Сансара

Делай вопреки, делай от руки

Мир переверни, небо опрокинь

В каждом наброске, в каждом черновике

Учитель продолжается в своём ученике

Всю мою жизнь я иду ко дну

Всю мою жизнь я искал любовь, чтобы любить одну

Они сказали, нас поздно спасать и поздно лечить

Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы

Заявление на столе. Просто подпиши и отнеси Александру Павловичу, ничего же сложного, в самом-то деле. Но Сергей медлит. Смотрит на лист, словно тот может дать ответы на все вопросы бытия, вздыхает и убирает его в ящик. Последние полгода он как будто сам не свой: работа приносит один дискомфорт, ничего не радует, жизнь застыла, словно желе. Сергей чувствует себя медузой. Ему кажется, что он перерос должность директора музея, да и Пашка Пестель давно зовёт его в частную галерею на повышенную зарплату и непыльную вроде бы работу. Сергей сам не знает, почему до сих пор не согласился. Он отдал этому месту пять лет жизни, он уверен, что пора сделать следующий шаг, но отчего-то не решается. Да ещё и выставка эта дурацкая на носу. В честь двухсотлетия восстания декабристов в музее решено выставить экспозицию, посвященную этой трагической странице в российской истории, и организацией Сергей занимается лично. Планировали прибыть иностранные гости: китайцы, сербы, белорусы и почему-то поляки. Что поляки забыли в нашей стране, Сергей не знал и знать не хотел, не его это дело. Знал он только то, что в последнее время его одолели странные сны: вот он в мундире пьёт шампанское, вот человек, очень похожий на Пестеля, зачем-то бьёт фарфоровое блюдце, вот он смотрит на молодого человека, сидящего на тахте, и сердце его пускается в галоп; картинки сменяют друг друга, и он видит свою смерть, видит со стороны, как бы паря над местом казни. Смерть страшная и жестокая, но почему-то в этот момент ему страшно и больно не за себя, а за другого человека, которого в его снах все больше. И Сергей просыпался, задыхаясь, и списывал все на усталость, на эту дурацкую выставку, на выгорание, в конце-то концов. Должно же быть этой чертовщине логичное объяснение? Логичное объяснение летит в тартарары, когда в их музей на выставку приходит новый экскурсовод. Его зовут Михаил, фамилия у него такая смешная, двойная: Бестужев-Рюмин. Сергей бы посмеялся над иронией, что не ему одному теперь мучиться и быть Муравьевым-Апостолом, но судьба та ещё сука: он смотрит в глаза парня напротив него, и знает, что видел эти глаза в своих снах. Обладатель этих глаз во сне шагнул за ним на эшафот, а теперь стоит напротив, засунув руки в карманы, и пристально его разглядывает, чуть хмурясь и кусая губы. Сергей уже начал думать, что он сошёл с ума. Он пытался избегать Михаила (который просит звать его просто Мишей) всеми возможными способами, желая просто дотянуть до выходных и напиться ("Выпью шампанского и застрелюсь" - мрачно думал он, пока писал своему старому товарищу Сергею Трубецкому о встрече. Благо, тот был в городе, но в последнее время вел себя как-то загадочно и странно, и у Сергея наконец появился повод выпытать у друга причину таких изменений).

***

Было уже за полночь, на столе стояли две пустые бутылки шампанского, а в бутылке виски осталась половина. Оба Сергея были уже почти в хлам, но кого это волновало? И в какой-то момент Муравьев-Апостол не выдерживает, рассказывает о снах, которые его мучают, и натыкается на усмешку на лице напротив. - Весело тебе, блин? Я спать не могу, мне все эти глаза снятся, черт бы их подрал. - Да я не смеюсь, Серёж, я в каком-то смысле был на твоём месте примерно месяц назад. Сергей не понимает. Трубецкой же вздыхает, наливает себе ещё и говорит: - Я познакомился с человеком, от одного взгляда на которого я как будто все о нем узнал, как будто я знал это, но забыл. После того, как мы встретились, я не хочу его отпускать, потому что однажды мы уже разлучились, и я не хочу повторять эту ошибку, понимаешь? Сергей нихера не понимает из этого странного монолога и мотает головой, напоминая себе в этот момент нерадивого телёнка. Трубецкой снова вздохнул. - Кондратий говорит, что мы помним друг друга, потому что раньше были связаны, как родственные души, знаешь? - Его зовут Кондратий? Ебать, Серёг, кто в здравом уме додумался так ребёнка назвать. Трубецкой смотрит на него так сурово, что если бы взглядом можно было убить, в Сергее уже бы зияло с десяток дырок. - Ладно-ладно, молчу я, молчу. Так что там твой Кондратий? - Суть в том, что это странно, но мы реально как будто все друг про друга знаем. И может, у тебя та же ситуация с этим Мишей? - Ему нравится, когда его называют Мишель, - выпалил Сергей, не думая, и застыл, переваривая сказанное. Откуда он это знал? Почему он так сказал? Услужливая память тут же подкидывает эпизоды из снов: вот они сидят рядом в каком-то дворике, Сергей играет на музыкальном инструменте, похожем на пианино, Миша сидит рядом вполоборота и смотрит так, как никто никогда ни до, ни после на Сергея не смотрел; а дальше дело совсем дрянь, потому что следующие фрагменты ну никуда не годятся - растрепанный Миша в его объятиях, губы припухшие от поцелуев, и блеск его тёмных глаз в свете свечей. Сергей зовёт его "Мишель" с такой нежностью в голосе, что у настоящего пьяного Сергея начинает ныть сердце и стучать в висках. Трубецкой, впрочем, каким-то образом считывает все изменения настроения своего друга и тихо говорит: - Попробуй с ним поговорить. Хуже-то не будет. - Ага, он мне либо вмажет, либо в дурку сдаст. Куда уж хуже.

***

Поговорить, впрочем, не удаётся - получается лишь переброситься парой фраз по работе, но Миша каждый раз смотрит на него ТАК пронзительно, словно пытается прочесть мысли, и Сергея это немного пугает. Он не мог отрицать тот факт, что его тянет к Мише как магнитом, как и не мог объяснить причину этого притяжения, просто где-то в глубине души он знал, что им лучше вдвоём, чем порознь, что порознь они уже были, и им не понравилось. Но чем ближе выставка, тем больше у них дел, и Сергей откладывает разговоры на потом. Потом происходит открытие, гости снуют туда-сюда, да Сергей и сам ходит между экспонатами, проверяя, все ли в порядке. Вот мундиры Семеновского полка, он носил такой же во сне; вот письма, которыми обменивались заговорщики - одно из писем почему-то привлекает Сергея больше других: оно написано таким ровным убористым почерком и начинается поэтично, со слов "Душа моя". Сергея сразу отбрасывает во флешбеки: так его называл только один человек. Сам Мишель (Сергей мысленно продолжает прямо называть его мысленно именно так и никак иначе) стоял на противоположном конце комнаты, и активно жестикулируя, что-то рассказывал полякам, улыбаясь им так светло и солнечно, что Сергей ощутил не к месту накатившую ревность. Как будто он вообще имел право на какие-то чувства к этому человеку! От злости и бессилия ему захотелось снова напиться и забыться. А лучше уволиться к чертям собачьим и переехать куда-нибудь на юг, подальше от всего этого безобразия. Он и сам не понял, как ноги понесли его прочь, в коридор, как кровь гудящая в ушах, заглушала звук любых мыслей и тихий шелест шагов у него за спиной. - Сергей? С тобой все в порядке? - ну конечно, это был Миша, кто ещё это может быть! Сергею хотелось от бессилия что-то разбить, например, блюдце, по примеру Паши Пестеля из его снов. - Всё... Нормально, да. Я в норме, - голос хрипел и звуки давались с трудом. Он смотрел в пол, не в силах поднять на него взгляда, ему было страшно настолько, что казалось, что сердце вот-вот откажет. - Выглядишь паршиво, - вынес вердикт голос из снов, и тёплые пальцы вдруг коснулись его руки в поддерживающем жесте. Сергей несмело поднял голову и ощутил себя так, словно его засасывает в омут: что там Трубецкой говорил о том, что узнал человека по взгляду? Сергей, пожалуй, мог бы вечность смотреть в эти глаза напротив, и он, набравшись смелости, словно перед прыжком в пропасть, выпаливает на одном дыхании: - Ты мне снишься. Не подумай ничего, пожалуйста, я не извращенец! Мне снятся наши дни как будто из другой жизни, из другой эпохи, где мы... -...погибаем? - закончил за него Миша и после секундной паузы добавляет. - Я знаю, мне тоже они снятся. Я как будто знаю тебя всю свою жизнь, ты звал меня Мишелем, я тебя Сержем на французский манер, и... -...мы были друг у друга, - теперь уже его очередь севшим голосом заканчивать за него фразы, а потом он не выдерживает и привлекает его к себе, заключая его в крепкие объятия. И в этот момент все становится вдруг так правильно, так хорошо, вся тревога уходит, и остаётся только Миша в его руках, только его дыхание куда-то в ворот рубашки, только их синхронно дрожащие руки и голоса. - Сбежим отсюда? Думаю, они и без нас справятся. Миша кивает, и они ведут себя как школьники, сбежавшие с уроков: крадутся, прячутся по углам, смеются и, наверное, со стороны выглядят совсем сумасшедшими, но им плевать. В этот же вечер Серж целует своего Мишеля, словно наверстывая последние двести лет разлуки, обещая себе, что этот шанс они точно не упустят. Шанс на свободу и любовь.

Тысяча меня до меня, и после меня будет

Тысяча меня, и в тысячах не меня, тысяча меня

И мы снова вдребезги, и нас не починить

Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы