Вспоминая тебя

Луна висела в чёрном провале неба — слишком близкая, слишком круглая. Как зрачок огромного существа, прильнувшего к замочной скважине. По спине пробежала странная вибрация: не страх, а глубинное узнавание. То самое чувство, когда смотришь в зеркало в полной темноте и вдруг понимаешь — отражение движется чуть иначе, чем ты. Свет лился в щель густым молочным потоком, наполненным звёздной пылью — не простой пылью, а космической взвесью, остатками светил, растёртых в серебристый порошок. Линч прищурился, но свет уже проникал под веки, вытесняя сон. Он проснулся от его прикосновения. Бледные блики ползли по потолку, вычерчивая узоры, которых не могло быть. Провёл рукой по лицу — пальцы встретили невидимые пылинки воспоминаний, оставшиеся на коже, как следы давно высохших слёз. Лунный клинок просачивался сквозь неплотный шов между шторами, вплетая серебряные нити в ткань тьмы. Линч замер, осознав, что затаил дыхание. В груди застыло что-то острое и хрупкое — как первый глоток зимнего воздуха. Этот свет нашёл единственную щель, будто сама судьба оставила здесь лазейку между мирами. Раньше на этом окне висел тюль. Дешёвый, с вытянутыми петлями. В полнолуние он превращал комнату в камеру-обскуру, где каждый предмет отбрасывал двойную тень — чёткую и размытую. Линч часто лежал так, наблюдая, как пылинки в луче становятся звёздами, а звёзды — просто пылью. Но теперь тюля не было. А луна, настойчивая, как неотвязная мысль, всё равно находила путь. Он поднял руку, и свет обнял его ладонь. Холодное, почти осязаемое прикосновение. Между пальцев скользнуло что-то шёлковое. Не настоящее — лишь мышечная память, эхо того, что когда-то было здесь. Белые пряди, прохладные, как сам лунный свет. Он сжал кулак, но пустота жгла сильнее любого прикосновения. Пальцы сами разжались, выпуская невесомый мираж. Он помнил это ощущение — не тёплое, не живое, но и не ледяное. Просто прохладное, как лунный свет на подоконнике зимней ночью. Не человека. Просто образ. Что-то лёгкое, что когда-то проскальзывало между его пальцев, как струйка воды или прядь волос, упавшая со лба. Теперь этого не существовало — лишь память кожи, цеплявшаяся за призрачные ощущения. Линч резко дёрнул шнур. Шторы сомкнулись с шорохом, похоронив щель и вместе с ней — что-то важное. За окном город спал, покорённый серебряной царицей ночи. Крыши блестели, как спина огромного зверя, улицы тонули в молочном тумане. Даже фонари, обычно яростные, теперь стыдливо потупили свои жёлтые глаза. — Довольно, — прошептал он в темноту. Слова повисли в воздухе, как паутина. Он перевернулся на бок, прижав ладони к груди, и закрыл глаза. Где-то за стеной заскрипели трубы, завыл ветер в водосточной трубе — но это уже не имело значения. Сознание медленно погружалось в тёмные воды, унося с собой последнее ощущение — пальцы, разжимающиеся в пустоте, выпуская те самые белые нити, что когда-то были реальными. Как перегоревшая лампочка в империи лунного света.