изматывающий и тревожный, словно каждый день она ступала по острию клинка. Столько споров, столько ссор и недосказанностей. Казалось, они с Визерисом успели поседеть, хотя седина в семье драконов всегда скрывалась под белыми, словно лунный свет, волосами. И всё же уставшие глаза выдавали их больше, чем пряди.       Брачный контракт переписывали раз за разом. Дюжина свитков, испещрённых поправками и пометами, лежала в её памяти тяжёлым грузом. Каждая строчка была спором, каждое слово — торгом. Оливар Мартелл, слишком горячий для столь хрупкого равновесия, явился заранее, и с того самого дня Эмма ощущала, как нить соглашения грозила оборваться. Он требовал новых условий, спорил с каждым, кто сидел за столом переговоров. Казалось, вся неделя пройдёт в бесконечных распрях, и свадьба так и останется под угрозой.       Но в ситуацию вмешался Кворен. Молодой принц оказался мудрее своего отца и, словно мост между двумя берегами, смог удержать шаткий союз от разрушения. Он убеждал отца, уговаривал короля, и постепенно, шаг за шагом, гневные слова облекались в форму согласия.       Эмма вспоминала заседания за длинным столом в тронном зале, где бесконечные препирательства сливались в гул голосов и давили ей на виски. Сколько же раз она думала, что политика — самое жестокое наказание для сердца, ищущего покоя.       В конце концов уступили одной просьбе принца Оливара: все дети Рейниры и Кворена должны были носить имя отца, и лишь первенец, невзирая на пол, взойдя на трон, примет имя Таргариен. Второй ребёнок, невзирая на пол, станет наследником Дорна. Достигнув четырнадцати лет, ребенок должен будет отправиться в Дорн, чтобы учиться править. Эмма видела, как эта уступка давалась мужу. Визерис не мог скрыть, как боится потерять силу их династии. Он настоял: только первенец получит яйцо дракона. Остальные дети смогут быть связаны с драконами лишь в том случае, если останутся в роду и примут имя Таргариенов. Его голос звучал твёрдо, и никакие доводы Оливара о несправедливости не могли поколебать его.       Но теперь, когда клятвы были произнесены, а молодожёны принимали поздравления, впервые за долгие недели она позволила себе выдохнуть. Ничего страшного не произошло, свадьба текла своим чередом, словно река, наконец вышедшая на простор после бурных порогов.       Хотя, разумеется, и без курьёзов не обошлось. Лорд Тирелл, перепивший вина, решил громко спорить с лордом Хайтауэром, и весь зал некоторое время наблюдал за этой странной парочкой. Эмма только покачала головой: если это — самая страшная беда вечера, то они могут считать себя везунчиками.       Она оглядывала зал и думала: действительно ли весь Вестерос собрался здесь? Почти все великие дома направили своих людей, почти все… но пустые места всё же были. Старки, как всегда, вежливо отказались, отправив лишь подарок. Железные острова и вовсе проигнорировали. Не приехали и Веларионы, и это отсутствие резало Эмму особенно остро. Корлис не простил, и, казалось, это молчаливое упрямство ещё долго будет лежать тенью между ними.       Она вспомнила, что Визерис даже отправил приглашение леди Ройс. Но ответа не пришло. От Деймона можно было ожидать равнодушного молчания, но Рея всегда отвечала. Это молчание тревожило сильнее, чем шумные ссоры.       Эмма посмотрела на Визериса. На лице лежала улыбка облегчения, однако в глазах притаилась тень изнурения. Она наклонилась ближе и тихо сказала:       — Не верится, что всё наконец случилось. Теперь мы можем отдохнуть.       Муж посмотрел на неё и усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем веселья.       — Обычно после таких слов всё только начинается, — пробормотал он, и она поняла, что в его сердце всё ещё живёт тревога.       Музыка сменила ритм. Он поднялся и протянул ей руку.       — Пойдём. Потанцуем.       Эмма улыбнулась, но тут же нахмурилась, напомнив:       — Твои новые раны… тебе не стоит напрягаться.       — Не тревожься, любовь моя, — ответил он с мягкой теплотой. — Я всё ещё умею кружиться в танце.       Она вложила руку в его ладонь и позволила поднять себя. Их шаги слились с музыкой, с голосами, с дыханием огромного зала. И, когда они закружились, всё остальное — споры, договоры, тревоги — на мгновение исчезло. Остались только он и она, их дочь, которая начинала новую жизнь, и надежда, что хотя бы эту ночь судьба подарит им безмятежной.