Королева, которая не хочет умирать

      Эмма склонилась над мужем, осторожно снимая пропитанные повязки. Запах ударил сразу, терпкий и гнилой, словно кто-то принёс в покои кусок тухлого мяса. Она всегда старалась не морщиться — для него, ради его покоя, — но сегодня не выдержала. Ноздри сами скривились, и Эмма поймала на себе его взгляд: усталый и недовольный.       — Я просил, чтобы этим занимался сам Меллос, — произнёс Визерис сухо, но с оттенком горькой иронии.       — Мне не сложно заниматься этим, — тихо отозвалась она, аккуратно снимая остатки льняной ткани. — Ты снова расчесал. Я меняю повязки ежедневно, и всё же они не заживают. Каждый раз больше гноя, больше крови. Я не знаю, как остановить это… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.       Антибиотики. Слово вспыхнуло в памяти, как чужое, нелепое, будто из другого мира. Здесь помогут только они. Если бы Эмма только знала, как их приготовить… если бы могла вырастить в этой гнилой сырости не лекарственные травы, а плесень, которая спасает жизни. Но всё это — лишь знание без применения. Она умела слишком мало.       — Эймма, — начал он, будто желая отвлечь, — ты слышала о Деймоне?       Королева подняла глаза, не сразу уловив смысл.       — После моего письма он всё же покинул Рунный Камень, — продолжил муж. — Но, вместо того чтобы явиться в столицу, отправился на Дрифтмарк.       В его голосе звучало раздражение. Эмма молча смочила ткань в настое и осторожно вытерла края раны. Кожа вокруг покраснела, вздулась, и вся её душа сжималась от страха: это не просто царапины. Это гниение.       — Он никогда не умел повиноваться, — сказала она наконец. — Даже брату-королю. Но зачем ему Дрифтмарк?       — Будут вместе с Корлисом пить и изливать свои обиды на короля, — Визерис усмехнулся безрадостно.       Она промолчала. Упоминание об обидах тревожило не меньше, чем сама гниль его ран.       — Должность мастера над кораблями до сих пор пуста, — неожиданно сменил тему муж. — Я решил, что хватит ждать Корлиса. Я приглашу Тайленда Ланнистера.       Она вскинула взгляд.       — Ланнистера? — переспросила Эмма. — Не считаешь, что он слишком молод для этой должности?       — Мы должны помнить обо всех регионах, — отрезал он. — Запад богат и силён. Если Корлис считает себя слишком гордым, чтобы вернуться — мы обойдёмся без него.       Королева не ответила сразу. Лишь выжала ткань и осторожно прижала её к воспалённой ране. Визерис поморщился, и из глубины раны выступил новый поток гноя. Эмма отвела взгляд, чтобы не выдать своего состояния.       — Тебе больно? — спросила она, хотя знала ответ.       — Я король, — резко произнёс он. — Боль — то малое, что я обязан вынести. Эмме хотелось сказать многое, но она лишь плотно прижала ткань, заставляя гной выйти.       Меллос, до того тихо державшийся в стороне, подошёл ближе. Его руки дрожали — то ли от старости, то ли от нервов.       — Мой король, моя королева, — пробормотал он, — я предлагаю использовать пиявок. Они помогут вытянуть дурную кровь и очистят тело.       Эмма резко выпрямилась.       — Пиявок? — повторила, не скрывая презрения. — То лишь усугубит воспаление. Рана открыта, и пиявки могут занести в неё ещё большую заразу.       — Это испытанное средство, — настаивал он. — В Цитадели испокон веков…       — В Цитадели, — перебила королева, — должны быть люди, которые знают больше, чем вы. Я напишу туда письмо и потребую прислать лекарей.       Визерис тяжело вздохнул.       — Эймма, оставь, — произнёс он, устало опуская голову на подушку. — Пусть мейстер занимается моими ранами. Это его дело.       Она посмотрела на него и почувствовала, как в ней поднимается гнев.       — Я требую, чтобы в столицу прибыли другие лекари, — сказала Эмма холодно. — Мейстер Меллос может их встретить и посвятить в суть дела.       Визерис криво усмехнулся.       — Ты слишком сурова, жена.       — Я слишком боюсь, — ответила она прямо.       В покоях повисла тишина, прерываемая лишь её движениями: она промывала раны, перевязывала, морщилась от невыносимого запаха.       — Ты переживаешь слишком много, — тихо сказал он после паузы.       Эмма подняла голову, и их взгляды встретились.       — А ты слишком мало, — прошептала она. — Ты думаешь о Корлисе, о Ланнистерах, о своём брате… но не о том, что твой собственный организм предаёт тебя каждый день.       Он усмехнулся, но в глазах мелькнула боль.       — Это и есть бремя правителя, Эймма, — сказал он спокойно. — Я должен думать обо всём. Даже когда тело разлагается.       Эмма замерла, держа в руках последнюю чистую повязку. Его слова ударили сильнее, чем запах гноя.       Разлагается. Он сам это сказал. Без страха, без жалости. Как будто уже смирился.       Она перевязала его раны и села рядом. Взгляд был устремлён в окно, где сгущались сумерки. В груди копилась тревога, глухая и безысходная.       Я должна узнать больше, решила Эмма. Я напишу в Цитадель. Я добуду ответы. Пусть даже это станет моим собственным бременем.       Визерис закрыл глаза, будто желая забыться. Она положила ладонь на его руку и почувствовала под кожей слабый, горячий пульс. Он был ещё жив. Пока воспаление лишь на локальном уровне. Но как долго?       Молчание снова опустилось на них, и в нём Эмма слышала только собственное сердце — стучащее от страха и тревоги.